Ты поймешь, когда повзрослеешь

– Меня наняли на время отпуска по беременности. Полагаю, что ты беременна.

– Всего четыре месяца, но у меня бывают схватки, поэтому я должна насколько возможно избегать стрессов. Мой гинеколог прописала мне длительный отпуск. У тебя есть дети?

– Нет.

– А мы пытались забеременеть целых два года, и вот теперь, когда это произошло, я не собираюсь терять ребенка из-за работы. Честно говоря, вроде бы и делать здесь особенно нечего, но устаешь как собака. Ты раньше где работала?

– В клинике эстетической хирургии в Париже.

– Гениально! Ты, наверное, на халяву много чего себе переделала?

– Только операцию по смене пола.

Она выдержала паузу, старясь сдержать ухмылку.

– Да ну?

Надо же! Она приняла всерьез мою шутку. Я решила воздержаться от описания операции по удалению пениса, чтобы, не дай бог, не вызвать у нее схватки.

– Я пошутила. Я действительно могла бесплатно сделать себе кучу операций, но я столько всего насмотрелась, что ни за какие деньги не легла бы под нож хирурга.

– Меня это не удивляет… Здесь приблизительно то же самое. Когда целый день общаешься со стариками, рано или поздно появляется желание умереть молодой. Ну, ладно, поболтали, пора за работу!

Мы подошли к письменному столу, и я открыла блокнот.

– Все личные дела постояльцев находятся в компьютере, – объясняла Леа, кликнув мышкой на несколько иконок. – Сюда мы заносим информацию, собранную за день, но в принципе у меня мало работы в кабинете. Как минимум раз в неделю я провожу беседы с каждым из пансионеров. Мы беседуем у них в студиях, поскольку их легче разговорить в привычной обстановке. Ты уже работала с пожилыми людьми?

– По окончании учебы я проходила стажировку в гериатрической клинике, но это было так давно, что и не вспомнить.

– Это не совсем то. У нас есть свои особенности, ты потом поймешь, о чем речь. Нашим старикам кажется, будто мы ничего не делаем для них, поэтому они не всегда готовы откровенничать. Я довольствуюсь тем, что спрашиваю, какое у них сегодня настроение. Обычно они чувствуют себя более или менее сносно. Если что-то не так, я прописываю им антидепрессанты. И не нужно себя корить за это: с учетом их возраста мы мало что можем сделать.

Хорош психолог! Судя по всему, она с ними не церемонится.

– Неужели? А мне кажется, что старики как никто нуждаются в том, чтобы излить душу.

– Посмотрим. Может быть, у тебя получится лучше, чем у меня, хотя я сомневаюсь. С ними ох как непросто. Я тебе больше скажу: я безумно рада, что ухожу в досрочный отпуск. И если ты продержишься до моего возвращения, с твоей стороны это будет подвиг. Пойдем, я тебя быстренько представлю им и поеду домой.

Леа, в буквальном смысле, как на крыльях полетела в общий зал. Я едва поспевала за ней. И я ее понимаю: будь моя воля, я бы тоже во всю прыть помчалась к выходу. Ее мрачный прогноз уничтожил последние следы энтузиазма в моей душе. У меня оставалась слабая надежда, что обитатели дома престарелых окажутся очаровательными и любезными людьми и помогут мне изменить отношение к старости. Но не стоило себя обманывать: этому не бывать.

Я не люблю пожилых людей. Вернее, я даже не знаю, люблю я их или нет, – просто они меня пугают. Они уже на «ты» со смертью, а мне бы хотелось как можно дольше оставаться с ней на «вы». Всю жизнь я так старательно избегала любого упоминания о смерти, что в школе даже невзлюбила историю, потому что в ней идет речь о давно умерших людях. И что греха таить: все старики на одно лицо, как младенцы или абрикосовые пудели. У всех одни и те же волосы – будь они свои или синтетические, – те же согбенные спины, дрожащие руки, очки и одни и те же нотки сожаления в голосе.

– Мы пришли! – сообщила Леа.

Двустворчатая дверь была закрыта, Леа нажала на ручку и толкнула ее. Я крепче прижала к груди блокнот, как последнюю преграду между мной и стариками, и проследовала за ней в общий зал.

Напротив двери полукругом сидели около двадцати постояльцев с морщинистыми, как печеные яблоки, лицами. Увидев меня, они хором воскликнули:

– Добро пожаловать, Джулия-я-я!

Изобразив самую профессиональную из всех возможных улыбок психолога, я наклеила ее на лицо. Неужели я когда-нибудь научусь отличать их друг от друга?

6

Леа умчалась домой, вручив мне ключи от своего кабинета и произнеся нараспев «до свидания». Она так быстро уехала, что ее спешка внушила мне некоторое беспокойство. Отныне психологом дома престарелых «Тамариск» буду я.

Видимо, в моих глазах мелькал такой ужас, что высокий брюнет – ручаюсь, он не относился к числу постояльцев – подошел ко мне, широко улыбаясь.

– Привет! Я Грег, аниматор. Ну, что, первый шаг всегда труден?

– Я просто немного растерялась, но это пройдет, спасибо!

– Не волнуйся, ты справишься. Представляю, какую мрачную картину нарисовала тебе Леа, ведь она – воплощение пессимизма. Пойдем, добавим ярких красок в ее мазню!

Он взял меня под руку и потащил к постояльцам, которые сидели молча, не сводя с меня глаз.

Грег представил меня. Каждому я пожала руку, стараясь запомнить их имена, но быстро отказалась от этой идеи. В памяти удержалось только пять: Люсьенна, дама с черной сумочкой, которая утром ждала сына на скамейке, Леон, который даже не соизволил оторвать взгляд от своего смартфона, Мэрилин с шарфом «Мисс Бабушка-2004», Луиза, сжимавшая мою руку немного дольше остальных, и Густав. Он спросил: «Собираетесь примирить нас со старостью? Спасибо, Ливия», – и громко расхохотался в ответ на мое замечание, что меня зовут Джулия. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это всего лишь игра слов[3]. Этот же Густав, когда я пожимала руку последнему обитателю дома престарелых, вдруг принялся хлопать в ладоши и скандировать: «Речь, речь, хотим речь». Его примеру последовали остальные. Грег кивком дал мне понять, что выбора у меня нет. Я откашлялась, еще крепче вцепилась в свой блокнот и голосом диктора аэропорта начала говорить:

– Всем здравствуйте, меня зовут Джулия, и с сегодняшнего дня я ваш новый психолог. Раз в неделю я буду приходить к каждому из вас, чтобы расставить все точки над i в таких деликатных вопросах, как ваше самочувствие и настроение. Разумеется, если я вам понадоблюсь, я всегда к вашим услугам. Я рада, что мне довелось работать в «Тамариске», и сделаю все от меня зависящее, чтобы повседневная жизнь не казалась вам мрачной.

В ответ раздалось несколько жидких аплодисментов. Пока постояльцы покидали зал, кто с тросточкой или в инвалидном кресле, а некоторые – опираясь на ходунки, ко мне подошел Грег.

– В следующий раз говори громче, многие из них плохо слышат. А вообще ты легко отделалась, даже Леон не стал устраивать пакость.

– Леон – это тот, что не выпускал из рук телефон и постоянно барабанил по нему?

– Да, именно он. Помешан на компьютерах, настоящий гик. Отрывается от своего телефона только в двух случаях: когда хрипит от бешенства или жалуется и проклинает все на свете. Уже два года я пытаюсь отыскать в нем хотя бы одно хорошее качество, но все напрасно. Скорее обнаружишь на лице Мадонны зону без ботокса, чем в нем – хоть каплю человечности.

Впервые за время пребывания здесь я рассмеялась. Наверное, я смеялась чуть громче и дольше, чем следовало, но я не могла себя сдержать, и мне казалось, что этим смехом я по каплям выдавливаю из себя тревогу и тоску.

– У меня есть немного времени до того, как мы начнем играть в бинго. Хочешь, я покажу тебе наш центр? – спросил Грег.

Я охотно согласилась, и не только потому, что его улыбку можно приравнять к одному из семи чудес света. Я чувствовала себя как новенькая в классе, и мне было приятно, что нашелся человек, который протянул мне руку помощи. Я последовала за ним, держа наготове ручку и блокнот, и услышала за спиной шепот:

– Эта посимпатичнее предыдущей, хотя у нее такой вид, будто она делает нам одолжение.

7

Когда поздней ночью я оказалась в парке «Тамариска» и до меня вдруг донеслись голоса, меня охватил такой ужас, что я чуть не потеряла сознание.

Я всегда была пугливой. Одно время домашние называли меня в шутку «тварью дрожащей», и, должна признаться, это прозвище мне подходит гораздо больше, чем имя Джулия. Например, я каждый раз подпрыгиваю на месте, если сталкиваюсь с человеком, которого не ожидала увидеть. Спуск «плугом» на лыжах по трассам среднего уровня сложности для меня сродни экстремальным видам спорта, и я воплю как пожарная сирена, завидев незнакомую собаку.

Однажды – мне тогда было лет пятнадцать – я услышала из кухни крик матери. Не раздумывая, я бросилась на помощь. Она пыталась сбить пламя, полыхавшее на сковороде. В голове у меня тотчас же возник план: схватить тряпку, намочить ее водой из-под крана и, соблюдая меры предосторожности, бросить на сковороду. Но все это происходило лишь в моей голове, а на деле у меня хватило духа лишь пробормотать: «Прощай, мама», и с криком броситься наутек.

В другой раз, когда я ждала Марка возле его офиса, какой-то мужчина настойчиво постучал в окно моей машины. Было уже темно, на футболке у незнакомца был изображен котенок, что мне показалось подозрительным. Объятая страхом, я открыла окно и брызнула ему в лицо из баллончика со слезоточивым газом. Оказалось, это был коллега Марка, который взял на себя труд предупредить меня, что Марк задерживается.

Итак, когда в эту ночь до меня донеслись голоса, мои ноги подкосились, горло пересохло и сердце забилось в ритмах Дэвида Гетта[4].

И зачем я потащилась ночью в этот парк?

Мне не удалось заснуть: слишком много впечатлений и мыслей теснились в голове. Подходящий момент, чтобы выкурить сигарету. У меня была пачка в машине, и я не нашла ничего лучше, как спуститься за ней, а оказавшись в парке, решила прогуляться. Но в свете луны я не заметила, что увлеклась и удалилась от флигеля. Услышав чей-то разговор, я вдруг поняла, что нахожусь в глубине парка, и, сколько бы я ни кричала, никто меня здесь не услышит. Справедливости ради надо сказать, что в этот вечер я устала так, что была готова на любое безрассудство.

Я велела себе глубоко подышать и успокоиться. Уже далеко за полночь, и, принимая во внимание холод (мой нос заледенел, а температура на улице была как в брикете мороженого «Haagen-Dazs»), вряд ли кому-то еще могла придти в голову идея отправиться на прогулку. Скорее всего, голоса мне послышались. Сейчас я дойду до флигеля, поднимусь в свою студию, запрусь на ключ и спокойно усну. И это все, что может со мной произойти сегодня ночью.

В несколько прыжков я добежала до флигеля и уже собралась открыть дверь, когда услышала шаги возле главного здания. Тщетно пытаясь засунуть ключ в замок, я дрожала как осиновый лист и озиралась по сторонам, пытаясь понять, откуда идут звуки. И вдруг я увидела тень, мелькнувшую за огородом! Ужас сковал меня: я различила фигуру человека, выросшую как из-под земли. Она повернулась и двинулась прямо на меня, становясь все больше. Боже, меня обнаружили! Скорее, я должна подняться в студию! Этот чертов ключ когда-нибудь попадет в скважину? Я не хочу умереть от рук маньяка в парке дома престарелых, да еще в бумазейной розовой пижаме, пуховике и тапочках с кошачьими мордами!

Я нажала на ключ из последних сил, взывая к богам, ломающим запоры на дверях. Но все бесполезно – дверь не поддается и отказывает мне в возможности спасти свою жизнь. За спиной я слышу медленно приближающиеся шаги. Сердце колотится уже не только в груди, его биение раздается повсюду: в шее, в глазах и пальцах, в ушах, в моих волосах и даже в усах кошачьих рожиц на моих ногах.

Так вот до какого состояния доходят люди, когда чувствуют, что конец близок!

Меня и моего убийцу разделяют всего несколько метров, и я уже чувствую его руки на своей шее. Глупо, конечно, умереть в тридцать два года. В неотвратимости своей кончины я не сомневалась, учитывая, что ему нужно сделать всего пару шагов, чтобы расправиться с жертвой. В момент истины на грани небытия я вдруг сообразила, что пытаюсь открыть дверь ключом от студии, а не от флигеля. У меня перехватило дыхание и я вскрикнула от облегчения, когда увидела перед собой зияющий проем. Захлопнув дверь, я взлетела по лестнице и заперлась в студии, чутко прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.

Минут через сорок пришлось признать, что только мертвая тишина следовала за мной по пятам. Но только через два часа мои мышцы расслабились, зубы перестали выбивать чечетку и сердце застучало в нормальном ритме.

Со мной иногда бывает, что я завожусь с пол-оборота и не могу успокоиться…

8

– Как вы себя чувствуете сегодня?

Луиза была первой пациенткой моего первого рабочего дня. Она что-то вязала, сидя в кресле спиной к широкому окну, когда я взяла стул и села напротив. У нее немного подрагивали руки и голова, и это было проявлением старости. Я тоже вся тряслась, но от волнения и страха.

Комната была явно перегружена вещами. Разрозненные предметы мебели, безделушки, фотокарточки в рамках, книги, вязаные изделия… Видимо, для хозяйки каждая вещь имела особое значение, и она тщательно отбирала те, что останутся с ней до последнего дня жизни.

– С каждым днем все лучше, – ответила она, отложив в сторону вязание, пока я заносила в блокнот ее ответы. – Вы ведь знаете, что я здесь недавно?

– Да, я читала ваше досье. Если не ошибаюсь, вы поселились здесь три месяца назад?

– Вы не ошиблись, скоро три месяца. Сначала я пять недель провела в клинике после этого дурацкого удара, а потом врачи объявили, что я не могу обходиться без посторонней помощи и мне нельзя вернуться домой. Мои дети определили меня сюда. Кажется, это лучшее заведение во всем регионе. На самом деле, мне здесь не так уж и плохо…

– Луиза, вы хотите, чтобы мы поговорили об этом инциденте?

– Да мне, собственно, нечего вам сказать. Я пошла в магазин и вдруг – бах, лежу без сознания на полу. А когда через несколько дней я пришла в себя, оказалось, у меня выпали из памяти целых сорок лет моей жизни. Только представьте себе! Сорок лет испарились за несколько секунд!

– Что вы при этом почувствовали?

– Это был кромешный ад. В год моего тридцатилетия в доме, где жили мы с мужем и детьми, вспыхнул пожар. Огонь уничтожил все, абсолютно все. Мы потеряли наш дом, мебель, документы, одежду… Но больше всего меня опечалила утрата воспоминаний: фотографии детей, когда они были маленькими, слайды, их рисунки, стихи, письма, которые они писали из летних лагерей, фотографии моих родителей и нашей свадьбы…

Когда нет всех этих вещей, – продолжала она, – память не имеет права нам изменять, потому что у нее нет дублеров… Ой, какая же я идиотка, ничего не предложила вам выпить. Что вы предпочитаете: чай, кофе, шоколад? Дочь подарила мне очень умную машину: вкладываешь капсулу – и она сама готовит горячий напиток.

Лучше бы вы догадались предложить мне виски.

– Если можно, шоколад, спасибо! Итак, мы говорили о вашей памяти.

– Я не забыла! – возразила она, направляясь на крохотную кухню. – Моя оперативная память, то есть память на текущие события, к счастью, работает очень хорошо. Я вам рассказала о пожаре, чтобы вы лучше поняли, что я в тот момент ощутила. Тяжела даже утрата материальных воспоминаний, но это не сравнить с тем, что я почувствовала, когда мне объявили, что сорок лет жизни выпали из моей памяти. Вы только представьте себе, сорок лет назад моим детям не было и двадцати, мой муж был еще жив, сама я была молодой, а моих внуков еще не было и в помине… Я уж не говорю о мобильных телефонах, дюжинах телевизионных программ, интернете и серьгах в носу!

Читая ее досье, я почти завидовала Луизе, забывшей часть своей жизни. Я бы многое отдала, чтобы стереть из памяти последние полгода. Но глядя, как она с трудом сдерживает слезы, я не испытывала к ней ни капли зависти.

– Спасибо, – сказала я, когда она протянула мне чашку. – А как вам удалось примириться с этой ситуацией?

– Все просто, – произнесла она, слегка пожимая плечами, как будто это было пустяковым делом. – Выбор у меня был небольшой: либо я не приму эту ситуацию и до скончания дней буду несчастной, либо я ее приму и проживу без особых тревог и волнений оставшиеся мне годы. У меня всегда был вкус к счастью.

– Какая прекрасная философия!

– Знаете, мне очень повезло. Мне восемьдесят четыре года, а я до сих пор слышу щебетание птиц, могу читать в одной паре очков, и у меня даже осталось несколько своих зубов. Немногие сохраняют такую хорошую форму в моем возрасте. Кроме того, прошлое ведь на самом деле не исчезло – я просто его забыла, вот и все. Мои дети, внуки, мои близкие помнят об этих сорока годах, значит, они были.

Она встала и взяла с буфета фотографию в рамке.

– Посмотрите, – сказала она. – Это мои дети и внуки пятнадцать лет назад. Тут не хватает только моего последнего внука и двух правнуков, они родились позже. Это один из немногих снимков, где мы все вместе. У меня четверо детей, десять внуков и два правнука, и все они буквально утопили меня в своей любви, после того как я пришла в себя. Так что, поверьте, у меня нет причин чувствовать себя несчастной. У вас большая семья?

Я кивнула и сменила тему разговора.

– Если бы я попросила вас оценить уровень вашего душевного состояния по десятибалльной шкале, что бы вы сказали?

Луиза, почти не раздумывая, произнесла:

– Я бы сказала – 9. Мои пробуждения отнимают одно очко. Мне нужно целых десять минут, чтобы вытащить себя из постели. В эти моменты мне кажется, что я маленький клочок бумаги, свернутый в восемь раз, и разворачивать его нужно с особой осторожностью – он такой ветхий, что может легко порваться.

Она внимательно смотрела на меня, пока я записывала информацию в блокнот, и вдруг спросила:

– А вы? Как бы вы оценили уровень вашего счастья по десятибалльной шкале?

9

В этот день на обед было пюре с сосисками. Меню, написанное крупными буквами и висевшее на доске объявлений, выглядело так величественно, будто оно было предметом особой гордости всего населения «Тамариска». Едва пробило половина двенадцатого, как обитатели дома престарелых накинулись на основное блюдо. Может быть, им казалось, что так быстрее пройдет день?

В столовой накрывали пять столов, отстоявших друг от друга на большом расстоянии, чтобы можно было свободно проехать в инвалидном кресле или проковылять с ходунками. Грег объяснил мне вчера, что персонал по очереди дежурит в столовой. «Ключевое слово в «Тамариске» – «многофункциональность», – сказал он. Главное, чтобы мне не пришлось подмывать их после туалета, все остальное меня пока устраивает.

Сегодня Изабелль и маленькая блондинка как заводные крутились вокруг пансионеров, обслуживая их и помогая некоторым поднести ложку ко рту. Грег кивнул мне на стол, предназначенный для персонала. Я села, и он представил меня моим новым коллегам. Директриса Анн-Мари была так занята разрезанием сосиски на мелкие кусочки, что не удостоила меня даже кивка. Я познакомилась с теми, кто работал на полную ставку: с врачом-координатором Жан-Полем, санитаркой Сарой, массажисткой Лорой, медбратом Муссой и помощником директора по административной части Стефанией.

– Ты уже знаешь Изабелль из службы размещения, а нашу вторую санитарку зовут Марин, – продолжал Грег. Обе они в это время пытались убедить одну старушку, что пюре сделано не из полуфабриката.

Как только я села за стол, на меня посыпался град вопросов. Мне даже показалось, что передо мной арестанты, давно отрезанные от внешнего мира и наконец встретившие свежего человека.

– Да, я приехала из Парижа, хотя родом из этих мест; у меня нет ни детей, ни животных; в клинике эстетической хирургии; только операцию по смене пола; да, я пошутила; не замужем; не занимаюсь спортом; мне нравится моя работа; я сказала это не для того, чтобы произвести впечатление на Анн-Мари; тридцать два года.

Они так утомили меня вопросами, что я готова была продемонстрировать им результаты своих самых интимных анализов, например влагалищного мазка. Внезапно мужской голос прервал нашу беседу.

– Пусть виновный сам признается, или я подам жалобу на всех вас! – прорычал пожилой мужчина, вытянувшись во весь рост, как гвардеец на посту.

– Что опять произошло, Леон? – спросила Марин, закатив глаза к небу.

– Произошло то, что у меня пропала вставная челюсть, пока я ходил в туалет. Я положил ее на салфетку, и она исчезла.

– Но зачем вы сняли протез? – спросила Изабелль.

– Я предпочитаю есть пюре без протеза. Ведь я имею право делать то, что мне нравится?

Обитатели дома престарелых продолжали свою трапезу, не обращая на него внимания, а Леон распалялся все больше: