Пастушья корона

Тиффани вздохнула. Она и правда до смерти устала. Всякая ведьма, которой не чуждо сострадание, ходит по домам. Вот почему она и другие ведьмы постоянно старались помочь, старались заполнить бреши в этом мире: поднести дров, поставить похлёбку на огонь, приготовить из трав лекарство для тех, кого мучает боль в ноге или ещё где, поделиться корзинкой «лишних» яиц или чистой ношеной одеждой для новорождённого с семьёй, где деньги водятся редко. И слушать — всегда слушать, как люди рассказывают о своих бедах и горестях. А эти ногти, особенно на ногах… Ох уж эти ногти. Крепкие, прямо как кремень. А если у старика совсем не осталось друзей, готовых ему помочь, его ногти отрастают так, что завиваются внутри башмаков.

А в награду за все труды — только новые труды. Тому, кто выкопал самую большую. яму, выдают самую большую лопату…

— Но сегодня, Джинни, — медленно проговорила Тиффани, — я всё-таки прислушалась к земле. И она сказала мне, что надо сходить к камням…

Невысказанный вопрос повис в воздухе.

Кельда вздохнула.

— Я покуда вижу всё токо смутно, но что-то… что-то не так, Тиффан, — сказала она. — Завесь между нашими мирами тонка, и прорвать её лехко, ты ведь знаешь. Покуда камни стоят, проход перекрыт, а Королева эльфей всё не наберётся силов посля того, как ты её прогнала из нашего миру. Навряд ли ей достанет духу снова пойти поперёк тебя, но… мне тревожно. Я чую что-то, будто туман на нас наползает…

Тиффани прикусила губу. Она знала: если кельда ощутила тревогу, это очень веская причина и самой встревожиться.

— Ты не изводись, — мягко добавила кельда, внимательно наблюдая за ней. — Ежли тебе занадобятся Фигли, они придут. А до той поры мы за тобой призырим. — Она дожевала остатки своего гигантского бутерброда и вдруг сменила тему: — У тебя вродь дружок есть, Престоном ты его кличешь. Часто вы видитесь, а? — Взгляд Джинни сделался прицельным и резким, как взмах боевого топора.

— Ну, — проговорила Тиффани, — у него много работы, да и у меня тоже. У него — в больнице, у меня — в холмах.

К своему ужасу, она почувствовала, что краснеет. Это был такой румянец, который начинается где-то внизу, чуть ли не в пальцах ног, и медленно поднимается до самой макушки, пока ты вся не станешь красная, как помидор.

Ну как так можно! Она ведь не деревенская простушка, которая завела ухажёра. Она ведьма!

— Мы пишем друг другу, — добавила Тиффани тихонько.

— И всё? Думаешь, письмов довольно?

Тиффани сглотнула комок в горле. Когда-то она думала — и все думали, — что они с Престоном Понимают Друг Друга. Он был образованным юношей и учил детей в школе, которую с недавнего времени открыли в старом амбаре Боленов. А потом он накопил достаточно денег и отправился в большой город, чтобы стать врачом. И все по-прежнему считали, что они Понимают Друг Друга, даже сами Тиффани с Престоном так считали. Вот только… делала ли она то, чего все от неё ожидали?

— Он очень хороший, рассказывает такие смешные истории и умеет обращаться со словами, — попыталась объяснить Тиффани. — Но… мы любим нашу работу. Можно сказать, что мы и есть наша работа. У Престона очень много дел в Бесплатной больнице леди Сибиллы. А я всё думаю, думаю о матушке Болен — ей так нравилось жить самой по себе на высоком пастбище, где с ней были только собаки, Гром и Молния, и… — Она умолкла, потому что Джинни положила свою коричневую, как орех, ладошку ей на руку.

— Думаешь, так оно и надо жить, милая?

— Ну, мне нравится помогать людям…

— Но кто тебе подмогнёт? Я токо и вижу, как твоё помело повсюду вжихает, да так быстро, что чуть не искрит. Ты по-за всеми приглядываешь — а кто за тобой пригляднёт? Ежли уж Престон далёко, так ведь есть ещё твой друг барон с супружницей. Им-то уж не всё равно до своих людей. Так не всё равно, что и подмогнут, ежли надо.

— Им не всё равно, — сказала Тиффани, с содроганием вспомнив, что было время, когда считалось, что они Понимают Друг Друга с Роландом, нынешним бароном.

Ну почему всем так приспичило найти ей мужа? Неужели она сама не сможет его найти, если вдруг понадобится?

— Роланд очень порядочный человек, хотя и не настолько хороший барон, каким к концу жизни стал его отец. А Летиция…

Летиция, подумала она. И Тиффани, и Летиция знали, что у Летиции есть способности к магии, но сейчас ей было не до того — она играла роль молодой баронессы. И у неё это отлично получалось. Тиффани всерьёз опасалась, что Летиция решит ограничиться обязанностями баронессы и не брать на себя ещё и ведьмовские хлопоты. В конце концов, быть баронессой — это ведь куда менее пыльная работа.

— Ты уж сделала столько, что кто другой бы и не поверил, — продолжала Джинни.

— Ну, ещё многое надо сделать, а рук не хватает, — ответила Тиффани.

Тут кельда улыбнулась ей странной улыбкой. И сказала:

— А ты знать-то даёшь кому, что тебе ещё руки нужны? Ты небось трусишься попросить, чтоб тебе помог кто. Гордость, милая, дело хорошее, да токо со временем она тебя добьёт вусмерть.

Тиффани рассмеялась:

— Джинни, ты всегда права. Но я ведьма, а у ведьм гордость в крови.

Ей вспомнилась матушка Ветровоск — ведьма, которую все остальные ведьмы считали самой мудрой и самой главной среди них. Матушка никогда не говорила ничего с гордостью, но ей и не требовалось. Гордость была частью её естества, и это всегда чувствовалось. На самом деле все качества, которые должны быть присущи настоящей ведьме, у матушки имелись в таком количестве, что хоть лопатой греби. Тиффани надеялась, что когда-нибудь и она сама станет такой же могущественной ведьмой.

— От и славно, что оно так, — сказала кельда. — Ты — нашая карга холмов, и нам надо, чтоб у нашеей карги доставало гордости. Но ещё нам надо, чтоб у тебя и своя жисть была, для себя самоёй. Так что ступай себе и иди за ветром вслед: куда он дует — туда и ты.

Внизу, на равнинах Графств, ветер дул зло и яростно, будто что-то раздосадовало его до крайности, он забирался в каждую щель и завывал в дымоходах родового поместья лорда Вертлюга. Поместье стояло посреди раскинувшегося на много акров парка, и путь к его крыльцу пролегал по длинной подъездной аллее — что не позволяло приблизиться к дому тем гостям, у кого не было по крайней мере приличной лошади.

Это в полной мере относилось к окрестным жителям, в большинстве своём фермерам, которые не могли похвастаться избытком свободного времени для таких долгих поездок. Их лошади были большими и мохноногими и обычно к ним прилагались телеги. Поджарые, немного чокнутые лошади, которые гарцевали по аллее или тянули коляски к крыльцу господского дома, принадлежали, как правило, совсем другим людям — тем, у кого большие земельные угодья и большие деньги, но зачастую очень маленький подбородок. И жена под стать лошади.

Лорд Вертлюг унаследовал деньги и титул от своего отца, который был выдающимся архитектором, но при этом ещё и пьяницей и потому спустил на ветер почти всё[5]. Однако молодой Гарольд Вертлюг старался как мог, крутился и вертелся и в конце концов восстановил семейное состояние. Он даже пристроил два новых крыла к усадьбе и наполнил дом баснословно дорогими и уродливыми произведениями искусства.

У него было три сына, и лорд Вертлюг был чрезвычайно доволен тем обстоятельством, что жена родила ему не только наследника и запасного наследника на случай, если что-нибудь случится с первым, но и третьего, совсем уж запасного*. Лорду Вертлюгу нравилось превосходить других людей во всём, даже если это превосходство выражалось в наличии сына, которым лорд до поры до времени не особенно интересовался.

Старший сын, Гарри, не слишком долго ходил в школу, потому что рано начал помогать отцу в управлении поместьем и теперь постигал, кто достоин разговаривать с ним, а кто нет.

Номером вторым шёл Хью. Он выразил желание пойти в священнослужители. Отец ему на это сказал:

— Можешь стать священником, но только в церкви Ома и никакой другой. Я не потерплю, чтобы мой сын морочил себе голову всякими культами![6]

Ом был молчаливым богом, что было очень удобно, поскольку позволяло священникам толковать его желания по своему усмотрению. И как ни странно, Ом никогда не требовал: «Накорми бедных» или «Поддержи стариков», зато настаивал: «Тебе нужно богатое поместье!» и «Почему бы не устроить ужин из семи блюд?». Поэтому лорд Вертлюг считал, что служитель такого бога в семье мог бы очень пригодиться.

Третьего сына звали Джеффри. Никто и понятия не имел, что из Джеффри вырастет. А меньше всех понимал это сам Джеффри.

Лорд Вертлюг нанял сыновьям учителя по фамилии Виггал. Старшие чуть ли не в глаза звали его Фингалом, но для Джеффри господин Виггал был посланцем небес. Учитель привёз с собой целый ящик книг — он хорошо знал, что в огромных поместьях, как правило, не сыщешь ни одной книги, если не считать описания какой-нибудь древней битвы, где кто-то из хозяйских предков блеснул глупостью и героизмом. Господин Виггал и его потрясающие книги поведали Джеффри о таких великих философах, как Лай Тинь Видль, Оринжкрат, Зенон и Ибид, и о таких великих изобретателях, как Златоглаз Сереброрук Дактилос и Леонард Щеботанский*. И постепенно Джеффри начал понимать, кем он вырастет.

Иногда вместо уроков и чтения господин Виггал брал Джеффри с собой копаться в земле — в поисках старых костей и старых домов. Они путешествовали по окрестностям, и учитель рассказывал Джеффри об устройстве Вселенной такие вещи, каких мальчик и вообразить не мог. Чем больше Джеффри узнавал, тем больше он жаждал знаний, тем больше ему хотелось узнать всё о Великом А’Туине и землях за пределами Графств.

— Простите, сэр, — обратился он как-то к наставнику, — как вы стали учителем?

Господин Виггал рассмеялся и ответил:

— Один человек научил меня, вот и всё. Так оно и происходит. И он дал мне книгу, а потом я уж сам стал читать всё, до чего мог дотянуться. Вот прямо как вы, молодой господин. Я заметил, вы читаете всё время, не только на уроках.

Джеффри знал, что отец относился к учителю с презрением, но мать настояла, что учитель нужен. Пусть Джеффри учится, сказала она, у мальчика светлая голова.

Отец глумливо усмехнулся:

— По-моему, голова у него вся чёрная от грязи, в которой он копается. А в голове — одни покойники. И вообще, какая разница, где находится Четыре-Икса? Кому взбредёт в голову поехать туда?[7]

У матери был усталый вид, но она продолжала заступаться за Джеффри:

— Мальчику хорошо даётся чтение, и господин Виггал научил его трём языкам. Джеффри даже немного говорит по-оффлиански.

Отец только фыркнул:

— Какой с того прок? Разве что он решит стать зубным лекарем! И вообще, зачем учить языки? В наше время весь мир уже говорит по-анк-морпоркски.

Но мать сказала Джеффри:

— Читай, мой мальчик. Чтение выведет тебя в люди. Знания — ключ ко всему.

Вскоре после этого лорд Вертлюг выгнал учителя, сказав:

— Чепуха это всё! Что-то не похоже, что из Джеффри выйдет толк. Куда ему до братьев!

Стены дома имели особенность: они подхватывали звук и разносили его по всем комнатам, поэтому Джеффри слышал эти слова. И подумал: «Не знаю, кем я стану, но кем я точно не хочу становиться — так это таким человеком, как мой отец».

Когда учитель уехал, Джеффри принялся бродить по окрестностям, узнавая новое, и много времени проводил в обществе Мактавиша, младшего конюха. Мактавиш был стар как мир, но почему-то оставался для всех младшим конюхом, и обращались к нему просто: «Эй, парень!» Он знал голоса всех птиц на свете и умел им подражать.

Мактавиш был с Джеффри, когда мальчик нашёл Мефистофеля*. Одна старая коза принесла приплод. Два козлёнка родились крепкие и здоровые, а третий, несчастный недомерок, лежал в соломе, отвергнутый матерью.

— Я попробую спасти этого козлёнка, — заявил Джеффри.

И целую ночь не смыкал глаз, выдаивая по капле молоко у козы и давая малышу слизывать его с пальца, пока наконец под утро козлёнок не уснул у него под боком в разворошённом тюке сена, где они пытались согреться.

«Он такой крохотный, — думал Джеффри, глядя на щёлочки закрытых глаз козлёнка. — Я должен дать ему шанс».

Козлёнок воспользовался этим шансом и вырос в сильного молодого козлика, бодливого и брыкливого, как чёрт. Он ходил за Джеффри повсюду, и если ему казалось, что кто-то хочет обидеть хозяина, он тут же наставлял на противника острые рожки. А поскольку козлик подозревал врага чуть ли не в каждом встречном, очень многим слугам и гостям доводилось проявлять благоразумие и галопом скакать прочь, завидев нацеленные на них козлиные рога.

— Почему ты назвал этого чокнутого козла Мефистофелем? — спросил Мактавиш.

— Я вычитал это имя в книге[8], — ответил Джеффри. — По-моему, отличная кличка для козла.

Джеффри рос, постепенно превращаясь из мальчика в юношу, а потом и в молодого человека, но всё время благоразумно старался пореже попадаться отцу на глаза.

Однажды Мактавиш оседлал для него лошадь, и они вместе отправились в поля на самой границе владений лорда Вертлюга. Там они спешились и тихонько пробрались в лес, где жили лисы. Они уже не раз приходили сюда посмотреть, как лиса играет со своими лисятами.

— Вон как веселятся, любо-дорого глядеть, — прошептал Мактавиш. — Мама-лиса ест и кормит лисят. Но как по мне, лучше б они не так налегали на моих цыплят. Они убивают нашу птицу, а мы убиваем их. Так оно и идёт.

— Так не должно быть, — серьёзно проговорил Джеффри, всей душой сочувствуя лисе.

— Но нам нужно защищать наших кур, — сказал Мактавиш. — Я привёл вас сюда потому, что скоро ваш отец захочет, чтобы вы ездили на охоту вместе с ним. Может, вот на эту самую лису и будете охотиться.

— Понятно, — сказал Джеффри.

Про охоту на лис он, конечно, знал. Его с самого детства заставляли смотреть на выезд охотников.

— Мы должны защитить курятники, а мир может быть жесток и безжалостен. Но превращать это в игру — неправильно. Это ужасно! Настоящее истребление. Неужели обязательно всех убивать? Неужели обязательно убивать мать, которая кормит своих малышей? Мы берём так много и не даём взамен ничего. — Он встал и побрёл обратно к своей лошади. — Я не хочу охотиться, Мактавиш. Честное слово, я не любитель ненавидеть, я даже собственного отца не ненавижу, но охота — такое дело, которое я бы с удовольствием засунул в тёмный ящик и заколотил гвоздями.

Мактавиш встревожился:

— Были б вы поосторожней, господин Джеффри. Знаете ж своего батюшку. Он малость упёртый.

— Мой отец не упёртый. Он сам что хочешь упрёт, — с горечью сказал Джеффри.

— Ну, тогда, может, вы поговорите с ним или матушка ваша поговорит? Так, мол, и так, не готовы вы пока охотиться, — предложил Мактавиш.

— Без толку, — сказал Джеффри. — Если уж он что вбил себе в голову, его не переубедишь. Я иногда слышу, как мать плачет. Она старается, чтобы её никто не видел в такие минуты, но я знаю — она плачет.

Вот тогда-то он поднял глаза, увидел парящего в небе ястреба и подумал: «Свобода… Всё, чего я хочу, — это свободы».

— Как бы я хотел уметь летать, Мактавиш, — вздохнул он. — Как птицы… Как Бекар…[9]

И почти сразу же он увидел, как по небу, вслед за ястребом, пронеслась ведьма. Джеффри вскинул руку и показал на помело:

— Хочу такое! Хочу быть ведьмой.

Но старик покачал головой и сказал:

— Это не про вас, мальчик мой. Всякий знает: мужчина ведьмой быть не может.

— Но почему? — спросил Джеффри.

Старик пожал плечами и сказал:

— А вот этого никто не знает.

А Джеффри ответил:

— Я хочу знать.

В день своей первой охоты Джеффри выехал рысью вместе со всеми, бледный, но решительный. «Сегодня я должен постоять за себя», — подумал он.

Вскоре местные аристократы уже мчались галопом через поля и леса. Особо отчаянные даже перемахивали через канавы, изгороди или ворота, причём некоторые, преодолевая препятствия, оставляли коней позади. Джеффри старательно держался в задних рядах, пока наконец не улучил возможность незаметно отделиться и улизнуть. Он поехал назад через лес по широкой дуге. Сердце его обливалось кровью, особенно когда лай собак сменился радостным визгом — это означало, что кто-то подстрелил зверя.

Потом настало время возвращаться домой. Все пребывали в той счастливой стадии, когда слово «завтра» ещё что-то значит, но в руке у тебя уже дымится кружка с горячим питьём, щедро сдобренным чем-нибудь, не слишком отличающимся от особой овечьей притирки, которую готовила бабушка Тиффани. Награда для вернувшихся героев! Они побывали на охоте и выжили. Уррра! Охотники пили и прихлёбывали, проливая питьё на свои отсутствующие подбородки.

Но лорд Вертлюг посмотрел на лошадь своего сына Джеффри — единственную лошадь, которая не блестела от пота и чьи бабки не были забрызганы грязью, — и пришёл в ярость.

Братья держали Джеффри, а мать смотрела на отца с мольбой, но лорда ничто не могло смягчить. Мать отвернулась, когда отец мазнул по лицу Джеффри лисьей кровью.

Лорд Вертлюг чуть не лопался от злости.

— Где ты был? Ты должен был быть с нами, когда мы прикончили лису! — ревел он. — Ты у меня будешь охотиться, молодой человек, ты у меня полюбишь охоту! Я охотился с юных лет, и мой отец тоже, и его отец! Это традиция. Традиция, понимаешь ты? Каждый мужчина в нашем роду в твоём возрасте уже отведал крови! Кто ты такой, чтобы говорить, будто это неправильно? Позор на мою голову!

Вот тогда-то он и ударил сына по лицу свежесодранной лисьей шкурой.

Джеффри стоял, и кровь лисицы стекала по его щеке. Он посмотрел на мать:

— Эта лиса была прекрасным созданием! Зачем понадобилось её убивать? Забавы ради?

— Пожалуйста, не зли отца! — взмолилась мать.

— Я ходил в лес смотреть на них, а вы на них просто охотитесь. Разве лиса годится в пищу? Нет. Мы чудовища. Мы, бесшабашные, охотимся и убиваем животных, которых не можем съесть*. Просто ради забавы.