«Осень в горах» Восточный альманах. Выпуск седьмой.

Жаргал хлопнул друга по плечу.

— От безделья пузо растет. Сам ты тоже ничего орешек. Наверно, не от болтовни.

Тут он заметил Содгэрэл и сдержанно ей поклонился. Потом повернулся ко мне.

— Отчет будете держать, тетушка Алимаа?

— Старик мой уже, наверно, отчитался?

— Старик стариком, а старуха старухой.

— Ну тогда вот весь мой отчет: изменений никаких, живем по–прежнему, по–темному, — почему–то тихо и с грустью проговорила я.

Жаргал смотрел на меня, пытаясь понять, в чем дело. Потом в глазах его мелькнул озорной огонек.

— Что–о? Этот негодяй тебя обижает?

Цэнгэл ласково посмотрел на меня и многозначительно подмигнул.

— Алимаа, ты того, побыстрей на стол накрой. Погоди, Жаргал, извини… Вот, познакомься… Жена нашего соседа…

— Содгэрэл, — прервал его Жаргал, суетливо кланяясь, — я уже знаю. — Сложив на груди ладони, он сделал церемонный жест.

Содгэрэл гордо улыбнулась, будто заранее знала, что именно так Жаргал и поступит.

— А меня нарекли Жаргалом. Я единственный сын лысого старца, которого зовут Муна. Поэтому вырос избалованным. Сейчас я студент, учусь в университете, — шутливо представился Жаргал.

Содгэрэл от этих шуточек стала неузнаваемой.

— Я про вас слышала, — сказала она важно и равнодушно.

Содгэрэл не улыбнулась ни разу, но лицо ее сияло. Улыбка пряталась у нее в глазах. По их выражению можно было заметить явное желание Содгэрэл покорить молодого человека, невзирая ни на какие препятствия. Видимо, она много дней рисовала себе образ атлетичного, умного парня, весельчака, и теперь не могла отвести от него глаз.

Цэнгэл не понимал всех этих тонкостей и сказал:.

— Наши соседи что потерянное колесо телеги. Каталось, каталось по свету и вот нашлось. С соседом познакомься. Народ они простой, без церемоний.

— Конечно, познакомлюсь. Чем на печи сидеть, лучше с хорошими людьми знакомиться. Особенно с хорошенькими девушками.

При этих словах Содгэрэл, кокетливо выгнув стан, направилась маленькими шажками к двери и вышла. Жаргал, не отрывавший от нее глаз, пробормотал только:

— Небо мое, как хороша!

Потом он подсел ко мне, обнял за плечи и пристально посмотрел мне в глаза.

— Жена у тебя стала какая–то уютная, складная, а в глазах радость появилась, — сказал он Цэнгэлу.

Цэнгэл выбил трубку об пол и ответил, довольный:

— А как же иначе. Уж три года в женах. Жеребенок и тот, пообтесавшись, линьку сбрасывает.

— Не собирается ли Алимаа наша нянчить кого–нибудь?

— Пока еще не собралась.

В это время как раз я закончила стряпню. Цэнгэл поставил на стол бутылку водки. Не успел он наполнить рюмки, как пришел Муна Гуай. Увидев водку, он радостно воскликнул:

— В аккурат угадал! Так и думал, что на угощенье попаду.

— Ну, отец, какие бузы нам Алимаа состряпала!

— Присаживайтесь, Муна Гуай, без стеснения, отведайте. Все мы ваши дети, — пригласил Цэнгэл.

— Какие еще стеснения? Да только под старость стоит свое дитя увидеть, сыт становишься. Мне чашки бульона теперь хватает. А вот от этой крепкой водички не откажусь. Налей–ка стопочку.

Выпив, Муна Гуай вспотел, лицо его потемнело. Жаргал с любовью посмотрел на отца и сказал:

— Знаешь, отец, я по ним соскучился.

—А как же? Хорошие друзья не забываются. — Язык у старика уже заплетался.

