Помоги проекту - поделись книгой:
Не забыть прикупить почтовых марок. Последнее время их уходило много.
Зарегистрировав все блюда, я отправил их в мусорное ведро. Терпеть не могу выбрасывать еду, но иного выхода нет, поскольку холодильник забит под завязку. А посему долой куриный салат, долой запеканку, долой томаты в соусе песто. Можно сказать, с крыльца прямиком на помойку, минуя посредника в виде кухонного стола. Порой я рассеянно хватал куриную ножку или свиное ребрышко и грыз, не прекращая своей работы. Ополаскивая стеклянное блюдо для выпечки, мокрыми руками я отщипывал куски от чизкейка, примостившегося на краю раковины, и хотя я не восторге от чизкейков, этот заметно уменьшался в размерах. А потом я вдруг пресытился, заныли зубы, как от избытка сладкого, хоть я даже не присел к столу.
Я вытер блюдо и отнес его на крыльцо, сопроводив запиской «Мими». Спускались прозрачные зеленоватые сумерки, какие бывают на закате летнего дня, слышался ребячий гомон, из проезжавших машин доносились обрывки мелодий. Я вернулся в дом и запер дверь.
Настал черед корреспонденции, скопившейся на полу в прихожей и представлявшей угрозу жизни и здоровью всякий раз, как я через нее переступал. Я собрал всю почту и понес ее в кухню, которая теперь служила и гостиной. Планы по превращению в гостиную гостевой комнаты так и остались планами. Кухонный стол по совместительству исполнял обязанности письменного: на одном его краю рядком расположились чековая и адресная книжки, всякие канцелярские принадлежности. О, я прекрасно справлялся с рутинными делами. Счета оплачивал в день их поступления, не затягивая до крайнего срока. Каталоги и рекламные листовки тотчас отправлял в корзину для макулатуры. Вскрывал и внимательно прочитывал все письма с соболезнованиями, надеясь, что в них вдруг откроется какая-нибудь черточка Дороти. Вот, например, письмо ее коллеги:
На каждое послание я отвечал сразу:
Затем отписывал команде фуражиров:
Далее – работа по дому. Дел, чтоб отвлечься, хватало.
Сперва – подмести пол в прихожей. Работа нескончаемая. Проснувшись утром и вернувшись с работы вечером, я видел, что прихожая вновь усыпана известкой и кусками штукатурки. Иногда к ним добавлялись катыши серой пыли. Они-то откуда берутся? Видимо, из отжившего свой срок утеплителя, подумал я и, перестав махать веником, глянул на стропила. Но тотчас отвел взгляд, словно увидел чьи-то внутренности.
Потом стирка, четко дважды в неделю: в один день – белое, в другой – цветное. В первую стирку белого меня ошпарило одинокостью. В закладке оказались две рубашки Дороти, ее благоразумные хлопчатобумажные трусы и ситцевая пижама. Все это надо было выстирать, высушить и, уложив в соответствующий комодный ящик, аккуратно расправить. Однако следующие стирки прошли уже легче. Дело-то привычное. У нас было заведено, что стирает тот, кому первому захотелось чистого белья, и чаще всего им оказывался я. Сейчас я охотно спускался в прохладный сумрачный подвал, где не было ни малейших следов дуба. Иногда, уже загрузив мокрые вещи из машины в сушилку, я так и стоял, положив ладони на крышку аппарата и ощущая его вибрацию и набегающее тепло.
Затем – прибрать в кухне и спальне. Работа неутомительная. В нашей семье беспорядком заведовала Дороти. Я уже собрал ее разбросанную одежду, спрятал ее расческу и пилюли от сенной лихорадки в лекарственный шкафчик. Выбросить все это я не решался. Пока что.
За вечер несколько раз звонил телефон, но я смотрел на определитель номера, прежде чем снять трубку. На звонки Нандины я отвечал. А то еще захочет удостовериться лично, что я все еще среди живых. Но если звонили Миллеры, настырно звавшие на симфонический концерт, или вечная Мими Кинг… К счастью, я сообразил отключить автоответчик. Поначалу он работал, и меня снедала вина за неотвеченные звонки, но потом я вспомнил о кнопке «выкл.».
– У меня все хорошо, – говорил я сестре. – Как
– Я не представляю, как ты там выдерживаешь, – сокрушалась Нандина. – Хоть есть где присесть? Чем ты заполняешь вечера?
– У меня много мест для посиделок и уйма всяческих занятий. Например, вот прямо сейчас… Ой! Извини, дела!
Я вешал трубку и смотрел на часы. Неужели только восемь?
Я подносил циферблат к глазам, проверяя, что секундная стрелка движется. Она двигалась.
Иногда звонили в дверь. О, как я ненавидел этот звонок с его мелодичным «динь-дон». В голосе его слышалось что-то церковное, что-то заносчивое. Не открыть было нельзя, поскольку меня выдавала машина, припаркованная перед домом. Вздохнув, я плелся в прихожую. Чаще всего визитером оказывалась Мэри Клайд Раст. Джим, кстати, не приходил. Он как будто не знал, о чем со мной говорить, а вот Мэри Клайд ничуть не терялась:
– Я понимаю, Аарон, ты не расположен к общению, поэтому даже не буду входить. Просто хотела убедиться, что с тобой все в порядке. У тебя все хорошо?
– Все прекрасно, спасибо.
– Вот и славно. Рада это слышать.
Мэри Клайд энергично кивала и, развернувшись на каблуках, уходила прочь.
Я предпочитал тех соседей, которые меня избегали. Кто, утром выгуливая собаку, тотчас отводил взгляд, заметив меня на крыльце. Кто, собираясь ехать на работу, сразу отворачивался, когда я садился в свою машину.
Однажды вечером я, откликнувшись на дверной звонок, на пороге увидел бочкообразного незнакомца с каштановой бородкой и копной седоватых волос.
– Гил Брайан, генеральный подрядчик, – представился он и всучил мне свою визитку. Влажные подглазья, блестевшие под светом фонаря, сообщали ему благонадежный вид, и только поэтому я не захлопнул дверь. – Это я залатал вашу крышу.
– Ах так.
– Гляжу, за починку вы еще не брались.
– Пока нет.
– Ну, теперь у вас моя карточка, если что.
– Благодарю.
– Наверное, сейчас вам не до ремонта.
– Хорошо, спасибо. – Я все же закрыл дверь, но осторожно, чтобы не вышло грубо. Мне понравилась его деликатность. Однако я бросил визитку в фарфоровое блюдо, ибо нарочно не замечал дырявость крыши, как недавно не замечал врачей, выглядывавших в приемный покой. Вот как надо было ответить: «Какая еще крыша? С моей крышей все в порядке».
Я не разрешал себе укладываться в постель раньше девяти вечера. И настраивался перед сном почитать, зная, что усну не сразу. На тумбочке лежала толстая биография Гарри Трумэна, которую я начал еще до несчастья. Но с тех пор продвинулся не сильно. «Чтение уходит первым», – говорила моя мать, имея в виду, что горюющий мозг отторгает подобную роскошь. Она уверяла, что после смерти нашего отца не читала ничего серьезнее утренней газеты. Тогда ее слова казались мелодраматической позой, а сейчас я обнаружил, что в шестой раз перечитываю один и тот же абзац, но не понимаю его содержания. Веки мои тяжелели, и я испуганно вскидывался, когда соскользнувшая с одеяла книга падала на пол.
Я брал пульт, включал телевизор, стоявший на комоде, и смотрел, вернее, тупо пялился на все подряд: документальные фильмы, ток-шоу, рекламу. Я слушал бодрые голоса, скороговоркой поминавшие побочные эффекты лекарств, которые они впаривали.
– Ну да, ну да, – отвечал я. – Завтра же сбегаю куплю. Подумаешь, неудержимый понос, почечная недостаточность и внезапная остановка сердца!
Дороти злилась, когда я вот так разговаривал с телевизором.
– Перестань! – просила она. – Уши вянут от их болтовни!
В спальне стоял маленький телевизор, по которому иногда, готовясь ко сну, мы смотрели вечерние новости. Большой телевизор был на веранде. Старый «Сони Тринитрон». В больнице Джим Раст передал мне слова пожарного: телевизор-то, сорвавшийся с кронштейна, и размозжил грудь Дороти. Телевизоры этой марки ужасно тяжелые.
Одно время мы с Дороти подумывали купить современный телевизор с плоским экраном, но решили, что нам это не по карману. А если б купили, она была бы жива?
А если бы тот пациент явился на прием? К моменту, когда упало дерево, она бы еще не вернулась с работы.
А если бы она не пошла на веранду, но осталась в кухне…
А если бы я сказал: «Ну может,
Но нет, нет. Я надулся как индюк и уковылял в спальню, словно это так важно, что она не согласилась на сухарики.
О, как часто я ворчал на ее привычку повсюду оставлять использованные салфетки и кружки с недопитым кофе, на ее манеру ни в грош не ставить порядок и домашний уют. Господи, подумаешь!
А еще Дороти любила похвастать тем, что она – дипломированный специалист. С кем-нибудь знакомясь, никогда не представлялась по имени, но говорила «доктор Росалес», причем так, будто и сейчас на ней белый халат. (По правде, она редко с кем знакомилась, поскольку не видела смысла в приятельском общении.)
