Весенний ветер

Виктор Иванович Федоров

ВЕСЕННИЙ ВЕТЕР

Рассказы

ПОСЫЛКА ЛЕНИНУ

Терентий Бочаев, приподняв воротник шинели, сидел на бревне, дымил самокруткой и сосредоточенно слушал комиссара. Комиссар Дубовец после полудня вернулся из Москвы и проводил с бойцами политическую беседу. Он говорил о положении в стране, о высадке в Мурманске английских, французских и американских войск, о провокациях японцев и американцев на Дальнем Востоке.

Когда Дубовец кончил и спросил, какие будут вопросы, Терентий поднялся, поправил линялую фуражку:

— В Москве-то как? У меня там под городом сестра…

Комиссар кашлянул в кулак.

— Туго в Москве, товарищи. — И он рассказал о трудностях, которые переживала Москва, совсем недавно ставшая столицей. Контра плела заговоры, саботировала работу предприятий и учреждений. Плохо было с топливом, в городе не хватало хлеба, крупы, жиров, мяса. Люди голодали.

— Даже Ленин получает паек, — сказал комиссар. — Каша без масла, да и той не вдоволь.

Кто-то сердито выкрикнул:

— Непорядок это! Негоже, чтоб Ленин на пайке сидел.

И зашумели бойцы. Поднялся худощавый красноармеец в залатанной шинели, на плечах еще остались метки от погон:

— Я так мыслю, хлопцы: надо товарищу Ленину посылку отправить. Пускай нам несколько дней меньше харчей будет, а посылку приготовим. Пошлем товарищу Ленину крупы, муки, сахара.

— Верно говорит, — одобрили бойцы.

— Пошлем от нашего имени.

— Нельзя, чтоб Ленин в питании нуждался.

— Братцы, братцы, и махорочки не забудьте. С куревом там, видать, тоже небогато.

— Эх ты, голова и два уха! Некурящий Ленин.

Шумели долго. И наконец решили: на днях помпохоз Охрипенко поедет в Москву за военным грузом для полка. В помощь возьмет бойца. Он-то и передаст посылку Ильичу.

Выбор пал на Терентия Бочаева.

Услышав, какое ему поручается дело, Терентий смутился:

— Да как же я?..

— Тебе сподручно — бывал в Москве.

— Помпохозу поможешь и с сестрой свидишься.

Вскоре Охрипенко и Терентий были готовы к отъезду. В картонную коробку из-под галет сложили несколько фунтов пшена и ячневой крупы. Раздобыли бойцы где-то немного сахару и осьмушку китайского чая. Терентия наставляли:

— Ежели Ленина не удастся повидать, в надежные руки посылку передай. Чтоб обязательно Ильичу отдали.

В Москву приехали вечером. На другой день Терентий понес посылку в Кремль. Прошли в комендатуру. Здесь его принял пожилой человек.

— Бочаев, говоришь? Ну, а меня все тут Семенычем кличут.

У Семеныча лицо худое, морщинистое. Потертая кожаная тужурка перехвачена флотским ремнем, на нем большущий маузер. Семеныч часто отвечал на телефонные звонки, звонил сам, кого-то стыдил, кого-то ругал. Выслушав Терентия, он усмехнулся:

— Вот народ! Каждому Ленина подай. А что у человека отдыха нет — не понимают. — И, смягчив тон, сказал: — Нет Ленина. На завод уехал. А после обеда заседание Совнаркома. Так что, товарищ, в неудачное время ты попал.

— А посылка-то! Как же теперь?..

— Передадим товарищу Ленину, — успокоил Семеныч и на клочке бумаги записал фамилию Терентия, а на коробке жирно поставил карандашом номер полка и отнес ее в угол комнаты.

Только теперь Терентий заметил, что возле стены лежало несколько свертков. Поймав взгляд Бочаева, Семеныч пояснил:

— Это тоже Ильичу. Мужички из деревни привезли.

Терентий повеселел: он уже не сомневался, что посылку передадут Ленину.

Выйдя из Кремля, Терентий решил, что теперь можно навестить сестру, которая жила в пригороде. Нужно было только отпроситься у Охрипенко.

