Демаскировка

— Реммер пообещал вам это? — Гренцлин не верил своим ушам. — Что Арродес вернёт Севенне память, если вы дадите ему убежище? Но это невозможно, даже алмеханики неспособны перезаписать воспоминания на живой мозг…

— Мне-то откуда знать такие вещи?

— Теперь понятно, — Гренцлин глотнул ещё воды. — Наверное, они из-за этого и поссорились. Реммер уговаривал Арродеса сыграть в шарлатана, а тот отказался…

Морбонд не слушал.

— Реммер сказал, что память Севенны записана в этой самой машине, — сказал он, — что у него есть план, как заманить машину в ловушку, убить и вытащить эту самую ленту, как бишь её… Гренцлин, поверьте, я на всё готов, чтобы она вновь стала человеком. А этот прохвост к тому же убедил меня, что работает на короля! Что помощь Арродесу не будет изменой! Как я мог устоять?

— Стала человеком? А по-вашему, она не человек?

— Она пуста внутри. — Морбонд всё ещё стоял к нему спиной. — У неё всё поддельное. Она научилась делать вид, что получает удовольствие от украшений, музыки и прочего, но меня не обманешь, я-то видел, как она постепенно учится изображать эти чувства. А в делах Венеры она холоднее льда. Вы никто, Гренцлин, меньше чем никто, мелкий шпик подлого сословия, поэтому я не обинуюсь рассказывать вам такие вещи. Она не испытывает любовной страсти, и даже не умеет притворяться, потому что некому было научить её притворству в этих делах. Она ничего не хочет. Не только этого — совсем ничего. Она только старается угодить. Она пустая оболочка. У неё не просто стёрли память. У неё вынули душу.

— Но она хочет вернуть память. Это настоящее желание, не так ли?

— Этого хочу я. А её научили, что жена должна следовать желаниям мужа, что это правильно. Вот что для неё важно, только это одно — делать всё правильно! — Морбонд наконец развернулся к нему. — Вы об этом с ней говорили? Она и вас убедила, что сама хочет вернуть память?

Гренцлин не верил, не смел поверить. Морбонд слеп, он просто ничего не видит, если Севенна не открывает душу ему, это не значит, что у неё вовсе нет души… но если он прав… Последний смысл… Он рискнул жизнью и навлёк на себя смерть, и всё было впустую? Поверить этому — значило предаться отчаянию такой глубины, что лучше бы сразу умереть.

— Позвольте мне поговорить с её милостью, — проговорил он, еле шевеля губами.

— Вы с ума сошли — просить меня о таких вещах?

— Я мог бы предать забвению эту историю с Реммером…

— Шантаж? — В лице Морбонда ничего не дрогнуло. — Какой вздор. Пишите свой донос, я готов ответить перед законом. — Он сунул рапиру в ножны, двинулся к двери, оглянулся. — Кстати, воздаю должное, Гренцлин — вы поступили по-рыцарски. Пока не восстановите здоровье, пользуйтесь моим столом и кровом. Но, разумеется, баронессу вы больше не увидите. Храни вас Господь. — Морбонд вышел.

В этот день его не пригласили к завтраку.

Гренцлин безо всякого аппетита выхлебал принесённый лакеем бульон и поплёлся в капеллу. Конечно, он не надеялся, что Севенна придёт. Ему просто нужно было помолиться.

За окнами было пасмурно, в капелле стояла полутьма, цвета витражей словно потускнели. У первого ряда скамей Гренцлин опустился коленями на подставку, сложил руки на груди и возвёл взгляд к лику Создателя.

— Господи, спаси и помилуй, — прошептал он. — Господи, я не прошу тебя об исцелении. Я намеренно пошёл на риск и готов принять все последствия. И конечно, я не смею просить об утолении моей греховной страсти. Это искушение, которое я должен побороть сам. Господи, прошу об одном. Укажи мне путь. Вразуми. Дай понять, что мне делать дальше. — Ему мучительно хотелось почесать лицо под бинтами. — Господи, Ты даровал мне ум, и я всегда им гордился. Может быть, Ты решил наказать меня за эту гордыню, создав ситуацию, которую я не могу понять умом? Мои чувства к ней греховны, это очевидно. Но греховно ли желание вернуть ей похищенное? Ведь Ты знаешь, что я ничего не попрошу взамен, никогда…

Дверь позади хлопнула. Неужели Севенна? Не смея надеяться, Гренцлин торопливо положил земной поклон и обернулся.

Мейстер Суэво грузно опустился на одну из задних скамей. Понятно: пришёл для обещанного разговора на ясную голову.

— Что вам угодно, мейстер? — Гренцлин подошёл к нему и сел по ту сторону прохода.

— Давайте сразу к делу. — Алмеханик глянул на него поверх очков. — Нам с вами нужно договориться, как составить отчёт о расследовании.

— Может быть, сначала устраним взаимное недоверие? Мне сложно доверять человеку — если можно так вас назвать — изобличённому в похищении графини Тленикс. Как вы это объясните?

— Там был не я, одна из моих копий, и вы же прекрасно понимаете, что мы сделали это по высочайшему приказу.

— Да, понимаю. Но зачем четыре девушки? Почему не одна?

— Король пожелал иметь выбор. На мой взгляд, это было жестоко и расточительно, но воля заказчика — закон для Гильдии. Или вы хотели спросить — почему все четыре личности оказались в одной машине?

— Нет, этот вопрос совершенно лишний. Ведь мы же не собираемся обвинять короля в саботаже собственного приказа.

— Вы понятливый человек, господин Гренцлин. На редкость понятливый. — Алмеханик вздохнул. — Могли бы далеко пойти… Слушайте, зачем вы совершили эту глупость? Неужели ради женщины?

— Вам, вероятно, непонятны такие чувства. Но для нас, людей, они важны.

— Почему непонятны? Я тоже был некогда человеком. — Суэво дотронулся пальцем до своей груди. — Здесь тоже крутится лента с записанной памятью, и в ней немало любовных воспоминаний. — Он самодовольно улыбнулся. — Да и сейчас… Я, конечно, бесплоден, но вся оснастка при мне, и отменно работает на радость прекрасным дамам…

Гренцлин поморщился.

— Побойтесь Бога. Здесь не место таким речам… Впрочем, я так и думал, что вы бывший человек. Сколько же вам лет на самом деле?

— А вот это непростой вопрос. Я прожил сто сорок, но с вашей точки зрения, я ещё не родился на свет. Право же, вам лучше не задумываться над этим парадоксом.

— Почему же? Парадокс вполне разрешим. Вы прибыли из будущего?

Суэво глянул на него с удивлением и уважением.

— Не ожидал, что вы так легко додумаетесь до этой идеи.

— Motio transtemporalis? Идея не нова, мейстер. Тот же Арродес в «Theatrum naturae» предположил, что время есть поток эфирной субстанции в четвёртом измерении пространства. И что можно двигаться против его течения, если найти необходимую силу и точку опоры. Значит, вы у себя в будущем построили некий корабль, идущий вверх по реке времени?

Суэво помедлил.

— Не знаю, имею ли я право об этом говорить, но… чтобы рассеять взаимное недоверие… Нет, Гренцлин, это не корабль. По воле Троорла в нашем мире иногда возникают хрономалии, скажем так, водовороты на реке времени, которые могут затянуть пловца, но не утопить, а выбросить выше по течению. Мы научились предсказывать, где и когда возникают хрономалии, и рассчитывать, в какой момент прошлого выбрасывают. Так мы и попали к вам.

— Раз уж вы так откровенны, может, объясните и вашу цель?

— Некоторые научные открытия привели, вернее, приведут, к страшнейшему мировому катаклизму. Наша цель — предотвратить его, а ради этого — замедлить развитие науки у самых её истоков. То есть в ваше время.

— Придушить арродистов? Захватить монополию в науках и держать под спудом все опасные знания?

— Именно, Гренцлин. Вы просто невероятно догадливы. Может, догадаетесь и о причине моей болтливости?

— Я так скоро умру, что мне можно выбалтывать что угодно?

— На этот раз не угадали. Я же сказал, что самое меньшее несколько месяцев вы протянете. Я откровенен с вами, потому что хочу сделать вам предложение. Не от себя, от Гильдии.

— Я вас слушаю.

— Стать одним из нас.

— То есть?…

— Вашу личность перепишут на пергаленту и перенесут в машину. Внешний облик можно сохранить. Кстати, это означает избавление от люциевой болезни, да и вообще бессмертие.

— Предложение интересное. — Ни на секунду у Гренцлина не возникло желания его принять, но нужно было выяснить, чего хочет Суэво. — А что взамен?

— Сущий пустяк: составить правильный отчёт об этом деле.

— А, понимаю. Отвести от вас обвинения?

— Именно, Гренцлин. Мы-то с вами знаем, что в неполадке виноват король, он сам это знает, и скоро будет знать, что мы знаем. Он, разумеется, понимает, что вы не напишете этого в отчёте, и ждёт, что вы свалите всё на Гильдию. Вы, должно быть, уже сообразили, что король нас не любит, а он ожидает, что вы это сообразите и что пожелаете выслужиться, утопив нас. Даже если в вашем отчёте не будет прямых обвинений против нас, он ухватится за любой намёк, любую возможность истолковать его не в нашу пользу. Если будет публично объявлено, что Гильдия создала негодный автокат, это сильно ударит по нам — не смертельно, но сильно. Наши привилегии могут быть отозваны. Вы же будете осыпаны высочайшими милостями, но… ни бессмертия, ни даже лишнего года жизни король вам не даст.

Гренцлин понимающе кивнул.

— Могу ли я спросить, почему вы действуете в отношении меня не кнутом, а пряником? Да ещё и таким дорогим?

— По-вашему, это пряник?

— Ах, вот оно что! Ну конечно, вы намеренно подставили меня под люцию. Теперь вам кажется, что я у вас в руках. Отменная работа, просто отменная. Но что если я скажу нет?

— Вам не дорога собственная жизнь?

— Мне дорога собственная душа, мейстер. Душа, которую Господь создал бессмертной и без вашей помощи.

— Душа не существует вне вещественного носителя. Она бессмертна только в бессмертном теле. Впрочем, вы скажете, что это ересь. Хорошо. Тогда как насчёт баронессы?

Гренцлин насторожился.

— Что вы имеете в виду?

— Мы можем вернуть ей память.

— Что? Записать обратно на живой мозг?

— Не совсем.

Гренцлин встал. Хорошо, что лицо забинтовано и по нему не прочесть, как подействовали эти слова. Он сжал в кармане кассету.

— Я подумаю над вашим предложением, мейстер.

Он зашагал к выходу, не оборачиваясь. Суэво ничего не сказал вслед.

9

Дежурный гофмаршал в напудренном до снежной белизны парике и расшитой позументами ливрее с удивлением посмотрел на Гренцлина.

— Вы явились на высочайшую аудиенцию в маске, сударь?

Инвестигатор молча приподнял кожаную коломбину.

— Ах, вот как… — Гофмаршал с трудом удержал невозмутимое выражение лица. — Пожалуй, да, сударь. Вам лучше остаться в маске. Соблаговолите пройти за мной.

Они зашагали по галерее, увешанной батальными полотнами. Полуциркульные окна до пола смотрели в парк, на большие фонтаны.

— Приём начнётся в одиннадцать часов, — заговорил на ходу дежурный гофмаршал. — Вас вызовут по имени. Аудиенция продлится около пяти минут. Отвечайте только на вопросы его величества, сами вопросов не задавайте. Отказом на высочайшие пожелания не отвечайте. Выходя, не поворачивайтесь к его величеству спиной. — Они вошли в белую залу, полную людей. — Здесь я оставлю вас, господин Гренцлин.

В зале стояли группами и вполголоса переговаривались мужчины вельможного вида, все в париках и сверкающих золотом кафтанах с орденскими лентами. Гренцлин выглядел среди них призраком, живым трупом в его чёрном сюртуке, с чёрной фазаньей двууголкой под мышкой, в маске, да ещё и землисто-бледный и отощавший за два месяца люциевой болезни. Его сторонились. Разговоры затихали при его приближении. Всё это было привычно. Гренцлин почти не волновался. Должно быть, ещё и потому, что принял с утра десять капель опиума, просто чтобы заглушить неутихающие боли в животе.

— Коллежский адъютор Гренцлин! — раздался чей-то торжественный голос.

Провожаемый странными взглядами, Гренцлин направился к дверям с резными золочёными вензелями «W III».

Король Вратислав Третий стоял у окна, как на парадном портрете, на фоне искусно драпированной портьеры с геральдическими львами — низкорослый мужчина средних лет в чёрно-жёлтом полосатом дублете. Лицо монарха было невыразительным, белый шрамик стягивал угол слегка перекошенного рта в гримасу вечной скуки. Гренцлин отвесил поклон по предписанной форме — двууголка в левой руке у пояса, правая рука по шву.

— Ваше… — Голос, как обычно, подвёл его. Гренцлин заговорил громче: — Ваше королевское величество…

— Примите мою благодарность, инвестигатор, — произнёс король тихо, без выражения. — Вы заслужили её как никто другой. Я внимательно прочёл ваш отчёт. Расследование проведено не только блестяще, но и в высшей степени политически тактично. — (Гренцлин не мог понять, кроется ли упрёк за этой похвалой). — Вы избегаете однозначных выводов, но склоняетесь к тому, что виноваты не алмеханики, а арродисты? Что это они изменили прескрипт?

— Именно так, ваше величество. Я выяснил, что незадолго до смерти Арродес скрывался в монастыре святого Ирмерия. Один из помогавших ему монахов — бывший ученик Гильдии. Когда машина пришла в монастырь по следам Арродеса, то обратилась к этому монаху за мелким ремонтом, и он, злоупотребив её доверием…

— Да-да, я дочитал до этого места. Расследование будет стоить вам жизни, не так ли?

Гренцлин снова поклонился.

— Высшее счастие для меня — отдать жизнь на службе вашему величеству.

— Мне сказали, что врачи дают вам около месяца. Сильно страдаете?

— Опиум пока помогает, ваше величество.

— На что-то ещё надеетесь?

— Разве только на чудо, ваше величество.

— Знаете, как сказал один сочинитель: ещё не прошло время жестоких чудес, — загадочно выразился король. — Разумеется, казна покроет все расходы на лечение, и это меньшее, что я могу для вас сделать. Держитесь. Даю слово, что память о вас будет увековечена. Не смею более задерживать.

Вратислав Третий протянул руку для прощального поцелуя.

10

Лил дождь. С улицы донёсся окрик кучера, скрип рессор, плеск копыт и колёс по лужам. Карета остановилась под окном. Кто-то приехал в эту гостиницу. Может быть, и к нему в гости. Гренцлин был одним из немногих постояльцев «Бархатного Приюта». Мало кто решался жить рядом с ним — умирающим, да к тому же от люции, неведомого злого духа алмеханических волшебных машин. С него поэтому брали втридорога, но казна платила, а Гренцлину было всё равно.

Он лежал в липкой от пота постели и тупо смотрел в белый потолок, разлинованный чёрными балками. Ночная доза в тридцать капель ещё действовала, боль в животе почти не ощущалась. Что ж, вот он и прожил ещё одну ночь. Назло врачам он живёт уже пятый месяц. Может быть, ему даже стало лучше, он почти перестал кашлять кровью, но не стоит надеяться на чудо — ведь у него уже не раз бывали временные улучшения, а потом снова наступал ад… Ему было уже почти всё равно, выздороветь или умереть. Лишь бы всё это наконец прекратилось.

В дверь просунулась смущённая физиономия гостиничного слуги.

— К вам дама, сударь. Из благородных…

Севенна?! Господи, неужели? Гренцлин уже перестал надеяться увидеть её. Он задвинул ногой горшок под кровать, пригладил грязные поредевшие волосы, натянул на грудь одеяло.

— Проси!

Да, Севенна. Она вошла, еле протиснув юбки в узкую дверь, в дорожном замшевом казакине и шляпке с остро заломленным пером. Что-то в ней неуловимо изменилось. В улыбке, взгляде, румянце на щеках будто стало больше юности, в движениях — больше свободы… но духи всё так же пахли мятой, и всё так же выбивался из-под шляпки непокорный локон. Это была она, всё такая же нежная, прекрасная, недоступная… Увидев Гренцлина, Севенна не смогла сдержаться — на миг её лицо исказилось ужасом и жалостью. Но она заставила себя приветливо улыбнуться.

— Рада вас видеть, господин Гренцлин. Но как жаль, что при таких обстоятельствах!