Клад последних Романовых

— Ну, вроде бы, когда мы шли в палату, кто-то из больных шел в сторону лифта. У нас по вечерам только дежурное освещение в коридорах, очень слабый свет. Я еще помню, мельком удивилась, кому это не спится по ночам.

— Больной? Это был мужчина?

— Да.

— Высокий, низкий, тощий, толстый, какой?

— Пожалуй, довольно крепкий мужчина, не старый, роста среднего или даже высокого. И знаете, кажется, он был не в пижаме и не в спортивных штанах, у нас так большинство пациентов ходит, а в джинсах.

— А волосы у него какие были — кудрявые, рыжие, черные? Может, он был лысым?

— Не знаю. Он в капюшоне был, знаете, кенгурушка такая с капюшоном.

— Очень интересно. Откуда он направлялся к лифтам?

— Как раз из того конца коридора, куда мы бежали. Но мы бежали по одной стороне отделения, ну, то есть поста, а он обошел его и двигался параллельно нам. Да может, он и не к лифтам направлялся, а просто мимо шел, в ту часть отделения, что за лифтами. Но я не очень присматривалась. Мы торопились.

Ржали вы на ходу и тискались, мрачно подумал Максим.

— Хорошо. В самой палате вы ничего странного не заметили? Думайте, Оля.

Оля снова наморщила лобик, потея от усилий.

— Да вроде нет. Ну, предметы какие-то на полу валялись. С тумбочки, кажется, упали. А больше ничего. Ну, так больная могла сама их нечаянно спихнуть, когда… Ну, вы понимаете.

— Ладно. Вы сказали, что сразу же побежали за аппаратурой и препаратами, — напомнил девушке Максим.

— Да.

— Этот тип в капюшоне еще был в коридоре?

— Нет.

— Может, вы слышали звук отъезжающего лифта?

— Нет. Да мне и не до того было, — укоризненно заметила Оля, и на этот раз Максим ей поверил. Но Оля все же наморщила лоб и усиленно пыхтела, стараясь вспомнить. — Вроде я слышала лифт, потому потом и решила, что тот мужчина к лифтам шел, а не просто так по отделению прогуливался.

— Хорошо. Теперь я хочу поговорить с вашим Павлом Генриховичем.

— А его нет. Он в отпуске. Как раз позавчера ушел, — с облегчением сообщила Оля. — Вернется только двадцать второго.

— А какую причину смерти указали в заключении? — спросил напоследок Максим, отпуская наконец-то Олин локоть.

— Я не знаю. Заключение писали без меня, но думаю, ишемическая болезнь сердца. У пожилых это часто случается.

— А сами что думаете?

Оля смущенно молчала, глядя себе под ноги, потом неохотно выдавила:

— Мне показалось, ее что-то напугало. Так сильно, что сердце не выдержало. Лицо у нее было такое, — пояснила она. — Но это все равно из-за больного сердца, — не преминула добавить медсестра.

Еще бы, с такими эскулапами. Девицу он наконец отпустил, всучив ей на прощание визитку с напутствием, если что вспомнит, пусть обязательно позвонит. А заодно присовокупил пять тысяч, чтобы простимулировать ее к действию.

Больше в больнице беседовать было не с кем. Вот если бы бабушке делали вскрытие… А так…

И каков был результат посещения больницы? — сам себя спросил Максим, садясь в машину. С бабушкиной смертью что-то нечисто. Правда, совершенно непонятно что.

Кому могла настолько помешать бабуля, что за ней ночью пришли в больницу, да еще напугали до смерти? Точнее, что могло понадобиться от нее, что такого она могла знать?

Реально о каких-то семейных драгоценностях, как намекал майор? Но если бы они были, бабушка наверняка рассказала бы о них маме.

Максим хлопнул ладонью по торпеде. Так же подумали и убийцы и явились к родителям с тем же вопросом, где спрятаны сокровища. А майор, кажется, не дурак, или он просто запрограммировал Максима на определенную версию?

Нет. Это чепуха. Майор о бабушкиной смерти ничего не знает, никуда он Максима не направлял. И вообще, вряд ли захочет, чтобы Максим лез в расследование и путался у оперов под ногами.

Да, но если ценности были, почему о них не сказали Максиму, Маше? У них в семье не было тайн друг от друга. Да, возможно, когда они были маленькие или недостаточно зрелые, говорить не стоило, но сейчас-то он вполне себе взрослый ответственный человек. А может, не хотели, чтобы он проболтался Аньке? Не доверяли ей? Но тогда должны были хотя бы Маше сказать. Уж Валерия в ненадежности обвинить было сложно, да и родителям он нравился. Что ж, Маша приезжает сегодня, вот они и поговорят.

Так что же ему делать сейчас? Максим взглянул на часы. Надо бы заехать в банкетный зал, внести предоплату за поминки и проверить меню. А там видно будет.

— Станислав Дмитриевич, по ключам. Комплекты ключей кроме самих Пановых имелись у их сына, домработницы и матери Пановой, которая умерла недели за две до убийства. Домработница ключи не теряла. Теряла хозяйка месяца четыре назад. После этого сменили один из замков, тот, что попроще, тот, который внутри двери крабом на четыре стороны расходится, менять не стали, проще было дверь сменить, к тому же у них сигнализация, — подробно докладывал Никита.

— Отлично, — похвалил майор. — Надо выяснить, где сейчас находятся ключи супругов Пановых и комплект бабушки. Где он был, когда она попала в больницу, и куда делся потом. Что с ключами Панова-младшего?

— Пока не знаю, еще не звонил ему.

— Поторопитесь, а то мы и к Новому году с этим делом не закончим. Что еще?

— По поводу Пановой, я был у нее на работе. По словам сотрудников редакции, врагов у нее не было, завистники были, но мелкие. Программа была посвящена творчеству звезд нашей культуры, в основном ориентирована на классику. Ничего обидного в этих передачах для их героев не было, скорее наоборот. Со многими Арина Панова дружила и вне эфира. Ее общественный статус это позволял. Никаких скандалов или любовных шлейфов за ней не тянулось. С подругами ее пока еще не встречался, но на сегодня назначил несколько встреч, — с ноткой неудовольствия сообщил Никита.

— А что вы такой кислый, дамы неприятные?

— Очень уж важные, такие занятые — не подойди, — обиженно пояснил опер.

— Ясно. Давайте-ка я сам с ними побеседую. А вы займитесь осмотром чердака и криминалиста с собой возьмите. Только не Марту Львовну, она по чердакам лазать не захочет, пока там труп не появится.

— Есть, — повеселел Никита.

— Идем дальше. Что с коллегами Панова? — сдержал неуместную улыбку майор.

— Тут вообще глухо. Там такие моржи! Что им Следственный комитет, за неделю на прием запишись и еще полдня в приемной отсиди, — вяло отрапортовал Денис. — Только вот с секретаршей и смог поговорить, да еще с одним мужиком, давний друг Панова, он в судоходной компании работает, тоже шишка. Но встретиться не отказался.

— Как на него вышли?

— Через секретаршу.

— Хорошо, Денис. Дальше.

— На работе у Панова тишь да гладь. Неприятностей сейчас у компании нет, есть рабочие трудности, которые она преодолевает в рабочем режиме. В среде руководства и акционеров тоже все мирно. Личностных конфликтов у Панова ни с кем не было, даже с подчиненными.

— А вот это ты молодец, что не только о сильных мира сего расспросил, — одобрил Дениса майор, и тот аж засветился от гордости. Авдеев подчиненных хвалил нечасто и исключительно за дело, а потому похвала его была особенно приятна. — Итак, что с подчиненными?

— Конфликтов с подчиненными у Панова не было. Во всяком случае, в последнее время.

— Подробнее.

— Некоторое время назад у них в фирме работал некий Цаплин Иван Александрович, по словам секретарши, очень амбициозный человек. Работал он начальником какого-то департамента, она говорила, и я записал. Ну, вот и случилось так, что Панов его несколько раз на искажении каких-то данных поймал. Тот, чтобы продвинуться, какие-то данные подтасовывал, Панов его на этом подловил и выпер из компании с очень нехорошими рекомендациями. Тот скандалил, пытался скомпрометировать самого Панова, но, естественно, безуспешно. Панов ему был не по зубам, в общем, вылетел из компании, и все. На этом история закончилась.

— А что у супругов Пановых было на личном фронте? Крепкая здоровая семья? — поинтересовался майор.

— С Пановой пока не ясно. На работе у нее романов не было, а вне работы — пока не разобрался, — напомнил Никита.

— А у Панова?

— Секретарша говорит, случались у него несколько раз несерьезные увлечения, не в ущерб семейной жизни, — сообщил Денис.

— Это как?

— Ну, по словам секретарши, Панов жену очень любил, уважал, никогда не забывал о праздниках, всяких датах, сам всегда выбирал подарки и цветы, она говорит, это показатель. Но вот легкие увлечения у него случались.

— Интересно, а эти женщины тоже считали увлечения легкими или претендовали на что-то большее? Панов мужчина состоятельный, статусный, лакомый кусок для любительниц красивой жизни, — задумчиво проговорил майор.

— Насчет того, что думают девицы, я пока не в курсе, но несколько телефонов мне секретарша дала, как раз три последних случая, — не без удовольствия сообщил Денис.

— А откуда они у секретарши?

— Панов ей доверял, и когда был особенно занят, поручал ей иногда предупредить любовниц об отмене свидания.

— Очень хорошо, Рюмин. Продолжайте работать.

— Значит, с вас, Никита, чердак, заодно проверьте, нельзя ли проникнуть в дом с соседнего чердака, меня очень смущает всякое отсутствие свидетелей. Вы, Денис, занимаетесь любовницами, ну а я побеседую с подругами покойной Пановой. Ах, да. Никита, выясните, где находятся ключи покойной матери Пановой и где они были, пока та лежала в больнице. Это важно. Все, за дело.

Никита с Денисом вытянулись по струнке и дружно покинули начальственный кабинет.

Глава 9

Декабрь 1926 г. Ленинград

Стояла середина декабря. Поезд пришел в Ленинград ранним утром, и Евгений Степанович, пройдя по темному заснеженному перрону, миновав гулкие своды вокзала, вышел на хорошо знакомую Знаменскую площадь.

Полковник стоял на тротуаре и вглядывался в слабо освещенную фонарями, выбеленную снегом площадь, и глаза его наполнялись прозрачной соленой влагой. Десять лет прошло с тех пор, как покинул он этот город, всего десять лет, а словно целая жизнь. Нет больше могучей империи, нет России, есть государство со странным названием РСФСР. Нет больше города Санкт-Петербурга, есть Ленинград.

Сквозь застилавшие глаза слезы он смог рассмотреть памятник Александру III, его конь так мощно и упрямо упирал свои копыта в гранит, так своевольно изгибал шею, что большевики, очевидно, не смогли сдвинуть изваяние с места. Евгений Степанович перекрестился с поклоном Знаменской церкви и напрямик, через площадь направился к «Большой Северной» гостинице. Денег у него было немного, но ночевать зимой на вокзале было немыслимо. Странно пустынно выглядел город в утренний час. Не суетились возле вокзала крикливые извозчики, встречая прибывающих, а сонно дремали в сторонке несколько кляч, впряженных в захудалые экипажи. Не тренькали звонками трамваи, а вяло проскрипел по рельсам один вагон. Мертвым и пустынным выглядел некогда шумный, процветающий город, столица гордой империи. Голод и перенос столицы в Москву обескровили его, обезлюдили, и все же он был жив.

Умывшись ледяной водой, другой гостиница не предлагала, Евгений Степанович вышел в город, провожаемый пристальным взглядом управляющего, или как их теперь называют, при Советах? Евгения Степановича не покидала уверенность, что при всей скромности его натуры сведения о его заселении в гостиницу будут сегодня же переданы в ГПУ, а потому был озабочен не только розысками доверенных лиц, но и поиском менее приметного пристанища. А впрочем, где оно, неприметное, если вся страна живет под недремлющим оком?

Первым делом Евгений Степанович решил направиться на канал Грибоедова, там перед самой Февральской революцией в собственном доме проживал камергер Его Величества граф Волоцкий. Возможно, кому-то из ныне проживающих по адресу известна судьба домовладельцев? Например, дворнику.

Дворника Евгений Степанович увидел издали, тот с очевидной ленцой скреб тротуар перед домом.

— Здорово, — подходя к дворнику, поприветствовал Евгений Степанович, намеренно выбрав простоватую манеру обращения. — Слышь, мужик, ты, что ль, местный дворник будешь?

— Ну я. А тебе чего? — утирая нос огромной заледенелой рукавицей, поинтересовался дворник, небритый мужик со следами регулярных попоек на лице.

— Да я вот дружка своего ищу. Жил здесь когда-то по пятой лестнице, окошками во второй двор, лет шесть назад, — с мечтательным видом оглядывая дом, проговорил Евгений Степанович.

— По пятой, говоришь? Окнами во двор? Шесть лет назад? Хе, да кто ж их всех упомнит? — чиркая огромными заплатанными валенками по мостовой, проговорил дворник, вслед за Евгением Степановичем взглядывая на украшенный масками львов и барочными раковинами фасад. — Кто их всех упомнит? — повторил он. — Сегодня тут один проживает, завтрева другой, понапихали людев, как селедок в банки, в прежние-то квартиры. Вон, квартира генеральши Хохряковой, что на третьем этаже, аккурат над хозяйскими апартаментами, раньше в ней кто жил? Генеральша с племянницей, ну и прислуга, а теперь? В кажной комнате по шесть человек понапихано, а то и поболе. Кого тут запомнишь?

— А что с генеральшей-то стало? — ввернул подходящий вопрос Евгений Степанович, доставая папиросы и будто в задумчивости протягивая сторожу пачку.

— С генеральшей-то? — с удовольствием закуривая на дармовщинку, переспросил дворник. — Так а что и со всеми — то ли за границу утекла, то ли расстреляли.

— И хозяева туда же?

— Хозяева? Неужто их знал? — прищурился на один глаз дворник.

— Откуда б мне? — весело тряхнул головой Евгений Степанович. — Куда нам в такие хоромы с солдатским рылом.

— М-м, — протянул неторопливо дворник, не снимая подозрений. — Солдатским, говоришь?

— А то. Меня еще в пятнадцатом году так контузило, милый мой, до сих пор головными болями маюсь, а через полгода руку едва не оторвало, вона до сих пор еле ходит. — И Евгений Степанович вытянул вперед не до конца разогнутую руку и повертел ею у дворника перед носом. — Видал? А все генералы, сволочи, им капитал защищать, а мы воюй. — И сплюнул для убедительности.

— Ну-ну. Так что за знакомец-то, говоришь? — снова берясь за лопату, уточнил дворник.

— Лазовой Кондрат Иванович. С меня примерно, и годков столько же. Учетчиком работал на верфях. А?

— Лазовой? Кондрат Иванович? — закатил глаза к небу дворник. — Нет, не помню.

— Жаль. Я ему, подлецу, перед отъездом чемодан оставлял с кой-какими вещичками, а он, мерзавец, уволился, с квартиры съехал и адреса нового не прислал.

— Спер, значится? Ну, так кто же тебя научил добро чужим людям оставлять? — без всякого сочувствия спросил дворник.

— Да знаешь, работали вместе, вроде честный мужик был, а меня как на грех в командировку снарядили на Волгу и с квартиры поперли, все одно к одному, вот и попросил его присмотреть, чай, под кроватью много места не займет. А он возьми и съедь с квартиры, а меня как на грех с Волги на Каму перебросили…

— Плакал твой чемоданчик, — уверенно заявил дворник. — А то вот еще, — шепотом проговорил он, наклоняясь к Евгению Степановичу и обдавая его смесью табака и лукового перегара. — У нас бывало и не по своей воли съезжали.

— Это как?

— А так. Придут в кожанках и того… Поминай как звали. Особенно тех, которые шибко грамотные.

— Из «бывших» в смысле?

— Да не. Не обязательно. И просто грамотеев, или еще почему. Может, и тваво дружка почистили, — тихонько заметил дворник.

Евгений Степанович задумался. Разговор с дворником вышел долгий и совершенно бесполезный. Мимо них уже протопала куча народу на службу, школьники в школу, а Евгений Степанович так и не выяснил ничего стоящего.

— Слушай, тебя как зовут? — обратился он к дворнику.

— Михеич.