Быстро же он пьянеет. Отец мой когда–то говорил, что на радостях и глотка хватит, чтобы захмелеть. Старик опрокинул еще рюмку и вытер рукавом толстые губы.

— Истинно огонь. Все нутро ожгла!

Убедившись, что бутылка пуста, он решил, что мешать разговору молодых не дело, и, слегка пошатываясь, ушел.

— А теперь мы тебя допрашивать будем. Говорил, что жену в этот год привезешь, где она? Ляжку в седле да гитару на плече привез и все, что ли? Может, та проводница, что тебе на прощанье рукой махала, подойдет в жены?

— Не так просто жену найти. Только начнешь искать, глядь, уж экзамены подошли. Ну а потом каникулы.

— Зачем тогда на бокс ходишь? Сколько времени угробил, чтобы чемпионом стать, а? Драться уметь, конечно, дело серьезное, но… Неужели никакой вертихвостки вроде моей Алимаа не повстречал ни разу?

— Если бы попалась мне девушка, похожая на Алимаа, я бы ей в ноги поклонился, чтобы за меня пошла.

— Скажешь тоже… С такой только я и могу ладить.

— Ты что–то на язык стал остер. Как скажешь, Алимаа?

Я не обращала внимания на их разговоры. Пусть болтают, что хотят, дело их. От слов семейная жизнь наша не изменится. И хуже человек от разговоров не становится. А если по пустякам ссориться, то и чужими недолго стать. Надо уметь сдерживаться, терпеть пустую болтовню, тогда и невозможное может стать возможным. Поэтому я спокойно выслушала грубость мужа и сказала Жаргалу:

— Он всегда такое болтает, пусть его, я не обращаю внимания.

За разговорами, шутками и смехом незаметно опустилась ночь. Соседи тоже долго не спали, разговаривали, ходили, хлопая дверью, но наконец все стихло. В этой тишине мне чудилось притаившееся ожидание, но сказать об этом мужчинам я, конечно, не могла.

Рано утром я пошла в горы за хворостом. Трава блестела от росы, и чем выше в горы я поднималась, тем прохладнее становилось. Эта прохлада меня успокаивала. Когда я взобралась почти на вершину, невдалеке треснула ветка. Мне стало страшно. Едва успела подумать, зачем я каждый день таскаюсь за этим хворостом на самую вершину, как заметила между деревьями человека. Я присела, пытаясь получше его разглядеть, но он пропал из виду. Вдруг он негромко запел бодрым молодым голосом:

На голубую гладь озера Слетаются разные птицы Твое доброе сердце Любой человек приметит.

Песня кончилась. Трещали сучья, которые ломал незнакомец. Кто мог забраться в эту глухомань? Я продолжала сидеть, притаившись. Мало приятного для женщины повстречаться в лесу неизвестно с кем. Потихоньку я перебралась за огромную осину. Ноги у меня промокли насквозь. А на тропинке осталась вязанка собранного мною хвороста. Увидев ее, незнакомец, конечно, догадается, что рядом кто–то есть. Я перепугалась не на шутку. Вскоре, напевая ту же песенку, на тропинке показался незнакомец. За спиной у него громоздилось столько хвороста, сколько в самый раз для большого верблюда. И тут я сразу успокоилась и от радости даже заулыбалась.

По тропинке быстро шагал Нацаг. Увидев мою вязанку, он остановился, осмотрелся вокруг и, никого не заметив, пошел дальше. Я взвалила хворость на спину и пустилась за ним. Догнала я Нацага на самой опушке. Услышав шаги, Нацаг испуганно обернулся. У него вырвался возглас удивления.

— Больно быстро ты ходишь, с трудом догнала, — сказала я.

— Приходится, ведь на работу уже скоро. Надо спешить, а то вчера от жены малость попало.

Мы присели и немного отдохнули. Нацаг, покусывая травинку, смотрел на вершину горы. Мне хотелось поговорить с ним, но я не знала, с чего начать, не находила подходящих слов. Исподтишка я наблюдала за ним.

— Ты что, боишься Содгэрэл?

Не знаю, как это у меня вырвалось. Наверно, что–то похожее засело в моем сознании. Водя пальцем по влажной земле, я смотрела туда, где из приречного леса клочьями поднимался быстро таявший туман.

Нацаг взглянул на меня с удивлением, потом перевел взгляд на гору и сказал:

— Знаешь, неплохо, когда на тебя иногда сердятся, потому что ведь потом несправедливость лаской исправлять нужно.

Казалось, не Нацаг это говорит, а моя душа, изголодавшаяся по любви и нежности.

— А меня по–настоящему и не ругают и не ласкают, исправлять–то лаской нечего.

— Цэнгэл не такой уж суровый человек. Он вполне может быть опорой, — сказал Нацаг.

— Если бы ваша семья сюда не приехала, я так и продолжала бы вертеться в доме, как беспомощный птенец в гнезде: на свет глядит, а сам как в темнице сидит…

Нацаг, сложив на коленях руки, слушал меня молча.

— Теперь я хоть могу радоваться за тех, кому хорошо, пусть не своему, так чужому счастью.

Нацаг все так же молчал. Мне хотелось, чтобы он что–нибудь сказал или хотя бы улыбнулся. Но он под напором каких–то, видно, внезапно нахлынувших мыслей, продолжал смотреть вверх на вершину горы.

Мы поднялись. Нацаг помог мне взвалить на спину хворост и по дороге к дому наконец разговорился. Все, что он говорил, относилось к Содгэрэл. Без нее он не мог бы жить как нормальный человек. Она мать его сына, единственная для него женщина в. мире. Он не находит себе места, если ее нет рядом. От такой жены и нагоняй не страшно получить. Каждое слово его западало мне в душу. Не всякий мужчина умеет по–настоящему любить, такие встречаются редко.

Яркий солнечный свет уже заливал верхушки деревьев. В ветвях радостно защебетали птицы. Потянуло дымком из печных труб. Монотонно шумела река. На склоне горы, спускавшемся к ее берегу, начинался новый счастливый день. Я любила этот край, любила людей, с которыми живу и работаю бок о бок.

Возле поленницы мы сбросили хворост и пошли по домам. Содгэрэл заметила нас издали. Из окна поманила меня к себе. Я подошла, и она шепнула мне на ухо страшные слова:

— Если тебе не трудно, ты иногда удостаивай моего мужа вниманием.

У меня аж в глазах потемнело. Я не нашлась, что ответить, а Содгэрэл рассмеялась и весело сказала Нацагу;

— Я же тебе советовала по утрам и вечерам в лес ходить… Видишь, сегодня не зря прогулялся! Правильно говорят: идущий глупец лучше сидящего мудреца… Заваривай–ка чай, муженек.

Так начался тот день. Вечером все собрались у Нацага. Мы смотрели с ним друг на друга, словно виноватые. Содгэрэл слегка упрекнула Жаргала, что вчера не зашел, и принялась угощать гостей. Начался разговор о городских новостях, о жизни вообще, о хозяйственных наших делах, об одежде. Содгэрэл то и дело кокетливо вскидывала на Жаргала глаза, отчего тог смущенно краснел, и все время хохотала. Она вскакивала и садилась, ходила по комнате, одним словом, хлопотала. Оказывается, от женской радости на лицах гостей расцветают улыбки, а разговор становится естественным и легким. Содгэрэл хотела показать, каким умом и тактом должна обладать женщина, чтобы гостям было радостно и весело. Водка и та становится слаще. Содгэрэл уже не казалась мне совсем нехозяйственной.

Нацаг, закончив стряпню и подав на стол угощение, сел к столу. Жаргал тут же сказал, что Нацаг — пример для любого мужчины. В поварском искусстве с ним мало кто может сравниться. Нацаг смутился так, что, кажется, готов был под стол спрятаться. А Содгэрэл кокетливо улыбнулась, показав ровный ряд крупных белых зубов, и с прирожденной естественностью обратилась к мужу:

— Скажи, Нацаг! Правда ведь Жаргал красивый парень?