А эта ее любовь к тяжелым, чуть ли не ортопедическим ботинкам? Иногда они казались знаком самодовольства. Мол, вот какая я серьезная и высокодуховная – не чета всем вам.
Сейчас было приятно перебирать ее недостатки. И не только потому, что я удивлялся, как они могли раздражать. Я надеялся сохранить в себе это раздражение и тем самым изгнать тоску по Дороти.
Однако не вышло.
Мне хотелось, чтоб она знала: в больнице я был неотлучно. Ужасно, если б она подумала, что я бросил ее одну.
И вот уж ее бы насмешили все эти соседские кастрюльки!
Я понял,
Телевидение проникало в мои сны, если тревожное полузабытье можно назвать сном. Мне снились эскалация войны в Ираке и кампания Хиллари Клинтон по выдвижению ее кандидатом от демократов. Я ворочался на дистанционном пульте, и тогда вдруг кто-то вопил: «…нержавеющая сталь… двояковогнутые поверхности… отменное качество…» Я подскакивал и таращился во тьму, сердце колотилось бешено, во рту было сухо, как в пустыне. Я выключал телевизор, падал в кровать. Зажмуривался и сквозь зубы шептал: «Спи, черт бы тебя побрал!»
Вы, может, думаете, мне снилась Дороти? Нет. В лучшем случае иногда мнился легкий спиртовой душок, который она приносила с работы. Когда мы поженились и стали спать вместе, запах этот навевал яркие сны о детстве – визиты врача, прививки и прочее. Нынче этот призрачный запах меня пробудил, и я даже раз-другой окликнул ее по имени.
Но ответа не получил.
Поток кастрюлек истончился, ручей сочувственных посланий зачах. Неужто люди так забывчивы? Да, конечно. Ведь ежедневно случались новые трагедии. Никуда не денешься.
Наверное, это выглядело бездушием, но я сходил к дантисту на полугодовой осмотр. И купил себе новые носки. Надо же – носки! Какая обыденность! Но старые-то все продырявились.
Как-то вечером позвонил мой приятель Нейт. «Н. Вайс» – высветилось на телефоне, и я решил ответить.
– Как дела, Нейт? – сказал я, не дожидаясь приветствия. Видимо, я допустил ошибку, ибо уловил легкое замешательство, и, когда Нейт ответил, голос его был необычно тих и печален.
– Здравствуй, Аарон.
– Ну что, завтра сыграем? – спросил я.
– Не понял?
– Сразимся в ракетбол? А то я превращаюсь в старика. Уже весь заржавел.
– М-м-м… я звоню, чтобы позвать тебя на ужин.
– На ужин?
– Да. Соня говорит, надо тебя пригласить. Кажется, Соня – его жена. Я никогда ее не видел. По-моему, он что-то о ней говорил, но мы не дружим домами. Мы партнеры по ракетболу. Познакомились в спортзале.
– В смысле, к вам домой? – уточнил я.
– Ну да.
– Как-то это… Я даже не знаю, где ты живешь…
– В районе Болтон-Хилл.
– Понимаешь… Нынче я работаю без продыху… Ты не поверишь, нет минутки, чтоб перекусить, и потом… холодильник забит д-д-до-верху… эти кастрюльки и чизкейки… Чтоб все это съесть, нужен в-в-вагон в-времени…
– Понятно.
– Но все равно спасибо.
– Пустяки.
– Передай Соне, я благодарен за беспокойство.
– Ладно.
Я хотел вернуться к теме ракетбола, но сообразил, что это будет странно, коль я так занят. И просто распрощался.
Не прошло и получаса, как телефон вновь зазвонил. «Л. Талл» – известил определитель номера. Я ответил, но уже осмотрительнее:
– Алло?
– Привет, Аарон. Это Люк.
– Здравствуй, Люк.
– Не понимаю, почему ты не хочешь пойти к Нейту?
– Что, прости?
– Он говорит, ты отклонил его приглашение.
– Ты имеешь в виду Нейта Вайса?
– Ну да.
– Ты его знаешь?
– Мы познакомились в приемном покое, не помнишь? Когда заезжали тебя проведать.
Последнее время такое бывало часто. Хоть убей, я не помнил, что Люк и Нейт приезжали в больницу, и уж тем более что они там познакомились. Однако я не признался.
– Ах да, конечно.
– Нейт говорит, тебе, похоже, не до званых ужинов.
– Но я бы охотно сыграл в ракетбол. Прям до смерти хочется.
Повисла пауза.
– К сожалению, я не умею играть в ракетбол, – сказал Люк.
– Жалко.
Поделиться книгой: