Кармелита. Счастье цыганки

— А что в этом плохого? Твоя жена борется за твое и за свое счастье!

— Счастье с преступником? Ты сама веришь в то, что говоришь?

— Глупый ты, Богдан, — «счастье с преступником»… Счастье с любимым человеком! Что бы только я сейчас не отдала за то, чтобы мой Максим был рядом со мной… И потом, свои преступления ты уже искупил.

— Ничего я не искупил! Там, в катакомбах, я просто не мог тебе не помочь! Хотя и помочь тоже не сумел… И потом, неужели ты забыла: я же хотел убить Максима!

— Но ты в его смерти не виноват.

— Не виноват. Но ведь было время, когда я желал ему смерти. А это — большой грех.

— Я тебя понимаю, но ты должен подумать и о Люците — на ней уже лица нет от горя! И потом: все равно еще будет суд, будет приговор. Но до суда вы сможете быть вместе!

— Нет… Я останусь здесь из-за того, что случилось с Максимом, из-за того, что случилось с Розаурой, из-за того, что ее дети остались сиротами!

— Богдан! — перебила его Кармелита. — Суд решит, за что и как тебе отвечать. Зачем же ты сам себя судишь?

— Я виноват перед Богом и перед людьми. И неужели ты думаешь, что там, на свободе, я смог бы обо всем этом забыть? Спасибо тебе за добрые слова, Кармелита, но ты лучше уходи!

* * *

Алла добилась-таки у Форса разрешения на проведение выставки Светиных работ, но потом быстро к этому делу охладела, занятая своими более срочными делами. И организация выставки полностью легла на хрупкие Сонины плечи. Узнав, что прошлую экспозицию Светиных работ организовывал Антон Астахов, девушка нашла его и начала уговаривать помочь ей. Правда, уговорить Антона удалось только на то, чтобы прийти в старый управский театр, где уже были развешаны работы художницы. Парень до сих пор тяжело переживал утрату единственных людей в мире, которых он, как оказалось, любил по-настоящему: утрату Светы и их не родившегося ребенка! Мог ли он раньше подумать, что их потеря станет для него таким горем.

В пустом фойе театра Соня разложила необходимые для проведения выставки бумаги и поначалу появившегося на пороге Антона не заметила. Но стоило ему сделать по театральному вестибюлю первый шаг, гулко отразившийся эхом под сводами пустого помещения, как Соня, вздрогнув, обернулась:

— Ой!.. Здравствуйте, Антон! Я очень рада, что вы все-таки пришли.

— Пришел, как и договорились.

По-деловому пожали друг другу руки, и Антон стал рассматривать висевшие на стенах работы. Это были совсем не те полудетские картины, которые он сам развешивал тут когда-то. За те несколько месяцев, что были отпущены ей после первой неудачной выставки, художница Светлана Форс изменилась почти неузнаваемо. Собственно, тогда-то она и стала настоящей художницей. На первой выставке ее картины громко кричали со стен, кричали ни о чем. Сейчас же они говорили. И говорили с ним, Антоном. С ним говорила сама Светка…

Но и Соня тоже хотела с ним поговорить:

— Антон, ну, я не знаю даже с чего начать — ничего не успеваю. Понимаете?

— Да-да. — Антон как будто очнулся.

— Нам нужно организовать хорошую рекламную кампанию, — перешла к делу Соня. — Вы же, как человек опытный, знаете — нужно заявить о выставке как можно громче. И сделать это нужно везде — на телевидении, в газетах…

— Да, Светка была бы рада. Но вы знаете, Соня, боюсь, что я не смогу вам помочь…

— Почему? Света была замечательным художником — неужели вы не хотите, чтобы о ней узнали?!

— Да нет, хочу и даже очень. Но, вы знаете, я работаю, и потом…

— Антон, только не отказывайтесь, я очень вас прошу! В рекламной кампании что главное? Договориться везде с людьми — а вы это умеете!..

— Соня, скажите, а почему вы так уж во мне уверены? — спросил Антон, который сам в себе был уверен не так уж сильно.

— Ну вы ведь организовали ее первую выставку.

— Да, было дело. Но вы, наверное, не знаете, что та первая выставка провалилась. Так что менеджер из меня…

— Но, может быть, она тогда, как художник, еще не созрела. Да и вы тогда, наверное, работали в одиночку?

— В одиночку…

— Ну вот! А теперь мы будем работать вместе!.. И, кроме того, я предлагаю вам хорошую зарплату. Так что это будет для вас и интересно, и выгодно… Ну и, наверное, очень для вас важно?.. Соглашайтесь, Антон! Соглашайтесь, пусть для вас эта выставка будет в память о Свете, а для меня — в память о Максиме.

Антон молчал, еще и еще раз переводя взгляд с одной Светкиной картины на другую. И когда Соня уже подумала, что уговорить его не удастся, вдруг ответил:

— Хорошо, я согласен.

— Спасибо вам. Спасибо вам огромное!

— Правда, я не уверен, что от меня будет много проку, но я буду стараться. — Он даже улыбнулся.

* * *

Следователь Солодовников заперся в кабинете с прокурором, а Баро и Люциту попросил подождать в коридоре.

— Ну что, Ян Альбертович, — говорил Солодовников прокурору, человеку, как говорится, тертому. — Я считаю, что с нашей стороны было бы очень рискованно освобождать Голадникова до суда, пускай даже и под залог.

— С одной стороны, Ефрем Сергеевич, вы абсолютно правы, — отвечал прокурор, задумчиво покряхтывая и потирая лысину. — Но, с другой стороны, если мы сейчас откажем Зарецкому, он ведь на этом не остановится — он обратится в областную прокуратуру, в Генеральную, в суды всех инстанций…

— Ну и что? Канитель получится долгая — пускай себе обращается!

— Все это, конечно, так, Ефрем Сергеевич, но ведь канителить все это время будут не кого-нибудь, а нас с вами. А оно нам надо?

— Что же вы предлагаете?

— Очень просто. Раздача слонов отменяется! Мне кажется, разумным будет назначить такую сумму залога, которую Зарецкий все равно выплатить не сможет. Разумеется, в строгом соответствии с действующим законодательством. И, таким образом, господа присяжные заседатели, мы убиваем сразу двух зайцев!

Солодовников не возражал, и, оговорив с прокурором все подробности, вызвал в кабинет давно дожидавшихся Баро и Люциту.

— Рамир Драгович! — слово взял прокурор. — Мы посовещались, и я решил, что можем отпустить подозреваемого под залог до суда… Но предупреждаю вас — сумма залога будет большой, очень большой.

— Понимаю, — сказал Баро, просто чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Так вот… — продолжил прокурор Ян Альбертович. И вдруг остановился.

Его донимала хроническая боль в спине, и очень хотелось сесть на корточки (в этом положении боль обычно как-то отпускала). Но в присутствии Баро, и тем более Люциты, он, конечно же, не мог себе этого позволить.

— Исходя из состава преступлений, вменяемых Голадникову, а именно: покушение на убийство, похищение человека… Согласитесь, Рамир Драгович, это очень серьезные преступления!

— Согласен… — выдавил из себя Баро.

Люцита тем временем стояла бледная и никак не могла взять в толк, о чем же говорит этот человек в синей прокурорской форме.

— Исходя из всего вышесказанного, — поднял палец Ян Альбертович, — сумма залога рассчитывается по максимуму и составляет в пересчете пятьсот тысяч евро.

— Сколько? — Баро еще надеялся на то, что или он не так услышал, или прокурор не так сказал.

— Пятьсот тысяч евро в пересчете, — спокойно и внятно повторил Ян Альбертович.

Умение спокойно и внятно называть любые соответствующие моменту суммы было одной из главных его доблестей. Следователь Солодовников развел руками, мол, ничего не поделаешь.

Раздался грохот — это, потеряв сознание, рухнула на пол стоявшая позади Зарецкого Люцита.

— Лед тронулся! — подвел итог Ян Альбертович и наконец-то позволил себе присесть на корточки.

Глава 2

Первое время после того, как беглый любовник вернулся к Тамаре, Игорь вел себя тише воды и ниже травы. Носков явился ободранным котом, мокрым и несчастным, — и старая хозяйка вновь пригрела его. Так что поначалу Игорь только нежно и благодарно мурлыкал Тамаре, ластился к любовнице, как к хозяйке.

Но шли дни, недели, месяцы. Нежность и благодарность Игоря к Тамаре постепенно таяли. А тут еще и пошли по Управску разговоры, что до возвращения Игоря Тамара сама была кошкой, нашедшей себе в лице Форса доброго хозяина. Со временем эти слова стали, наконец, доходить не только до слуха Игоря, но и до его сознания.

И вот случилось то, что и должно было рано или поздно случиться, — Игорь устроил Тамаре сцену. Да, конечно, сцены чаще устраивают мужчинам женщины. Но, поди ж тут разбери, кто был больше мужчиной в этой странной, но такой долговечной паре?

К тому же Тамаре, как всегда, было что ответить Игорю:

— Это ты виноват! Ты! Ты бросил меня с сыном — оставил без денег! И что же мне оставалось делать? Что?!

Впрочем, и Игорю, как обычно, было что ответить Тамаре.

— Так, значит, это снова я такой плохой? Что, может быть, и Форса тебе в любовники тоже я выбрал?

— Заткнись!

— Я, по крайней мере, был тебе верен, понятно?!

— Что? Ты украл у нас с Антоном деньги, бросил нас на дороге без копейки — и ты еще смеешь говорить о какой-то верности?! Да ты бы не вернулся, если б у тебя хоть что-то осталось! А что было мне делать без денег и с сыном на руках?!!

В эту секунду Тамара и сама верила в то, что Антон, как маленький ребенок, оставался целиком и полностью на ее попечении. И она кинулась на Игоря с кулаками, как на жестокого обидчика. Но тот схватил ее за руки и, как не раз уже бывало, успокоил в своих объятиях.

Тамара, эта вроде бы неглупая женщина, опять — в который уже раз! — поверила Игорю, поверила после всех его маленьких и больших обманов. Наверное, это тоже было одним из вечных проявлений того загадочного чувства, которое называют любовью…

— Тихо, тихо, тихо… — уговаривал Игорь свою женщину, крепко сжимая ее руками. — Ну хватит… Ты же знаешь, Томочка, я всегда к тебе возвращаюсь.

— Понимаешь, — Тамара и вправду успокоилась, — мы остались без гроша. Я должна была найти деньги, чтобы выжить! А никто, кроме Форса, не помог бы мне. Понимаешь? — Она уже почти оправдывалась перед Игорем.

— Все, все, успокойся… Вот, посмотри. — И он достал маленькую стеклянную баночку с каким-то серым порошком.

— Что это?

— Яд. Ты ведь хотела избавиться от Кармелиты раз и навсегда? Хотела, чтобы астаховское наследство досталось не ей, а Антону, и не часть, а все? Хотела? Ну так вот — я ее отравлю!

* * *

На этот раз Соня и Миро встретились случайно. Соня пришла к Кармелите, Миро — к Зарецкому, но ни той, ни другого дома не оказалось — они были в милиции. Миро пошел на конюшню проведать Торнадо и пригласил Соню с собой.

— Хороший мой… — говорил молодой цыган, обнимая Торнадо и трепля его гриву. — Плохо тебе? Потерпи, потерпи — все будет хорошо…

Конь доверчиво стал тереться мордой о руку хозяина.

— Ты с ним прямо как с человеком разговариваешь, — сказала Соня, подходя поближе.

— А ты знаешь, он у меня очень умный — все понимает. Мне вообще иногда кажется, что лошади умнее людей.

Соня недоверчиво улыбнулась, но Миро горячо продолжал:

— Ты не поверишь — они ведь все чувствуют, все! Только говорить не умеют.

Девушка тоже осмелилась погладить Торнадо по его печальной морде.

— Ну и пусть не говорят. — Она смотрела коню в глаза. — И так все понятно.

— Знаешь, а ты ему понравилась — он ведь у меня, вообще-то, с характером, чужих к себе и близко не подпускает, а тут… Странное дело.

— Миро, а ты хотел о чем-то поговорить с Рамиром Драговичем?

— Да. Я хочу изменить жизнь нашего табора. Понимаешь, кочевать мы теперь скорее всего не будем…

— И вы хотите навсегда остаться в Управске?

— Хотим. Но для этого табору нужно построить свой дом. Чтобы в палатках не мерзнуть и у чужаков углы не снимать.

— Погоди, но ведь это же очень дорого?

— Вот об этом-то я и хотел поговорить с Баро.

— А хочешь, я помогу тебе, Миро?

Цыган посмотрел на девушку с нескрываемым удивлением.

— Соня, ты только не обижайся, но, честно говоря, я не очень-то представляю, чем ты можешь помочь. Дать нам кучу денег? Класть кирпичи и месить раствор?

— Зря ты так. Я могу помочь вам с юридической стороны. Строительство дома — это не только деньги и кирпичи. Это еще и кое-что похуже. Например: составление договоров, собирание всех нужных подписей к целой куче бумаг… Да всего сразу и не перечислишь!

— Ну ты, оказывается, голова! — Миро был приятно поражен, его вольный цыганский ум как-то не задумывался обо всех этих оседлых гаджовских проблемах и вопросах.

* * *

Из кабинета следователя Баро вывел Люциту под руку — она была белее самых белых простыней. Кармелита уже ждала их в коридоре.

— Что? Отказал? — бросилась она им навстречу.

— Да нет, дочка… — Баро хмурился. — Просто придется продать еще нескольких лошадей для того, чтобы собрать выкуп.