На лице ее не было ни тени смущения. Конечно, красивого парня можно назвать красивым, но я, например, не решилась бы задать такой вопрос мужу. Может быть, именно робость сделала мои взгляды отсталыми, а меня превратила в рабу чужой воли. С другой стороны, мне и в голову не могло прийти изменить уклад моей жизни, потому что создан он не мною, а зародился в глубинах веков. И все же человеческий разум способен объять очень многое. Нельзя забывать, что разум породил в человеке способность восхищаться прекрасным, способность любить и уважать другого человека. Наверно, из разума же проистекает наша вера в чистоту собственных желаний и помыслов.

Разговор за столом продолжался, но смысл слов, простых и понятных, временами совершенно ускользал от меня.

Нацаг с явным восхищением посмотрел на Жаргала и ответил жене:

— Конечно, красивый!

Если бы я сказала подобное Цэнгэлу, он наверняка сделал бы вид, что не понял моих слов или не слышал их и буркнул бы в ответ что–нибудь наподобие: «Подбрось–ка дров в печь, прохладно стало». А что он сказал бы мне потом, дома? Наверно: «Вы, женщины, только порочите мужчин. Никаким образованием природу вашу не изменишь».

Содгэрэл положила руку на колено мужа и обратилась к Жаргалу:

— Познакомься с моим мужем. Он хоть и не может красотой похвастать, а как–никак мужчина. Ты небось смотришь на него и думаешь, кто, мол, знает, мужчина он или женщина, если все время у плиты крутится.

Такие смелые и разговорчивые женщины легко сходятся с людьми.

— Стоит мне это ярмо сбросить, сразу будет видно, кто я такой есть. Правда, жена не очень этого хочет, — отшутился Нацаг.

Цэнгэлу такие разговоры были не по душе, и он не удержался, чтобы не подковырнуть Нацага:

— Дорогой мой, тебе надо бы узелком на платке себя обозначить. Одна беда — узелок может по глазам хлестануть.

Все рассмеялись. От нашего шума заворочался Тайванбаяр, сбил ногами одеяло на сторону, но тут же снова заснул.

— Принес бы ты, Жаргал, гитару, — сказала Содгэрэл. — Хочется послушать твое пенье.

— Да я петь–то не умею.

Мне вспомнилась утренняя песня Нацага: «Твое доброе сердце любой человек приметит». Так напевал утром счастливый человек. Я исподтишка взглянула на Нацага. Он перехватил мой взгляд и тут же, словно пожалев об этом, опустил глаза. А Содгэрэл по–прежнему веселилась.

— Мне ли не знать, поешь ты или нет? Вот и Алимаа подтвердит, что все мне о тебе рассказала. Так что не обманешь!

Цэнгэл подозрительно покосился на меня, и, водя по столу пальцем, словно бы напомнил мне взглядом: «Веди себя как положено». Я чувствовала, что Жаргал понемногу попадает под обаяние Содгэрэл, что сближение их душ идет безостановочно.

— Да я и вправду позабыл, что такое музыка и песни, — сказал Жаргал.

— Весь этот год он стремился стать чемпионом по боксу. Надевал на руки здоровенные рукавицы и гонялся за людьми, — вмешался Цэнгэл.

Глаза Содгэрэл сверкнули, как у дикого верблюжонка, и даже лоб побелел.

— Но ведь это страшно, — прошептала она взволнованным голосом.

— Жена моя больше всего на свете боится этого самого бокса. Отец у Содгэрэл был драчун. Стоило ему хлебнуть самую малость, он начинал лупить мать. Запало ей это в душу. Хорошо, что рядом я, человек смирный и недрачливый. А так жене чуть ли не в любом мужчине опасность мерещится, — спокойно пояснил Нацаг.

— Что женщина, даже я бокса видеть не могу. Бессовестное это занятие, — сказал Цэнгэл и, размяв сигарету, закурил.

Жаргал, откинувшись на спинку стула, попытался возражать:

— Бокс — это спорт смелых.