Но остаток этого дня и почти весь следующий ему вместе с помпохозом пришлось бегать по управлениям, чтобы имущество для полка выдали полностью, чтобы дали вагон для его погрузки. Лишь вечером второго дня, когда дела с имуществом были почти закончены, Охрипенко сказал:

— Ладно, Терентий, жми к сестре. А то, когда свидишься — неизвестно. Но завтра же — пулей назад.

В пригород Терентий добрался поздно вечером, когда на тихой улочке, где стоял двухэтажный особняк богача Алехина, почти все спали.

Анна, сестра Терентия, с пятнадцатого года работала прачкой у фабриканта Алехина. Тяжелый то был год: мужа на фронте убили, отец умер. Осталась Анна с братом, но и Терентия вскоре мобилизовали. Потом забрали единственную лошаденку. До осени кое-как перебивалась Анна, а осенью бросила избенку и уехала из деревни. И жила с того времени под Москвой. Терентий был у сестры только однажды, когда в шестнадцатом году полк, в котором он служил, проходил в Москве переформировку. Тогда Терентий всего час пробыл с сестрой и то на улице просидели — в дом хозяин не пустил.

Обо всем этом Терентий вспомнил, поднимаясь по мраморным ступеням особняка. Остановился у дубовой двери и решительно постучал в нее.

Открыла старушка. Она подозрительно окинула взглядом рослого солдата.

— Мне Анну. Анну Бочаеву. Я брат ее.

— Вон там Нюрка. — И старушка кивнула в сторону, где за деревьями стоял флигель. — Ей жилье дали. Вот она и съехала отселя.

В одном из окон флигеля мерцал слабый свет. Терентий прошел по узкой дорожке и постучал в это окно.

Вышла Анна. Увидела брата, вскрикнула и прижалась лицом к его скуластой, небритой щеке.

Терентий и Анна сидели за столом и пили чай. Сахара не было. Пили с черствым хлебом, выпеченным из муки, смешанной с мякиной. На хлеб густо посыпали крупную, как толченое стекло, соль.

Терентий украдкой поглядывал на постаревшее, с веером морщин возле глаз лицо сестры, с грустью думал: «Не получилось у человека счастья. Мужа убили, а другого, видать, не нашла. Так одинокой и осталась». И, придирчиво осмотрев еще раз аккуратно прибранную комнату, Терентий спросил:

— Комната теперь твоя?

— При деле я теперь, — сказала Анна. — В доме четыре комнаты. Те, что побольше, семейным дали, а мне эту.

— Ишь ты! — усмехнулся Терентий, довольный. — Значит, Советская власть и вас, слуг господских, не обошла. Ну, а господа-то где твои?

— Сбежали, — оживилась сестра. — И хоромы бросили. Теперь там ребятишки живут, которые без родных остались.

— Детский приют, значит? Дельно.

— Сказывают, сам Ленин так указал.

— Ежели люди говорят, значит, правда, — заметил Терентий.

— А я при детишках, — продолжала Анна. — Присматриваю за ними, белье ихнее стираю.

— Это святое дело, — одобрил Терентий. — Наш комиссар, а он головастый мужик, так толкует: ребятня — наше будущее.

Время уже перевалило за полночь, когда Анна спохватилась:

— Что ж это мы сидим? Устал небось? Ложись-ка спать. А мне ребятишкам белье надо постирать.

Луна светила в окно. Терентий снял гимнастерку, достал кисет. Спичек не было, и он пошел на кухню.

Низко склонившись над корытом, Анна стирала белье. На полу, точно вата, пушилась мыльная иена. На широкой скамейке, рядом с отжатым бельем, Терентий увидел картонную коробку из-под галет и оторопело остановился.

— Откуда это у тебя? — сердито спросил он.

Анна подняла голову.

— Ты чего, Терентий?

Он провел пальцем по крышке коробки, на которой красовался жирный номер его полка:

— Откуда это у тебя?

— Так я ж говорила — детское белье.

— Не белье, а коробку где взяла?

Анна улыбнулась, поправила выбившуюся прядь русых волос.

— С работы принесла. Сегодня из Москвы ребятам продуктов прислали. Крупа и даже сахар был. Ленин прислал. Он часто ребятам продукты присылает. Сказывают, ему из деревни мужики привозят. Вроде подарков. А он все ребятам отправляет. Такой уж человек. Вот и сегодня прислал. Продукты на кухню сдали, а коробку-то я для белья приспособила.

— Ну и ну!.. — и Терентий, забыв прикурить, вернулся в комнату.

Он долго не мог уснуть и старался припомнить все, что раньше слышал о Ленине от солдат, от комиссара, который много раз видел Ильича и даже разговаривал с ним. Думал об истории с посылкой. И Терентию казалось, что все доброе, все прекрасное, все хорошее, которое может быть в людях, собрано в сердце Ленина.

СТАРАЯ КНИГА

1

С Трофимом Ильичом Стрежневым я был знаком давно, но как-то сложилось так, что мне не приходилось быть у него в доме. И когда недавно он пригласил зайти к нему в воскресенье, я охотно принял это предложение.

Он жил на набережной Кутузова в старинном особняке. Дома Стрежнева я застал одного.

— Супругу в госпиталь вызвали, — извиняющимся тоном сказал он. — Такая у нас, врачей, работа беспокойная.

В комнате — просторной и уютной — меня поразило обилие книг. Они занимали два больших шкафа, стояли на длинных полках, прибитых к стене ровными, точно солдаты, рядами.

— Не предполагал, что вы такой книголюб, — искренне удивился я.

Карие, глубокие глаза Стрежнева засветились приветливой улыбкой.

— Люблю… Слабость…

— Дай бог каждому такую слабость, — засмеялся я.

И пока Стрежнев хлопотал возле стола, я рассматривал книги. Они были в добротных, крепких переплетах — красные, голубые, сиреневые, светло- и темно-зеленые… Собрания сочинений Пушкина, Тургенева, Льва Толстого, Чехова, Горького, Маяковского. На корешках книг сверкали тисненой позолотой фамилии писателей. И неожиданно между томов Маяковского я заметил книгу, которая выделялась среди новеньких, богато оформленных томов своим невзрачным видом. Я взял ее и прочитал на обложке: «О Ленине». Она была без переплета, края ободраны.

«Неужели он не мог купить другую? — подумал я. — О Ленине вышло столько книг».

Стараясь не обидеть хозяина, я осторожно сказал ему это.

Стрежнев подошел, глянул через мое плечо.

— Да, сейчас лучше издают, — задумчиво произнес он и, взяв из моих рук книгу, полистал пожелтевшие, замусоленные страницы. — Только для меня эта книга дороже остальных. Не верите? — Он смотрел мне в лицо. В глазах его было что-то жесткое, колючее. — В моей библиотеке — это первая книга. Долго она единственной была. В войну… Я когда-нибудь вам расскажу.

Это «когда-нибудь» произошло в тот же вечер, когда мы сидели за столом, негромко разговаривали и пили из крохотных рюмок багряно-красный кагор.

2

Они встретились в сорок втором году в самолете, который готовился к отлету за линию фронта. Заметно прихрамывая на левую ногу, он подошел к Стрежневу и протянул руку:

— Долинин. — Ладонь у него была грубая, шершавая.

Стрежнев назвал себя.

— Вы врач?

Трофим Ильич кивнул головой.

— Значит, вместе летим? — Долинин сел рядом в кресло, откинулся. — Партизаны вам обрадуются. У них там туго с медициной.

В самолете было прохладно. Частые дождевые капли звонко шлепали по обшивке. Лимонный электрический свет разливался по фюзеляжу. Стрежнев исподволь наблюдал за соседом. Ему было лет тридцать пять. Лицо худощавое, рыжеватые брови срослись на переносице, и казалось, что у этого человека не две, а одна бровь — длинная, во весь лоб.

Спустя несколько минут свет погас, и шум мотора заполнил машину. Потом самолет вздрогнул и плавно понесся по взлетной дорожке. Подъема они почти не почувствовали, лишь по тому, как покачивало самолет и подрагивал его корпус, они угадывали, что далеко позади осталась Москва, затаившаяся в темноте военной ночи.

Склонив друг к другу головы, они разговорились. И вскоре знали друг о друге все, что положено знать в подобных случаях.

Долинин — бывший райкомовский работник. В армии с первых дней войны. Был политруком роты, комиссаром батальона. Тяжело раненный, он долго лежал в одном из московских госпиталей. Выздоровел, да не совсем: левая нога после перелома стала короче.

— Совсем было меня списали. Отвоевался, говорят. — И Долинин рассказал, как он добивался в Главном политическом управлении, чтобы его отправили на фронт.