American’ец

Освободившийся конь хрипло заржал и боком шарахнулся в сторону подоспевшего детины. Тот огрел коня оглоблей.

— Пошёл, холера!

В запястья упавшего главаря вцепился Семён. Он хотел отнять оружие, но слишком неравными были силы. Мужик в синем армяке рывком перевернул генеральского денщика и потянулся остриём к его шее, переплетённой вздувшимися от натуги жилами. Страшная рожа с глазами, налитыми кровью и глядящими в разные стороны, нависла над старым солдатом; сдерживать руку с ножом не было возможности. Семён уже прощался с жизнью, но подоспел князь и обрушил на голову разбойника подвернувшийся увесистый камень, спасая своего слугу. Обмякший бандит отвалился вбок.

Тем временем пришёл в себя и спрыгнул с телеги разбойник с разрубленным ухом. Кровь залила ему пол-лица и плечо. Мужик подхватил шпагу с земли.

— Порешу! — зарычал он, озверев от боли и ярости, и попытался неловко ткнуть шпагой молодого дворянина, который удерживал второго близнеца на земле в борцовском захвате. Дворянин вовремя заметил нападающего, рванул противника вбок и подставил его спину под остриё. С глухим звуком клинок вошёл в тело и пронзил лёгкое: мужик сдавленно крикнул, изо рта его хлынула кровь.

Воспользовавшись замешательством бандита со шпагой, молодой человек перекатился в сторону и вскочил на ноги. Умирающий скрёб ногтями землю возле Гарнерена. Француз не мог отвести взгляда от его окровавленных губ. Мужик прерывисто дышал; с каждым выдохом в лицо Гарнерену летели мелкие кровавые брызги.

Воздухоплаватель был мужественным человеком, но не воином. Он мог подниматься в невероятную высь к птицам, мог нырять из поднебесья с парашютом, но с расстояния двух футов человек, захлёбывающийся кровью, вызвал у него приступ дурноты. Француз почти лишился чувств и откинулся на траву. Рядом стоял убийца, тупо разглядывая окровавленную шпагу.

— Как же это я? — бормотал он. — Братушку-то?..

Бородатый детина отогнал коня, и теперь они с молодым дворянином боролись, держа оглоблю за концы. Оба оказались недюжинной силы, но мужик был крупнее и тяжелее, так что его противнику приходилось туго.

— Ваше сиятельство, — всхлипывал Семён, — век буду бога молить… жизнью обязан… от смерти лютой меня…

— Француза… француза посмотри, — отвечал князь, — живой ли?

Сергей Лаврентьевич тоже говорил с трудом. Здоровой рукой он прижимал к груди вторую, которую до хруста выкрутил кривоглазый главарь. Семён откатил от Гарнерена смертельно раненного бандита, приподнял французу голову и заглянул в лицо.

— Живой! — Он обернулся к князю и улыбнулся разбитыми губами.

Молодому дворянину рывками удалось обмануть здоровенного бородача. Тот потерял равновесие и после внезапного удара в колено выпустил оглоблю из рук, а молодец мигом перехватил орудие половчее и с размаху раскроил разбойнику череп…

…но ему тут же пришлось уворачиваться от шпаги: оторопь у бандита прошла, и он с утроенной яростью налетел на молодого человека, из-за которого только что заколол собственного брата.

— Куда ж ты, — насмешливо скалился дворянин, ныряя из стороны в сторону, — со свиным рылом, да в калашный ряд? Американца решил на вертел наколоть, как куропатку?! На, попробуй! Ты же благородной шпаги в руках никогда не держал, тварь чумазая!

Назвавшийся американцем походил сейчас на раззадоренного кота, который собрался немного поиграть с мышью, — несмотря на то что бандит целил ему в грудь стальным клинком, а для защиты в руках была только оглобля. Чёрные кудри молодца развевались на ветру, бакенбарды торчали дыбом, на губах играла жестокая улыбка, а глаза горели жутковатым весёлым огнём.

Игра и вправду вышла недолгой. Дворянин постоянно двигался — то отступал, то делал короткие тычки концом оглобли, пугая неуклюжего фехтовальщика. Наконец, он остановился; парировал один рубящий удар, другой; заставил бандита сделать выпад, отшагнул в сторону, махнул оглоблей с разворота — и тяжёлым ударом выбил у него шпагу. Мужик бухнулся на колени и заскулил:

— Не губи, барин… Христом-богом прошу…

Шпага вернулась к хозяину. Молодец обтёр клинок о рукав изорванного и перепачканного сюртука, придирчиво оглядел оружие и только после этого повернулся к князю с Гарнереном, которому помогал подняться Семён.

— Вы целы, господа? — спросил молодой человек. — Я смотрю, вам крепко перепало…

Оставленный им мужик зыркал по сторонам. Когда князь оглушил главаря, тот выронил нож. Носком сапога Сергей Лаврентьевич пнул оружие в сторону, от греха подальше. Но теперь нож попался на глаза разбойнику. Не поднимаясь с колен, он дополз до него, поднял…

…и резко вскочил, готовясь всадить клинок в спину молодому человеку.

— Gare! — крикнул француз.

Реакция была мгновенной. Не оборачиваясь, дворянин изогнулся и ткнул шпагой назад. Сражённый бандит, захрипев, плюхнулся лицом в грязь.

— Благодарю, мсье! — Молодой человек отсалютовал Гарнерену окровавленным клинком, — Видели, как я его, а?!

Глава II

Николай Петрович Резанов желал развеять печаль-тоску.

Чем ближе был июнь с белыми ночами, тем больше другие домовладельцы экономили на свечах. Но в особняке Резанова на углу Литейного проспекта с Пантелеймоновской улицей последние полгода окна кабинета и спальни светились круглыми сутками.

Эти месяцы дались тяжело, к вечеру сил совсем не оставалось, но сон подолгу не шёл, и Николай Петрович сотнями считал глумливо ухмылявшихся овец. Когда всё же наступали сумерки сознания, мысли словно погружались неглубоко в густой багровый бульон, вязко ворочались там — и от малейшего шороха снова приходили в движение, принимаясь терзать изнурённый мозг.

Нынче ночью, чуть только хозяин особняка впадал в полузабытьё, взору его являлась огромная кладбищенская стела, и заунывный голос принимался читать эпитафию — золотые письмена по чёрному мрамору: «Правительствующего Сената обер-прокурора и кавалера Николая Петровича Резанова супруга Анна Григорьевна, урожденная Шелихова. Родилась 1780 года февраля 15 дня. Переселилась в вечное блаженство октября 18 дня 1802 года, оставя в неописанной горести мужа ея с малолетними детьми Петром одного года и трех месяцев и дочерью Ольгою двенадцати дней».

Николай Петрович садился на кровати, смахивал слёзы, перебирался на диван в кабинете и пил воду. Но стоило ему смежить веки и немного задремать, как печальное видение возвращалось, и тот же голос опять заводил своё: «Переселилась в вечное блаженство, оставя в неописанной горести мужа ея…»

Честолюбивые планы Николая Петровича, которые он так любовно и тщательно выстраивал, в прошлом октябре едва не рухнули. Огромные богатства сами текли в руки, а к ним вдобавок — слава, почёт, обещание государя пожаловать долгожданным титулом… Слишком уж хорошо всё складывалось, слишком гладко! И вот — гром среди ясного неба: умерла родами жена, оставив его с двумя малютками на руках.

— Восемь лет я вкушал с Анной всё счастье жизни, — сетовал Николай Петрович, — словно бы для того, чтобы её потеря отравила мне остаток дней!

Слякотной осенью тысяча восемьсот второго года в столице заговорили о том, что Резанов сильно сдал. Похоронив жену, Николай Петрович в самом деле крепко задумался: как быть дальше? Именно тогда сны его сделались рваными, но не только и не столько кладбищенские картины вплывали в эти сны.

Виделось кавалеру Мальтийского ордена и обер-прокурору Сената, как мчит он куда-то по долгу службы. Цель близка: вот-вот уже Николай Петрович окажется на месте. Стелется дорога под быстрые ноги рысаков, путается ветер в гривах; пролетают за окном пасторальные пейзажи, мягко покачивается удобная карета…

…и вдруг со всего маху налетает на придорожный валун. Экипаж — в щепы, рысаки обрывают постромки и, храпя, уносятся неведомо куда; седок же, мгновение тому назад возлежавший на мягких подушках в приятных размышлениях, оказывается на грязной обочине, один-одинёшенек, заливаясь кровью из разбитой головы.

То же видение посещало Резанова много лет назад, когда батюшка его попался на казнокрадстве. Николаю Петровичу стоило немалых сил устроить Петра Гавриловича председателем иркутского Совестного суда. Иркутск — это же столица всей Восточной Сибири! Вот и ехали просители к судье Резанову с бескрайних просторов — от Енисея и даже от самого Тихого океана. Принимать бы Петру Гавриловичу подношения, разбирать за мзду дела гражданские и жить безбедно — так ведь нет: одних взяток мало показалось, жадность одолела, позарился на государственный карман… Ох, и пришлось тогда обер-прокурору повертеться, чтобы вызволить отца! А сколько довелось услышать за спиною шуточек о бессовестном совестном судье, сколько намёков — яблочко, мол, от яблоньки недалеко падает…

Николай Петрович поднялся с дивана в кабинете, где застало его утро, добрёл до зеркала и без удовольствия оглядел себя. Красивый тридцативосьмилетний мужчина с неплохой фигурой — разве что грудь узковата. Он старательно следил, чтобы наметившееся брюшко не слишком выпирало. Однако видно, что полнеющему красавцу уже не двадцать лет и даже не тридцать, а можно сказать — все сорок: бессонные ночи и тяжкие думы наложили на лицо неприятный отпечаток. Под глазами набрякли мешки, кожа выглядела несвежей, волосы спутались…

К чёрту сегодня всё! Надо развеяться. Просто необходимо! Очень кстати обер-гофмаршал Нарышкин приглашал в свой загородный особняк — вот и славно, там всегда весело и необычно. Надо, надо прокатиться по Петергофской дороге, а у Нарышкина хорошенько душу отвести. Тем более недолго уже осталось Николаю Петровичу обретаться в столице: скоро он оставит Петербург, отправится в немыслимую даль — и кто знает, что ждёт в той дали и что будет потом?

К чёрту, к чёрту все дела! Продолжая разглядывать своё отражение, Резанов нащупал массивную золотую кисть, которой заканчивался витой шнур звонка, и резко дёрнул несколько раз. По дому тут же захлопала дверьми прислуга: все знали, что барин ждать не любит, а на расправу скор.

После утреннего туалета и неспешного завтрака Николаю Петровичу удалось пару часов вздремнуть. Удивительным образом после того, как он решил не ездить сегодня в должность, — дурные мысли вылетели из головы, на душе заметно полегчало, а сон пришёл глубокий, и видения не тревожили.

В середине дня посвежевший обер-прокурор долго принимал ванну и находился в благостном расположении духа, когда цирюльник занялся его бритьём и причёской, а дворецкий доложил о том, что прибыл Огонь-Догановский.

— Зови! — велел Николай Петрович и так нетерпеливо заёрзал в кресле, что цирюльник убрал руку с бритвой от греха подальше.

Резанов ждал появления Поляка — в разговорах с британцами и для себя он тоже использовал это прозвище. Несколько времени назад Василию Семёновичу было дано деликатное поручение, и как раз настала пора отчитываться.

Николай Петрович предвкушал захватывающий рассказ, ибо рассказчиком Поляк был знатным: он ухитрялся вполне достоверный сюжет окружить такими живописными и зачастую выдуманными подробностями, что даже самый заурядный случай превращался в захватывающее событие. А сегодняшнему случаю полагалось быть никак не заурядным, напротив — из ряда вон!

Тем более огорчительным стало появление Василия Семёновича. Бывший драгун, обычно щеголявший военной выправкой, вошёл с понурым видом, и Николай Петрович сразу понял: дело сорвалось.

— Ну, здравствуй, любезный! — грозным тоном произнёс обер-прокурор и снова напугал цирюльника ёрзаньем: теперь он усаживался так, чтобы казаться повыше, словно в Сенате. — Какие новости?

Огонь-Догановский скользнул взглядом по согбенной спине цирюльника, который заново намыливал щёки хозяина, и начал:

— Тут с князем Львовым, не доезжая Петербурга, неприятность вышла…

— Да что ты мямлишь? — хмуро процедил Николай Петрович. — Говори толком! Какая неприятность?

— Сергей Лаврентьевич ехал из Москвы, вёз француза Гарнерена, который на шаре воздушном полететь должен…

— Знаю! Дальше, дальше!

— Откуда ни возьмись, напали на них лихие людишки, четверо. Самые здоровые, каких только себе представить можно…

— И что? Перепало князю? А француз, небось, от страха в штаны наложил, так?

— Так, — Василий Семёнович вздохнул, — да не так. Сперва Гарнерен пытался поклажу спасти — вот и получил от души. Не слишком сильно, но чтобы навсегда запомнил. Князь выскочил, с ним тоже потолковали, и всё бы ничего… Только порубили разбойничков-то.

— Что ты городишь? — Николай Петрович нахмурился ещё больше. — Кто порубил? Старый хрыч отродясь без охраны ездит! Да у него на гайдуков и денег нет. Эти твои разбойнички что, дети малые?

— Разбойнички вовсе не мои, — шляхтич укоризненно показал глазами на цирюльника, — но злодеи знатные, клейма ставить негде. Только появился какой-то американец, виртуозный фехтовальщик, и в минуту положил троих. Главный чудом ушёл…

— Американец?! — почти крикнул обер-прокурор и вскочил, — Пшёл вон! — велел он цирюльнику, вырвал у него полотенце и резкими движениями стал стирать с лица мыльную пену. — Жди, после позову… А ты, любезный, расскажи-ка мне всё ещё раз с самого начала. Да побойся ерунду болтать, не зли меня лучше!

Оставшись наедине с обер-прокурором, Огонь-Догановский говорил уже без опаски.

Дело поручил ему Николай Петрович нехитрое: подкараулить князя Львова с Гарнереном, хорошенько припугнуть обоих, а воздушный шар изрезать и амуницию повредить. Старого генерала, понятно, на испуг не возьмёшь, но история должна получиться совершенно некрасивая. Соплеменники побитого француза увидят лишний раз, что их в России не жалуют, а полёт в любом случае сделается невозможным…

…и это главное: молодой горячий государь не станет ждать, пока починят шар — даже если окажется Гарнерен таким настырным. Отменит Александр Павлович высочайшее разрешение на полёт и велит деньги за билеты вернуть. А там уже близкое окружение подскажет, что наплёл ему князь Львов с три короба про героического воздухоплавателя да про путешествия по небу. Враки всё это, и с французами дело иметь ни к чему: далеко пока человеку до птицы, аппараты летательные несовершенны… Права была государева бабушка Екатерина, когда называла аэроманию бесплодной и ненужной!

А князь Львов, помимо хорошей оплеухи с крушением очередной его выдумки, получит ещё хороший урок. Нечего якшаться с французами и против англичан выступать! Он же при каждом удобном случае ввернуть норовит: мол, Британия — исконный враг России, даже не с петровских времён, а со времён царя Иоанна Грозного ещё! Вот Франция, говорит князь, другое дело: сколько с французами нас ни стравливали, а всё одно — союзники они нам. Родственные души…

Выжил старик из ума, одно слово. Лезет поперёк дороги, мешает политике — и по карману крепко бьёт тем, у кого с британцами свои дела. Николаю Петровичу, например, бьёт по карману. А Николай Петрович этого очень не любит.

— Я же не абы кого, я Кривого послал, — оправдывался Огонь-Догановский, — и он с собою лучших взял. По ним верёвка давно плакала, никакого чёрта не боялись! И место выбрали — лучше не придумаешь. Ну всё как по маслу! Надо же было американцу откуда-то вылезти…

Резанов отшвырнул полотенце и рявкнул:

— Что ты заладил! Американец, американец… Это Кривой тебе сказал, что на них напал американец? А он откуда знает?

— Тот сам так назвался.

— По-русски?!

— По-русски, Николай Петрович. Откуда Кривому по-английски понимать? С виду, сказал, дворянин — при шпаге. И по-нашему говорит чисто.

Значит, американец… Николай Петрович задумался. Об Америке и американцах ему, кажется, было известно всё. Тогда какой такой американец гарцует на подъезде к российской столице, суёт свой нос куда не надо и тычет шпагой обер-прокурорских разбойничков?!

Что ж это за американец, о котором ничего не знает сам Резанов?!

Глава III

Победа была полной.

Гарнерен, облокотившись на Семёна, поковылял в экипаж — приводить в чувство супругу. Князь и его спаситель озирали поле боя.

Два заколотых разбойника уже не дышали. Бородатый детина распластался возле телеги: получив сокрушительный удар оглоблей, он приложился напоследок виском к ступице колеса и теперь слабо подрагивал в агонии.

— Собаке собачья смерть, — безразлично сказал молодой человек и склонился над главарём.

Бандит в синем армяке неподвижно лежал ничком. Волосы на затылке слиплись от крови: князь от души огрел его камнем. Но лишь только молодец перевернул мужика навзничь — тот вдруг вцепился ему в лацканы сюртука, повалил на землю, а сам вскочил и бросился бежать в придорожный лес.

За ним никто не погнался. Молодой человек сел, с переливами длинно свистнул в четыре пальца и закричал, как на псовой охоте:

— Ату его!

Расхохотался, встал и засвистел снова.

Люди в сражении и особенно после боя ведут себя по-разному. Этот юноша показал себя храбрецом; крови не боялся, держался прекрасно — и всё больше нравился генералу.

— Я князь Сергей Лаврентьевич Львов, — сказал старик, — позвольте узнать и ваше имя. Вы в самом деле американец?

— Гардемарин граф Толстой Фёдор Иванович, — лихо отрапортовал молодец и щёлкнул каблуками. — К вашим услугам!

Подкрепляя окрики ударами шпагой плашмя, граф согнал ленивых возниц с насиженных мест и заставил сложить трупы разбойников на обочине. Одного возницу оставили стеречь их до приезда полиции, другой на телеге потащился вслед за экипажем в город.

Толстой привязал своего вороного к запяткам княжеской колымаги, под присмотр Семёна, а сам забрался на козлы. Кучер был крепко напуган соседом: мало того, что молодец расправился с несколькими разбойниками, так ещё всю дорогу то лупил его эфесом шпаги по спине, чтобы ехал быстрее, то недобро скалился и грозил обрезать уши. Сергей Лаврентьевич с улыбкой подумал, что граф Фёдор Толстой похож на графа Алексея Орлова в молодости — красавца, богатыря, забияку и весельчака. Разве только в размерах уступал Толстой легендарному сподвижнику императрицы Екатерины: Орлов был гигантом, Фёдор Иванович же рост имел не выдающийся.

Стараниями графа до Петербурга добрались в два счёта, почти наверстав время, потраченное в схватке. Князь настоял, чтобы поехали к нему: один из давних друзей отвёл Сергею Лаврентьевичу флигель в столичном особняке. Вызван был врач — осмотреть повреждённую руку князя; после гостям подали сытный обед.

— Мне жаль вашего платья, — сказал князь.

— Увы, загублено бесповоротно, — согласился Фёдор Иванович. — Ничего, карты меня любят. Нынче же буду играть и как-нибудь на новый сюртук напонтирую. А скоро пора форму офицерскую заказывать. Надену — и уж снимать не стану.

Действительно, Толстому днями предстоял выпуск из Морского кадетского корпуса. Он ещё не знал, как сложится его судьба, но и не утруждал себя предположениями. Известное дело: был гардемарином — произведут в мичманы, и пошла служба!

— Мечтаете о ратных подвигах? — поинтересовался старый генерал. — Впрочем, что за глупости я спрашиваю… Конечно, мечтаете! Да и кто не мечтал в вашем возрасте? Небось, сочинением де Сандра зачитываетесь?

О, да! Куртиль де Сандра был с детства любимым автором графа: настольная книга Фёдора Ивановича носила длинное интригующее название «Воспоминания господина д’Артаньяна, капитан-лейтенанта первой роты королевских мушкетёров, содержащие множество частных и секретных вещей, которые произошли в правление Людовика Великого».

Гувернёр диву давался, как быстро Фёдор схватывает французский язык. А мальчик просто читал и перечитывал рассказы о приключениях неистового гасконца. Сидя в костромской деревне, в родительском имении, он уносился мечтами в прекрасную Францию и сто раз повторял подвиги д’Артаньяна: героически сражался под Аррасом, выполнял тайные поручения могущественного кардинала Мазарини, участвовал в заговорах, арестовывал суперинтенданта Фуке…

— Я видел вас в бою и, признаться, восхищён, — говорил князь Львов, потягивая подогретый портвейн. — Поверьте, старый суворовский генерал что-то в этом смыслит. Хотелось бы помочь вам, граф, как можно скорее занять в обществе и на службе достойное место.

— Благодарю, князь, — отвечал Толстой и снова чувствовал себя д’Артаньяном. — По моему разумению, нет лучших покровителей, чем пистолет и сабля. Таких стрелков, как я — ещё поискать! Вот недавно был случай…

Сергей Лаврентьевич улыбался, слушая хвастливый рассказ подвыпившего графа. Ему продолжал нравиться этот двадцатилетний здоровяк, выросший в сельской глуши где-то под Кологривом и лишь немного отесавшийся в столице.

— У меня заведено строго, — продолжал захмелевший Фёдор Иванович, — если что понадобилось — подай всё или ничего! Силой возьму, саблей вырублю!

— И что же, — спросил князь, — вы уже всю жизнь свою решили?

— Конечно! — не задумываясь, ответил граф. — Чего проще? Судьба — индейка, жизнь — копейка. В ней главное — честь, а всё остальное — пыль и мишура. Разве не так?

Ах, молодость, молодость! За долгие годы генерал насмотрелся на мальчишек из хороших фамилий, которые с улыбкой шли под пули, не кланялись вражеским ядрам, с одною саблей в руке готовы были вызвать на битву хоть самого чёрта, хоть целый мир… Сколько провинциальных русских дворян с такими же пушистыми юношескими бакенбардами полегло на полях европейских сражений — попробуй сосчитай! Падали замертво — и смотрели в небо стекленеющими глазами, которые и на земле-то немного успели повидать…