От закона стоимости к закону потребительной стоимости

Во-первых, это индивидуальная собственность на продукт труда, базирующаяся на коллективной общей собственности, предполагающей общее (совместное) владение землей и средствами производства. Индивидуальная собственность в данном случае вовсе не означает частную, а восстанавливает личную собственность на базе кооперации и общего владения землей.

На данном уровне, с одной стороны, часть общих результатов труда превращается в личную собственность, то есть индивидуализируется. С другой стороны, через данную форму (уровень) непосредственный производитель присваивает продукт как результат труда, необходимый для удовлетворения его индивидуальных потребностей (то есть индивидуального потребления, а не для коллективного).

В условиях господства частной собственности данный уровень представляет собой собственность работника на свою способность к труду, то есть товар «рабочая сила». Владелец этого товара получает результатов труда лишь столько, сколько необходимо для воспроизводства его рабочей силы.

Во-вторых, в условиях обобществленного производства каждый работник выступает как член определенного трудового коллектива и как со-хозяин средств производства, поэтому, внося своим трудом вклад в прибавочный продукт, создаваемый на предприятии, он имеет право претендовать на часть этого продукта. Данное право может быть реализовано либо через отчуждение части этого продукта (например, в денежном эквиваленте) в личное потребление работника, либо произведенный на этом уровне прибавочный продукт реализуется через услуги коллективного пользования, удовлетворяющие различные социальные потребности людей (например, базы и дома отдыха организации, санатории, поликлиники и больницы, спортивно-оздоровительные комплексы, детские сады и т.п.).

Между тем, разные организации и предприятия в силу различных объективных причин могут иметь разные возможности для реализации социальных потребностей своих работников. Отсюда и в силу наличия специфических общественных потребностей и интересов необходимо выделение третьего уровня.

На третьем уровне каждый выступает со-собственником (совладельцем, со-хозяином) средств производства, принадлежащих всему обществу. Предпосылкой индивидуализации общественной собственности как собственности каждого выступает их создание и использование всеми членами общества в их трудовой деятельности. Такая персонификация не предполагает их отчуждения отдельным индивидом, в то же время структура общественной собственности не может не включать в себя отношения отдельного индивида как со-хозяина общественного достояния.

Данный уровень представлен общественными благами (обеспечение обороноспособности, охрана порядка, фундаментальная наука, образование, культура и т.п.), которые обладают свойствами, позволяющими говорить об общественной собственности в сфере их функционирования. Во-первых, это неисключаемость, когда практически нет ограничения в доступе к данному благу. Во-вторых, это несоперничество в потреблении, когда увеличение количества потребителей данного блага не только не снижает полезность для каждого из них, но и не требует дополнительных издержек при предоставлении данного блага. Возникает ситуация, когда увеличение числа потребителей лишь увеличивает общественную полезность данного блага. Поэтому 1 законы товарного обмена перестают действовать в данной сфере, а их производство в частном секторе экономики на основе частной формы собственности становится невозможным. В связи с этим данную функцию вынуждено брать на себя государство как единственная централизованная в масштабах всего общества организация, способная обслужить достигнутый в ходе социально-экономического прогресса уровень развития обобществления труда и производства.

Осуществить эти меры — значит выполнить заветы Великой Октябрьской социалистической революции.

Сделать всех трудящихся, граждан хозяевами страны, своего производства, не допускать отчуждения народа от собственности на средства производства и землю, передать заводы рабочим, землю и сельскохозяйственные предприятия — крестьянам, стало общим требованием трудящихся классов.

За этим стояли и стоят действительные интересы людей труда, их желание получить заводы и фабрики в собственные руки, самим распоряжаться результатами своего труда, участвовать в управлении производством.

Рабочие в СССР в предшествующий перестройке период понимали, что они еще далеки от того, чтобы чувствовать себя хозяевами. По данным социологического опроса, например, хозяевами производства чувствовали себя около 18% опрошенных рабочих. В их числе чувствовали себя хозяевами на рабочем месте — 80%, на участке — 60%, в цехе — 40%, на предприятии — меньше 10% [134].

Правда, не все из рабочих понимают, зачем им нужна собственность на средства производства, надо ли им быть хозяевами производства. Отношение собственности в его непосредственном смысле, то есть как отношение человека к условиям своего труда как к своим собственным, принадлежащим не кому-нибудь, а ему, в последний период существования СССР настолько обезличилось, что стали говорить о какой-то «ничейной» собственности, что она ничего не дает. Но «ничейной» собственности не бывает, она всегда кому-то принадлежит, кому-то служит, кому-то дает возможность обогащаться, а кому-то, наоборот, приносит бедность.

Мы думали, говорил от имени рабочих-литейщиков Ростсельмаша В. Антохин, что нам нечего терять. Рабочие не лезли в политику, не ходили на митинги, они стояли у станка, тянули свою рабочую лямку. Но теперь они прозревают: до каких пор, спрашивают они, будут нас грабить господа? Откуда они на нашу голову взялись? Ведь если есть господа, значит есть и холопы. Мы еще посмотрим, что зима покажет. Насидимся в холоде да голоде — возьмем водопроводные трубы, что потолще, и пойдем рихтовать их об тех, кто нас обдирает как липку. Все наши беды, пишут рабочие Белорецкого металлургического комбината, связаны с тем, что рабочий класс не стал хозяином заводов и фабрик, земли и средств производства, хозяином страны.

Ни для кого не секрет, что преодолеть углубляющийся кризис, нормализовать производство и получить нужное количество продуктов и товаров могут лишь сами рабочие и крестьяне. Если они не возьмутся за это дело, никакими манифестами, указами, реформами положение не поправить. Столь же очевидно, что это они сделают лишь в том случае, если возложат на себя ответственность за исправление положения как реальные хозяева производства и страны, как собственники средств и продукта своего труда. Таково первейшее условие преодоления кризиса и социальной самозащиты трудящихся.

Чтобы быть хозяином производства, надо быть собственником средств производства, поскольку право быть хозяином основывается на праве собственности на материальные, вещные условия производства. Можно ли сказать, что наши рабочие были такими собственниками?

Формально право хозяина им предоставлялось Конституциями (1936 г., 1977 г.), поскольку в них утверждалось, что общественная собственность является достоянием всего народа, а государственная власть принадлежит народу. Это положение давало возможность трудящимся выступать на законных основаниях против передачи заводов, фабрик, земли в частную собственность отдельным гражданам, защищать свое право хозяина. После принятия новых законов о собственности, в частности, закона «О собственности в РСФСР» (1991 г.), они лишились этого права. Согласно данному закону хозяином производства становится лишь тот, у кого в частной собственности оказываются: предприятия и иные имущественные комплексы в сфере производства, бытового обслуживания, торговли и в других сферах предпринимательской деятельности; здания, сооружения, оборудование, транспортные и иные средства производства; земельные участки, жилые дома, квартиры, дачи; средства массовой информации и т.д. (см. статью 10).

Что же касается рабочего, который работает не заводе или в совхозе, но не ведет частного (единоличного) трудового или крестьянского хозяйства, то в его частной собственности оказывается лишь живое условие производства — его рабочая сила, его способность к труду, которая вновь превратилась в товар. Эту собственность рабочего на свою рабочую силу законодатели приравнивают к формам частной собственности на вещные условия и средства производства, делая рабочего вроде бы таким же «собственником», каким является предприниматель. В законах о собственности обычно специально записывают, что «гражданину принадлежит исключительное право распоряжаться своими способностями к производительному и творческому труду». Причем указывается, что гражданин может осуществить «это право самостоятельно или на основе трудового договора», т.е. договора о найме.

Если речь идет о самостоятельном осуществлении этого права, то рабочий, как следует из логики закона, кроме собственности на свою рабочую силу должен иметь и собственные средства производства, то есть быть мелким товаропроизводителем. Но в этом случае нет необходимости ему иметь в качестве собственности свою рабочую силу. Он ее не продает.

Другое дело, когда у него нет собственности на средства производства. Тогда ему ничего не остается, как продавать свою рабочую силу, ибо без этой продажи способность к труду, а следовательно, и собственность на нее — ничто, рабочему она не нужна, ибо ничего без ее продажи не дает. Собственнику своей рабочей силы ничего другого не остается, как «добровольно» искать нанимателя и столь же «добровольно» вступить с ним в отношение трудового договора (найма), то есть реализовать «добровольно» право продать свою рабочую силу.

Но этого не сделать без наличия нанимателя. Им, однако, не может быть человек, обладающий только собственностью на свою рабочую силу, или просто другой человек, без которого невозможно, например, осуществить самостоятельно воспроизводство человеческого рода. Работодатель должен иметь в собственности не свои руки, он должен быть хозяином того, без чего нельзя жить: хозяином средств и продукта производства. Собственность рабочего лишь на свою рабочую силу неизбежно предполагает, что его труд — наемный.

Чтобы рабочему стать собственником чего-нибудь другого, кроме своей рабочей силы и обмениваемых на нее жизненных средств, нужно законом дать ему право собственности на средства производства. Если же рабочий имел бы такую же собственность, как и наниматель, то ему не надо было бы с ним вступать в отношения найма.

Почему, спрашивается, государство специальным законом определяет правовое отношение рабочего к его же рабочей силе, то есть к его собственным рукам, ногам, голове? Ведь силы его рук, ног, головы являются его силами от природы? Обычно грамотные законодатели не доходят до цинизма, то есть официально не предоставляют от имени закона право собственника на то, что принадлежит человеку как таковому и без всякого государства. Они ограничиваются декларированием права человека быть свободным, свободно распоряжаться собой и на этом ставят точку.

Наши буржуазные законодатели не соблюдали это правило. Они публично объявили, что гражданину, не имеющему в собственности ничего из средств производства, законом разрешается иметь собственность на свою рабочую силу: на способность с помощью рук, ног и головы совершать трудовые функции. Этим у нас юридически оформляется наемный труд и его носитель — наемный работник, а также право собственника средств производства нанимать такого работника, заключать с ним договор об использовании его труда. Если у нанимателей было бы лишь такое же право распоряжаться своими способностями к труду и не было бы права собственности на средства производства, то они не могли бы заключать договор о найме, об использовании чужого труда.

Прежние наши законы о собственности юридически не допускали в качестве одной из форм частной собственности гражданина собственность на способности его рук, ног и головы, то есть на его же рабочую силу. Право вообще не распространялось на способности человека, пока они не реализованы в вещно-товарных формах, не приобрели вид вещных условий труда или иной жизнедеятельности.

Но это не значит, что экономически товарно-денежные механизмы распределения предметов потребления и услуг не превращали способности человека к труду в товарную форму, в предмет купли- продажи. Экономически этого не могло бы быть, если бы декретированная общественная собственность на средства производства и землю была бы вполне доведена до состояния реального обобществления — до индивидуальной собственности каждого на общие условия производства, то есть были бы достаточны непосредственно присваиваемые каждым человеком общественные фонды потребления (на образование, здравоохранение, жилье и др.), получили бы развитие формы присвоения трудового пая от коллективно используемых средств производства на предприятиях, в совхозах и другие методы индивидуального присвоения общего богатства. Пока, например, услуга врача (его способность оказывать медицинскую помощь) присваивалась каждым членом общества, она не приобретала товарную форму. Как только она перестает быть непосредственным достоянием каждого, она становится товаром.

Наемный рабочий потому и стал наемным, что в ходе движения страны к рынку он был лишен индивидуальной собственности на общие средства производства, отчужден от них. Раньше это прикрывалось декларированием общественной собственности на средства производства, роль нанимателя отводилась государственному аппарату. Теперь наряду с государством появляется и частный собственник на средства производства, а потому законодательное утверждение общественной собственности, ранее исключающее частную собственность на крупные средства производства, отменяется, или, в лучшем случае, оставляется в виде собственности государства (республики) или региона (муниципальная собственность).

Если трудящимся не удалось, овладев государственной властью, утвердить себя хозяевами производства на основе общей собственности, то может быть они смогли бы стать собственниками средств производства на основе своего труда? Ведь все из материальных благ, что произведено в обществе, сделано их руками, и они вправе претендовать на продукт своего труде как на свою собственность. К тому же союзный парламент в «Декларации прав и свобод человека» громогласно объявил: «Каждый человек имеет право на труд и его результаты...» (ст. 23). Правда, в перечне включенных в содержание этого права пунктов оно низводится опять-таки до возможности распоряжаться своими способностями к труду, то есть до права на рабочую силу своих рук и головы, до права свободно выбирать работу или отказаться от нее, претендовать из результатов и условий труда лишь на минимум оплаты труда и на защиту от результатов уже возникшей безработицы, а не от самой безработицы. Ясно, что от права на труд и на его результаты ничего не остается, если речь не идет о праве собственности на средства производства, превращаемые в продукт, если не гарантируется право на труд, а говорится лишь о защите оставшихся без труда граждан.

Так почему же по отношению к результатам своего труда рабочие не смогли стать хозяевами, собственниками?

Это зависит не только от собственности на средства производства, но и от характера самого труда, от тех экономических законов и механизмов, которым подчиняются труд и присвоение его результатов. Если в обществе производство объявляется товарным, и его основным законом становится закон стоимости, то труд рабочих неизбежно оказывается наемным. Отдавая себя в наем, рабочий тем самым продает свою рабочую силу, свою способность к труду. В этих условиях он может претендовать лишь на эквивалент стоимости своей рабочей силы, то есть на предметы потребления, которые нужны для воспроизводства своей рабочей силы и которые по стоимости равны стоимости продаваемой и расходуемой им рабочей силы.

Хотя продукт труда рабочего по стоимости всегда больше, чем стоимость его рабочей силы, рабочий не может на основе труда претендовать на этот дополнительный продукт. Почему? Во-первых, потому, что стоимость получаемого им эквивалента за продажу рабочей силы определяется вовсе не тем трудом, который выполняет сам рабочий, а общественно необходимым трудом других работников, который затрачивается на воспроизводство его рабочей силы. Во-вторых, продукт является реализованным живым трудом и превращенной формой средств (предмета) труда, а рабочий получает лишь за проданную способность к труду, за возможность труда, а не за сам реальный труд. Таковы условия товарного производства и его закона — закона стоимости.

Стоимостные, товарно-денежные и рыночные механизмы, примененные к труду, не позволяют рабочему присвоить продукт согласно принципу, известному как распределение по труду. Поскольку рабочая сила в этих условиях остается товаром, то и присвоение происходит по стоимости рабочей силы, а не по реальному труду.

Принцип распределения по труду на основе стоимостного эквивалентного обмена труда на продукт лишь кажется присвоением посредством труда, то есть как будто труд дает рабочему право претендовать на свой продукт. В действительности обмен труда одной формы на труд другой формы (овеществленный в продукте) предполагает разрыв между трудом и собственностью, отсутствие собственности у рабочего, а потому и присвоение части его труда без эквивалента. Если производство основано на меновой стоимости, свободный и равный обмен эквивалентами в основе своей есть обмен овеществленного труда как меновой стоимости на живой труд как потребительную стоимость. Это есть отношение труда к его объективным условиям, а потому и к создаваемым самим трудом результатам, как отношение к чужой собственности.

Если речь не идет о товарном производстве мелких производителей, то отношение стоимости есть по существу отношение присвоения чужого труда. Оно заложено в самой социальной природе наемного труда, поскольку в последнем всегда заключен прибавочный труд, продукт которого наемному рабочему не достается. Это отношение стоимости неизбежно закрепляется в соответствующих формах собственности: а) в частной собственности рабочего на свою рабочую силу; б) в частной собственности нанимателя на средства производства, будь этим нанимателем государство в лице своего аппарата, администрация государственного предприятия или кооператива, частный предприниматель или арендодатель. Нанимателю нет нужды в собственности на свои способности к труду, на свою рабочую силу, он их не продаст. Ему нужна собственность на средства производства. Рабочий же отчужден от собственности на эти средства. Отсюда отношение рабочего к такой собственности как к краже, ибо тот, кто нанимает рабочего (имеющего в своем достоянии лишь свою рабочую силу и предметы для ее воспроизводства), тот неизбежно получает право собственности на часть продукта труда рабочего. Отношение стоимости при обмене труда на продукт выступает по существу отношением эксплуатации.

Если рабочая сила остается товаром, а труд — наемным, то рабочий, отдавая свой труд в наем, не может претендовать на большую долю, чем стоимость своей сдаваемой в наем рабочей силы. Но реализуемая им в труде рабочая сила по причине своей производительности (потребительной стоимости) доставляет труда больше, чем необходимо рабочему для собственного воспроизводства, т.е. доставляет прибавочный труд и прибавочный продукт, который в стоимостном отношении выступает как прибавочная стоимость, принимающая формы прибыли, ренты, процента.

Стоимость же прибавочного продукта не входит в стоимость того необходимого продукта, который обменивается на рабочую силу. Рабочий, соответственно, не имеет права на прибавочный продукт своего же труда. Он присваивается другими, хотя и создается рабочими. Это и есть эксплуатация его труда.

Данное обстоятельство, то есть что рабочий, создавая прибавочный продукт, тем не менее, его не получает, порождает у рабочих требование покончить с частной собственностью и сделать собственность на средства производства коллективной, общей собственностью. В этом смысл социализма, призванного выполнить названное требование. И если руководители государства не идут по пути социализма, то тем самим они отказывают рабочим в их освобождении от главного социального ярма — от эксплуатации.

Это понимали и сами рабочие, когда началась пресловутая перестройка. Так, в своем обращении к народу рабочие В.И. Богатов (Тульская область), А.Е. Казазаев (Нижегородская область), а также народные депутаты РСФСР В.А. Тихонов (Красноярск), И.А. Шаш- виашвили (Кузбасс) и др. писали, что как союзный центр, так и руководство России под ширмой смешанной экономики приступили к построению общества, основанного на частной собственности на средства производства, на эксплуатации большинства народа незначительной частью граждан, причем государственная эксплуатация дополняется или заменяется частной [135].

Социализм в нашей стране за предшествующий период, обобществив собственность на крупные средства производства и землю, устранил возможность эксплуатации труда со стороны частных собственников, но сохранил небывало разросшуюся, размножившуюся бюрократию, живущую за счет труда рабочих и крестьян. Эта бюрократия возжелала присваивать результаты прибавочного труда непосредственных производителей не только потому, что узурпирует государственную и всю административную власть и через нее — государственную собственность, но и потому, что несмотря на существование общественной собственности на средства производства, распределение предметов потребления осуществлялось и ныне происходит по капиталистическому принципу — по стоимости рабочей силы для наемных работников, а для нанимателей — по стоимости прибавочного продукта, доля от которой им достается и определяется в зависимости от занимаемого места в административной иерархии должностей.

Что же касается доли зарплаты в национальном продукте, то в бывшем СССР в 1991 г., по расчетам некоторых авторов, она без учета потребления из общественных фондов составляла лишь 36%. Еще более удручающе выглядят данные, приводившиеся в печати по отдельным предприятиям. Так, в 1989 году рабочие завода им. Свердлова г. Перми с 1 рубля произведенной продукции получили всего 12 копеек, т.е. 88% стоимости их продукции изымалось. Рабочим завода им. Ленина доставалось еще меньше — 9 копеек, а рабочим завода им. Дзержинского — всего 7 копеек с одного рубля продукции.

В период так называемого развитого социализма факты эксплуатации прикрывались рассуждениями об общественной собственности, самой по себе не допускающей вроде бы эксплуатацию труда. Однако общественная собственность без соответствующего реального обобществления процессов распределения предметов потребления, без реализации в сфере распределения и потребления жизненных благ еще не приводит к преодолению эксплуатации труда, хотя и меняет ее субъект и формы. Прибавочный продукт вроде бы присваивается «общенародным» государством, то есть как бы всеми, а на практике в значительной части его бюрократическим аппаратом и разрастающейся вокруг него массой прихлебателей.

Об эксплуатации труда открыто говорили «прорабы» перестройки. Причем не для того, чтобы признать ее и призвать к ее устранению. Наоборот, для того, чтобы доказать необходимость наемного труда и его эксплуатации. Так, покойному ныне академику С. Шаталину казались «демагогией рассуждения, что нужно отменить эксплуатацию человека человеком, что наемный труд не должен существовать... Надо видеть, что капиталист, частный собственник отнюдь не вампир, выпивающий последнюю кровь у родного рабочего класса» [136]. Шаталин был очень близок к властной верхушке.

По иному отнеслись к насаждению эксплуатации рабочие. Они понимали, что государство и его аппарат нужно содержать. Но одновременно они видели все возрастающие поборы государства, увеличение прямых и косвенных государственных налогов, повышение взя- точного тарифа. Отсюда их требование — вернуть награбленное как реакция на грабеж со стороны новоявленной буржуазии, бизнесменов, представителей всякого рода посреднических фирм, теневой экономики. «В стране, — по словам шофера М. Тукалевского, — выделяется класс богачей за счет ужасающего обнищания общества в целом» [137].

Люди труда чувствуют, писал рабочий из Уренгоя Е. Володин, что они вроде бы и не быки, а в ярмо залезли. Они понимают, что руководящий корпус «общенародного» государства лишь играл с ними в товарищество и братство, а на самом деле господствовал над ними. Он создал и расширил слой потребителей, который достиг критической точки деградации — паразитизма, причем за счет растущей эксплуатации трудящихся. «От чего ушли семьдесят лет назад, — замечает Е. Володин, — к тому и вернулись. Тогда пролили море крови, теперь прольем столько, что океан покраснеет».

Можем вместе с писателем В. Распутиным сказать, что народ начинает разбираться, куда его втащили и какую роль для него приготовили. Вкус капитализма он однажды уже попробовал, он знает о беспощадности «Царя-голода».

2. Нужна ли рабочему собственность на средства производства

Нередко можно услышать, что рабочему нет дела до собственности на средства производства, ему безразлично, находятся ли они в собственности общества, государства, коллектива, или даже отдельных предпринимателей-частников. Рабочему вроде бы достаточно иметь собственность на продукт своего труда, тем более, что право это непосредственно основывается на его труде.

Однако чтобы быть собственником продукта своего труда, одного труда недостаточно. Надо еще быть собственником средств производства, то есть другого необходимого условия самого труда. Без собственности на материальные средства труда рабочему невозможно быть собственником и продукта своего труда. Точно так же нельзя стать предпринимателем (работодателем), не будучи собственником средств производства. Поэтому и рабочим, и их нанимателям, чтобы быть хозяевами, надо иметь собственность на условия труда — средства производства. Так что, в чьих руках собственность на средства производства,— это принципиальный вопрос. К нему не может быть безразличия.

Для рабочих необходимость в собственности на средства производства проистекает из их права на владение продуктом своего труда. Ведь в производстве продукта как потребительной стоимости участвует не только их труд, но и средства труда. Предметы и орудия труда в конечном счете перевоплощаются в продукт, то есть продукт представляет собой новую потребительную форму превращенных в него предметов и орудий труда. Поэтому, повторяем, нельзя быть собственником продукта труда, не будучи собственником средств производства.

Из этого обстоятельства следует, что рабочий должен быть собственником не только результата (продукта) своего труда, но и его предпосылок. Эти предпосылки, то есть средства и иные условия производства, могут быть и чаще всего бывают результатом не только его труда, но и труда прошлых поколений или рабочих других отраслей производства и других предприятий. В создании этого продукта рабочие данного предприятия могут и не участвовать. Но это не значит, что они не должны претендовать на долю от собственности на средства производства, созданные благодаря совместному, всеобщему труду. Наоборот, отсюда возникает необходимость для каждого трудящегося в определенном участии в собственности на средства производства, принадлежащей всему обществу в общегосударственной или муниципальной форме.

Общественная собственность в форме государственной собственности на средства производства должна реализоваться как непосредственная собственность каждого, её следует довести до индивидуальной собственности. Без этого нельзя сделать всех собственниками, обеспечить каждому право на собственность. Если же раздать общую собственность на средства производства, передать их в частные руки, то на этой основе всех собственниками не сделать, то есть в наше время все не могут быть частными собственниками на совместно применяемые средства производства, но могут быть их совладельцами и одновременно иметь индивидуальную собственность от этих средств — долю общего дохода.

В такую индивидуальную форму собственности попадают многие блага совместного потребления, первоначально существующие как общенародное достояние — общественные фонды потребления. К ним мы относили бесплатные образовательные, медицинские и другие услуги. Даже если многие из них потеряют современную форму бесплатности, общество не может не отдавать часть совместно созданного богатства в индивидуальное потребление каждому. Без индивидуальной формы присвоения такого рода общие блага не могут существовать и реализоваться. Бесплатное школьное обучение, если все дети учатся в платных частных школах, в качестве общего блага существовать не может.

Нельзя, следовательно, предполагать, что в качестве собственника общих средств производства члены общества должны выступать [138]

Раздел V К потребительностоимостной экономической теории социализма

Одно из центральных мест в экономической теории социализма, как уже отмечалось, занимает вопрос об отношении к товарному производству, рыночной экономике, закону стоимости. После разрушения социализма в СССР и в ряде других стран возникает необходимость в новой постановке и решении вопроса о том, можно ли было завершить строительство социализма в этих странах на основе использования товарного производства, рыночных механизмов и закона стоимости. Можно ли вообще в условиях XX и XXI столетий, когда абсолютно все превращается в товар, в том числе человеческая совесть, использовать товарное производство и его законы для построения социализма?

Случилось так, что товарное производство и закон стоимости, используемые в СССР, особенно после экономической реформы 1965 г., привели к восстановлению капитализма. Надежда на то, что общественная собственность и советское государство не допустят этого, не оправдалась. Не подтвердились и суждения относительно полной и окончательной победы социализма (XXII съезд партии), перехода к так называемому развитому социализму (XXIV съезд партии). На деле капитализм в лице товарного производства и рыночной экономики вытеснил социализм, эти две противоположные сущности не смогли ужиться, рыночная сущность экономики поглотила социалистическую сущность. [139]

Можно ли из этого обстоятельства сделать вывод о кризисе марксистской теории социализма, о чем не замедлили в свое время заявить многие бывшие попутчики марксизма, оправдывая свой отход от социализма и коммунизма как форм общественного устройства. Марксизм, по словам Ю.А. Красина, «и как научно-теоретическая концепция, и как идеология находится в глубочайшем кризисе». [140] В том же духе высказался Л.И. Абалкин, утверждая, что кризис марксизма и его догм — только часть общей кризисной тенденции, сложившейся в общественных науках. [141]

В действительности в данном случае претерпевает кризис мелкобуржуазный социализм, который с самого начала пытался соединить социализм с товарным производством и обменом. Так, например, будущая хозяйственная коммуна, согласно взглядам Э. Дюринга, своим основным законом сохраняет закон стоимости. В наше время мелкобуржуазный социализм рядился в одежду «рыночного социализма», «социалистического товарного производства», «социалистической теории стоимости» и т.п. Их представители приобрели название «товарников».

Что касается теории научного социализма, то она предполагала построить социалистическое общество на другой экономической основе. Основоположники марксизма-ленинизма построение социализма на его собственной основе, в отличие от переходного периода к нему, не связывали с товарным производством и законом стоимости. Наоборот, они отрицали такую возможность.

Вот их основные высказывания на этот счет:

Маркс К.: «Пожелание, чтобы, например, меновая стоимость из формы товара и денег не развивалась в форму капитала или чтобы труд, производящий меновую стоимость, не развивался в наемный труд, столь же благонамеренно, сколь и глупо». [142]

«Насколько же иллюзорны представления некоторых социалистических школ, которые воображают, что можно сокрушить капитализм, применив к нему вечные законы товарного производства». [143]

«...Не может быть ничего ошибочнее и нелепее, нежели на основе меновой стоимости и денег предполагать контроль объединенных индивидов над их совокупным производством». [144]

Энгельс Ф.: «Раз общество возьмет во владение средства производства, то будет устранено товарное производство, а вместе с тем и господство продукта над производителями». [145] Действительность показала, что как только средства производства стали продаваться и покупаться, они ушли из под контроля объединенных индивидов и плана.

Ленин В.И.: Уже в переходный к социализму период продукт производства «не есть товар в политико-экономическом смысле, во всяком случае не только товар, уже не товар, перестает быть товаром». [146] Социалистический продукт — это «продукт, идущий на общественное потребление не через рынок». [147]

В.И. Ленин в последнем случае имел в виду не переходный период, а время, когда Россия из нэповской станет социалистической. Если в переходный период при сохранении власти в руках трудящихся товарное производство могло быть использовано (НЭП), то социализм не мог базироваться на нем. В.И. Ленин был и остался принципиальным противником совмещения рыночной экономики и социализма. Судьбы социализма он связывал с организацией продуктообмена вместо стоимостного обмена. В.И. Ленин до конца своей жизни был убежден, что рыночное производство и стоимостной обмен неизбежно порождают капитализм, что без построения нового социалистического экономического фундамента (обмена продуктами, идущими на общественное потребление не через рынок) силы капитализма могут отнять все наши завоевания. Он не уставал предупреждать об опасности возрождения капитализма, которая заключается в НЭПе.

Иных позиций по этому вопросу стал придерживаться И.В. Сталин. Он передвинул возможность преодоления товарного производства с социалистической стадии на коммунизм, полагая, что сохраняющееся при социализме товарное производство «никак не может развиться в капиталистическое производство и ему суждено обслуживать совместно с его «денежным хозяйством» дело развития и укрепления социалистического производства». [148]

Он не согласился с Ф. Энгельсом относительно устранения товарного производства, сославшись на неопределенность его формулы о владении обществом средствами производства как условии преодоления товарного производства, а также на возможность использования простого, не капиталистического товарного производства, аналогию с которым неоднократно проводил К. Маркс. При этом И.В. Сталин положение трудящегося человека, присвоение им средств к жизни посредством распределения по труду рассматривал не как социалистическое, а как стоимостное отношение. «Пока оплата по труду, — говорил он, — действует закон стоимости... Вот когда мы станем распределять по потребностям, а не по труду, тогда будет преодолен закон стоимости. Сейчас же мы еще вертимся, находимся в пределах закона стоимости. Мы хотим выйти из этого закона, преодолеть его, но еще не вышли, не преодолели». [149] Там, где есть товары и товарное производство, действует и закон стоимости.

Товарное производство, как оказалось, не только не устранялось, а наоборот, начиная с 1965 года, все больше расширялось и превратилось во время перестройки в основу экономической стратегии страны. Категории «прибыль», «себестоимость», «прибавочная стоимость», «стоимость рабочей силы как товара», «наемный труд», «капитал», «необходимый и прибавочный труд» и т.п. превратились в реально используемые понятия, отражающие расширение рыночной сферы экономики. Это относилось и к ранее используемому в производстве показателю «себестоимости», снижение которой считалось признаком социалистического, а не товарного производства. Но ведь если прибыль не входила в издержки производства и предприятию «себе» ничего не стоила, то это не значило, что она ничего не стоила рабочему. Она ему стоила прибавочного, неоплачиваемого труда. Обычно охотно признавались и принимались результаты производства в форме прибыли, но упорно отрицались предпосылки и условия получения этих результатов: необходимый труд как труд, полагаемый посредством прибавочного труда и ради него.

Имело место явное преувеличение положительных сторон товарного производства и закона стоимости и недооценка их отрицательных последствий. Вроде бы без закона стоимости нельзя было наладить ни хозяйственный расчет, ни рентабельность, ни воспитывать хозяйственников в духе рационального ведения производства и т.п. Что же касается основного экономического закона, выражающего движение потребительной стоимости и направляющего производство на лучшее удовлетворение потребностей трудящихся, то его требования декларировали и чаще относили к высшей фазе коммунизма, чем применяли на практике в первой его фазе.

Использование товарных форм производства и закона стоимости, приведшее к восстановлению капитализма, заставляет пересмотреть распространенный тезис о сохранении товарного производства при социализме и с учетом этого обновить экономическую теорию социализма. Это тем более важно в условиях, когда все то, что не имеет товарной природы, превращается в товар, в ложную стоимость, обнажая античеловечную сущность товарного мира.

Вопрос, однако, в следующем: чем заменить теорию стоимости и что на ее место предложить в качестве экономической теоретической базы построения и развития социализма, в его собственном, аутентичном смысле? Известна ли экономической науке эта база?

К сожалению, политическая экономия социализма товарному производству могла противопоставить лишь непосредственно общественное производство, рынку — план. На вопрос же о том, что приходит на место стоимости и ее исходного закона, она не отвечала. Между тем противоположность стоимости составляла и составляет потребительная стоимость и только последняя может заменить первую. Это противоречие не было понято в политической экономии социализма, не была должным образом оценена роль потребительной стоимости, хотя на практике развитие производительных сил, научно-технический прогресс, рост производительности труда происходили не по закону стоимости, а по закону потребительной стоимости. «Все развитие производительных сил касается потребительной стоимости, но не меновой стоимости». [150]

Эта практика в политической экономии не была возведена в ранг основной теоретической концепции, на основе которой строился оценочный критерий эффективности социалистического производства и всей экономки. В теоретическом плане лишь Р.И. Косолапов призвал к созданию экономики потребительной стоимости. [151]

Объяснительная сила трудовой теории потребительной стоимости в качестве новой парадигмы обоснована и получила возможные на сегодня доказательства в работах В.Я. Ельмеева («Воспроизводство общества и человека». М., 1988; «К новой парадигме социально-экономического развития и познания общества» СПб., 1999), В.Г. Долгова («Управление научно-техническим прогрессом: потребительностоимостные основы». Л., 1988), В.Я. Ельмеева, В.Г. Долгова, М.В. Попова («Выбор нового курса». М., 1991; Уроки и перспективы социализма в России СПб, 1997), Н.Ф. Дюдяева («Промышленные роботы и экономия живого труда: потребительностоимостной анализ». Саранск, 1991), В.Ф. Байнева («Научно-технический прогресс и энергоснабжение: потребительностоимостной анализ эффективности производства электроэнергии». Саранск, 1998), в коллективной монографии «Будущее за обществом труда». СПб, 2003. Эта концепция поддержана многими авторами, в том числе С.С. Губановым, Ю.С. Перевощиковым, А.А. Румянцевым, В.И. Сиськовым, А.В. Золотовым и др. Близкие позиции занимает американский экономист Линдон Ларуш («Физическая экономика...». М., 1997) и его сторонники в России: А.Н. Чекалин, Т.В. Мураниевский и др. Можно сказать, что все экономисты, пытающиеся объяснить экономический рост и развитие, вынуждены обращаться к потребительностоимостным категориям: труду, производительным силам, технике, технологии и т.п., то есть к категориям «физической» экономики.

Однако противостоящее товарному производству потребительностоимостное производство вовремя не было осознано экономической теорией в качестве объекта новой концептуальной парадигмы, не были приняты его законы и категории в состав основных понятий экономической науки. От категорий потребительностоимостной экономики отделывались как от чего-то «натурального», «товароведческого», в лучшем случае признавали за ними лишь роль материального носителя собственно экономической категории стоимости. Не случайно поэтому успехи в развитии производства приписывались хозяйственным реформам, каждый раз расширяющим товарноденежные отношения, особенно после смерти И.В. Сталина, а все то, что тормозило развитие, возлагалось на собственно социалистическое начало и экономическое планирование.

В этом отношении ситуация в экономической науке долго не изменялась и в современной России. Об этом можно судить по материалам проведенной первой после 1951 г. масштабной экономической дискуссии в 1995 — 1996 г.г. [152] На этот раз в центре внимания оказались концептуальные основания современной экономической науки, вопросы соотношения классической экономической теории и Экономикса, поиски новой парадигмы, позволяющей преодолеть кризис в экономической теории и в хозяйственном развитии страны.

Постановка вопроса о кризисе в экономической науке потребовала оценки не только теории, которая оказалась в кризисной ситуации, но и теории, которая претендует на ведущее место, ее способности вывести науку из кризиса, составить новую парадигму. В процессе дискуссии обнаружилось, что на эту роль претендуют как классическая экономическая теория, так и экономикс, соответственно, как теория стоимости, так и теория предельной полезности.

В пользу экономикса на словах и безоговорочно высказывались тогда немногие (И.Е. Рудакова, Н.И. Шехет). Полагали, что экономикс представляет всю экономическую науку, является сводом всех ее направлений и теорий, предназначенных для практического использования. Призывали обогатить экономикс, принять его философскую базу — позитивизм, признать экономикс по крайней мере частью существующей экономической науки и использовать его инструментарий для наспех строящейся переходной к капитализму экономики.

Большинство же участников дискуссии предлагали возникшие проблемы решать на основе классической экономической теории — теории стоимости, внося в нее соответствующие изменения. У некоторых авторов эти изменения трактовались как отказ от труда как субстанциальной основы стоимости, как сведение самой стоимости к полезностным оценкам (ценностям). Эта крайность не нашла должной поддержки: называлась в качестве примера приватизация, которая привела к разбазариванию народного богатства из-за игнорирования трудового критерия его оценки (А.З. Селезнев).

Значительная часть экономистов проблему «классика или экономикс» предлагала решать путем их синтеза. По мнению одних эти две концепции не противостоят друг другу, они вполне совместимы, что на Западе продемонстрировали А. Маршалл и П. Самуэльсон (В.В. Радаев и др.). Полярности вроде бы не нужны, нужна единая наука, но с плюралистической основой (А.В. Сидорович, Н.В. Климин). Теория же трудовой стоимости и теория полезности якобы являются односторонним толкованием реально существующих экономических отношений. Нужен их синтез, как этого требовал М.И. Туган-Барановский. Экономикс как раз их синтезирует (Н.В. Расков). Предлагали синтезировать трудовую теорию стоимости К. Маркса и теорию полезности.

Представляется, что это наихудший вариант решения проблемы «классика или экономике», как и многих подобных вопросов, имеющих дело с противоположностями. Теория предельной полезности возникла как противоположность трудовой теории стоимости и в этом смысле об их синтезе не может быть и речи. Ни К. Маркс с Ф. Энгельсом не думали идти на «синтез» с теорией предельной полезности, ни Е. Бем- Баверк не хотел соединить свою концепцию с трудовой теорией стоимости К. Маркса.

В попытках синтеза теории стоимости и теории полезности, особенно потребительностоимостной теории и теории стоимости, легко заметить ту же линию, которую проводили «прорабы» перестройки, предлагая соединить социализм с капитализмом, рыночную экономику с плановым ведением хозяйства, власть буржуазии с властью народа и т.п. Синтеза этих противоположных сущностей не произошло и не может произойти в принципе, то есть по определению взаимодействующих разносущностных противоположностей и противоречия между ними.

С этой точки зрения нельзя принять суждения относительно того, что генеральной линией развития экономической мысли в России, идущей чуть ли не от М.И. Туган-Барановского, является движение к синтезу трудовой теории стоимости и теории полезности, что теория полезности дополняет и развивает трудовую теорию стоимости, что их органический синтез — это методологическая основа концепции новой, эффективной системы хозяйствования.

Придание этому тезису столь важного методологического значения вызывает необходимость в разъяснении вопроса о методологии решения противоречий между парадигмами как полюсами противоречия: а) как между двумя противоположными сущностями; б) как противоречивыми сторонами одной и той же сущности. Противоречия первого типа предполагают, что из двух противоположных сущностей действительной для данного состояния общества является одна из них: или господствуют отношения стоимости, или, наоборот, отношения потребительной стоимости. Это условие связано с несостоятельностью дуализма при определении сущности того или иного явления. Соответственно, по своей сущности теория может быть или стоимостной или не стоимостной, а хозяйственная практика — рыночной или нерыночной. Дуализма одной и той же сущности не бывает, обе допускаемые противоположные сущности не могут быть одинаково истинными, на практике побеждает и господствует одна из них. Полагают, например, что стоимость и полезность — это две стороны одной и той же медали. Но не говорят, что собой представляет эта медаль, какова ее сущность: товар ли она, или же не товар (лишь потребительная стоимость). Если товар, то сущность стоимостная, если нет, то наоборот.

Иное дело, когда речь идет о противоречивых сторонах одной и той же сущности, которые не возводятся в самостоятельные сущности и характеризуют с разных, противоположных сторон одну и ту же сущность. В этом случае предполагается их существование в неком едином начале, образующем основание для разных противоречивых сторон, причем в это основание превращается одна из этих сторон (противоположностей) в виде более высокой ступени развития явления. Если, например, стоимость составляет основание, то потребительная стоимость есть лишь носитель, предпосылка стоимости, и наоборот.

Разграничение противоположности двух сущностей и противоположности одной и той же сущности необходимо для того, чтобы установить способ разрешения разных типов противоречий. Первые из них разрешаются объяснением проблемы на основе признания одной из сущностей в качестве действительной основы и устранением дуализма, и тем более плюрализма в выборе основания теории.

Разрешение второго типа противоречий не требует устранения одной из сторон противоречия. Здесь достаточно выявить, какая из сторон противоречия опосредствует другие стороны и само противоречие, и которая становится основанием как для собственного развития, так и своей противоположности. То, что проистекает из этого опосредствующего начала, образует необходимое единство, возникающее в результате разрешения данного противоречия. Этот новый монизм выступает более высоким и самостоятельно существующим принципом экономической теории.

В марксистской экономической науке таким единым сущностным началом выступает труд, и именно поэтому она для социализма должна называться политической экономией труда. Разрешение противоречия между трудом как источником стоимости и трудом как создателем потребительной стоимости здесь осуществляется в рамках одной и той же сущности — труда как созидателя потребительной стоимости: с развитием общества происходит отрицание господства стоимости и превращение потребительной стоимости в господствующее начало, делающее экономическую систему целостной, а теорию монистической.

Противоположность стоимостной и потребительностоимостной парадигм как несовместимых по своей сущности концепций до сих пор не осознается многими современными экономистами как основное противоречие в развитии экономической науки. Между тем еще Аристотель противопоставлял экономику хрематистике: первая имеет дело с благами, необходимыми для жизни и полезными для дома и государства, т.е. с потребительностоимостными благами, вторая — с денежным богатством, с тем, как наживать состояние, делать деньги. [153]

Противоположность между трудом, производящим потребительную стоимость, и трудом, создающим стоимость, по словам К. Маркса, волновала Европу в течение всего XVIII столетия. Она породила ряд серьезных противоречий в буржуазной политической экономии, приведших ее к разложению и вульгаризации. [154] Это, прежде всего, противоречия, возникшие при определении меновой стоимости труда и земли как «отца» и «матери» богатства: если к труду применить понятие меновой стоимости, то последнюю уже нельзя измерять трудом и временем, ибо получается порочный круг — стоимость определяется стоимостью; земля также не может иметь стоимости, поскольку не является продуктом труда. Получается, что труд и земля как потребительные стоимости противостоят меновой стоимости. Далее, если меновая стоимость определяется общественно необходимым трудом, то есть на основе закона стоимости, то почему рыночная цена как выражение стоимости должна зависеть от спроса и предложения, обусловленных движением потребительных стоимостей? И здесь меновая стоимость сталкивается со своей противоположностью — потребительной стоимостью.

Это же противоречие возникает при объяснении взаимоотношения между стоимостью продукта труда и стоимостью рабочей силы рабочего, создающего продукт. Согласно закону стоимости (эквивалентному обмену) меновая стоимость продукта должна быть равна содержащемуся в нем рабочему времени и, следовательно, меновая стоимость рабочего дня должна равняться стоимости продукта этого дня, то есть заработная плата должна совпадать со стоимостью продукта труда рабочего. Тогда необъяснимыми становятся происхождение прибавочной стоимости и тот факт, что рабочий получает меньше меновой стоимости продукта своего труда. И в этом случае решение проблемы упирается в признание противоречия между стоимостью и потребительной стоимостью рабочей силы. Без этого не объяснить образование прибавочной стоимости.

Против стоимостной парадигмы с самого начала выступал маржинализм, противопоставляя ей полезностную концепцию. Однако стоимостной принцип не был преодолен, и, в итоге, пришлось идти на компромисс — возникли неоклассика и современный Экономикс. Противоречие двух парадигм в экономической теории осталось неразрешенным, сохранился дуализм, переросший в парадигматический плюрализм.

Маржинализм не сумел преодолеть трудовую теорию стоимости и вынужден был в лице Экономикса пойти на компромисс с ней, даже принять ее за основу. Однако из синтеза двух противоположных парадигм (стоимостной и полезностной) не получить новую парадигму, если не преодолеть одну из них и не сделать другую основанием новой концепции. Действительно новой может стать лишь та парадигма, которая представляет собой диалектическое отрицание стоимостной теории и теории предельной полезности.

В процессе указанной дискуссии особое внимание привлек вопрос о смене существующей классической парадигмы в экономической теории и выдвижении новой парадигмы, которая смогла бы сменить старую и способствовать преодолению кризиса и противоречий в современной экономической науке.

Положение дел в России показывает, что в наше время перевод высоко обобществленной индустриально развитой экономики на базу товарно-рыночного хозяйства неизбежно приводит к кризису и разрушению производительных сил. Можно быть уверенным, что развитым капиталистическим странам не удастся вытащить Россию из экономической ямы и продемонстрировать на ее примере «новые» возможности капиталистической рыночной модели развития. Мировая общественность в лице конференции ООН (Рио-де-Жанейро, 1992) подвергла сомнению модель развития, которой следовали крупные капиталистические страны, и не рекомендовала ее для остальных стран мира, вступающих в XXI век. Одновременно опыт разрушения основ социализма в России и в других странах посредством внедрения современных рыночно-стоимостных механизмов, характерных для США и Запада, свидетельствует, что эти механизмы несут с собой разрушение не только локальных, но и мировых производительных сил. Это говорит о том, что стоимостная парадигма не годится и для обоснования возможности дальнейшего развития всей мировой экономики.

Кроме объективно возникшей кризисной ситуации в экономической жизни современного общества, что в концентрированном виде об- нарушилось в России в связи с ее переходом на рельсы монетарного товарного хозяйства, необходимость в новой парадигме диктуется состоянием самой отражающей рынок экономической науки — возникшими в ней противоречиями и кризисом, не позволяющими решить многие теоретические проблемы, в частности, вопрос о том, с какой теорией можно войти в третье тысячелетие — стоимостной или по- лезностной. Ведь если речь идет о новой парадигме, то надо преодолеть старые — прежде всего стоимостную, на которой основана классическая политическая экономия, а также определить, в какой мере это удалось сделать маржинализму и экономиксу, или же последние не смогли выполнить данную задачу и сами подлежат преодолению.

Чтобы предложить то или иное решение этих проблем, необходимо в качестве предпосылки признать или отрицать наличие кризиса в самой экономической науке. Большинство участников дискуссии признали кризисное состояние современной экономической теории. По мнению Ю.М. Осипова в парадигмальном кризисе находится сама классическая экономическая наука. Ей противостоит Экономикс, который пытается собой заменить классику. Последняя, хотя и обороняется, но терпит поражение прежде всего в отношении своей главной парадигмы — теории стоимости, в частности, ее трудовой основы. Другие экономисты (например, Б.Л. Воркуев) связывают кризис с появлением в экономической науке экономикса и той ситуации, которая, начиная с тезиса Н. Шмелева «рынок всегда прав» и кончая требованием М. Фридмана о проведении тотальной приватизации, олицетворяет кризис не только в теории, но и в практике хозяйственной деятельности нашей страны. Указывают и на другие проявления наступившего кризиса: отрыв экономической теории от практики (В.А. Пешехонов); догматиза- ция как классической, так и неклассической экономической теории (А.В. Бузгалин); рассмотрение экономики вне социальной сферы, вне ее направленности на человека и его развитие (В.Т. Пуляев) и др.

Отдельные экономисты, как уже отмечалось, кризис отождествляют с кризисом марксизма, его основополагающих принципов о первичности общественного бытия и вторичности общественного сознания, его учения об общественно-экономических формациях, объективной причинности и др. (Л.И. Абалкин). Полагают, что распад практического социализма вызвал кризис и его теоретических основ (В.А. Медведев).

Попытки свести причины кризиса к издержкам трудовой теории стоимости, ее субстанциональной основы, а также возложить вину на марксистское направление в обществознании, вызвали противоположную ответную реакцию: многие не согласились с тем, что к кризису приводит марксизм (В.А. Пешехонов), характеризовали марксистскую классику здоровым направлением, устойчиво противостоящим ведущему к кризису неклассическому Экономиксу, или сводили проблему к обычным спорам между различными направлениями в экономической науке, к борьбе с догматизмом, идеологическим вмешательством и даже — к очередной инвентаризации методического «багажа» науки накануне нового века (А.А. Демин), полагая, что ни классическая политЭкономия, ни Экономикс никакого кризиса на переживают (К.А. Хубиев).

С этим, конечно, нельзя согласиться. Если в экономике разразился кризис, то и теория, на которой базируется управление Экономикой, оказывается непригодной для дальнейшего ее нормального развития. К сожалению, участники дискуссии не предложили, кроме защиты классики, положительного решения противоречий, вызванных существованием стоимостной и полезностной парадигм. В практике преподавания экономических дисциплин ведущее место занял экономикс. В России остались две — три кафедры политической экономии, о политической экономии социализма речь уже не идет, она не включена в образовательные стандарты.