Мушка. Три коротких нелинейных романа о любви

Зодчие

Однажды в конце XVIII века турецкий паромщик на Дрине, тот самый, что варил куриные яйца для пущей сохранности в конской моче, удивленно и добросовестно сосчитав всех, кого перевозил, сообщил своему начальству, что в районе Осата на сербскую сторону переправились восемьсот сербских зодчих, каменщиков и плотников, причем все восемьсот по имени Йован. В порыве своеобразного строительного транса они буквально наводнили недавнее поле боя только что прошедшей австро-турецкой войны. Движимые столь же беспримерным порывом, предвкушая великие дела, навстречу им двинулись в долину Дуная зодчие и каменщики из Карловцев, Земуна, Сремской Митровицы, Нови Сада, Осиека, из Панчева, Румы – словом, кто из белого света, а кто от черной земли. Эти каменщики и «деревянных дел мастера», «инженеры», «баукюнстлеры», «баугаутпманы», плотники и столяры, а также отделочных и мраморных дел искусники днем покупали мулов, выбирая тех, что, пока щиплют траву и пьют, пускают в ход все свои пять органов чувств, ибо иначе какой же это мул. По ночам зодчие видели себя стоящими на берегу исчезнувшего моря, и в их снах оно еще продолжало гудеть и катить волны распаханного чернозема с севера на юг Паннонии, ударяясь о горный хребет близ Белграда.

В кратчайшее время они восстановили с невиданным размахом и монастырь Месич, и подворье монастыря Врдника, воздвигли новые церкви в городках Крнешевци, Стара Пазова, Буковац, Чортановци, что на возвышенности Фрушка-гора, достроили собор в городе Карловци, колокольню в Бешке, храм в Эрдевике и церковь святого Николы в Ириге. Сербы из Равницы или из Боснии, а вместе с ними многочисленные чехи, немцы и фракийские валахи стали налево и направо заключать договоры, увенчивая их неуклюжими подписями – кто кириллицей, кто латиницей, а кто и просто крестом. Все восемьсот Йованов с той стороны Дрины, все эти Станаревичи, Лаушевичи, Влашичи, Аксентиевичи, Дмитриевичи, Ланеричи, Георгиевичи, Вагнеры, Майзингеры, Лангстеры, Хин-тенмайеры, Бауэры, Эбени, Хаски, Киндлы, Бломбергеры и Гакеры пригоняли свои суда, груженные бревнами и камнем, своих коней, тащивших свинец, песок и известь, и видели своих оставленных на родине жен только во сне – такими, какими они уже теперь, конечно, не были. Строители не умели плакать во сне, и это было невыносимо. Они наперебой предлагали свои услуги равнинным помещикам и сербским купцам, превознося свое искусство и с гордостью перечисляя свои титулы и рекомендации. Носившие усы кто по константинопольской, кто по венской, а кто и по пештской моде, эти зодчие предпринимали в двух империях, в Австрийской и Оттоманской, неслыханные начинания в области строительства, получая за свой труд то императорские дукаты с изображениями Иосифа Второго и его матери, то старые цехины, то новые наполеондоры, то серебряные форинты и посеребренные перперы, не отказываясь, впрочем, ни от египетских динаров, ни от обрезанных и необрезанных турецких аспр, а иногда не брезгуя и древними фоларами, что ходили в Которе. Они строили и строили, не забывая проверять подлинность монет красным мускатным вином. Строили непрерывно. От усталости они временами забывали себя, забывали свою жизнь, продолжая помнить только запахи…

Видя сны на пяти языках и осеняя себя двумя разными крестами, зодчие возводили новые православные церкви в местечках Бачевци, Купиново, Мирков-ци, Яково, Михальевац, Добринци и Бежания, что неподалеку от Земуна. Они споласкивали бороды в торбах своих лошадей. Охотнее всего брались они за постройки к северу от «соляной черты», что проходит по Белградскому горному хребту, отделяя северные солончаки в тех местах, куда раньше доходило Паннонское море, от жирного южного чернозема в тех местах, где ни моря, ни соли никогда не было. Возводя сербские церкви над соляными залежами в долинах Дуная и Савы, они нарочно ели и пили с прищуром, чтобы построенное ими крепче стояло. Они возвели новые храмы и в Шиде, и в монастырях Яско и Кувеждин.

Затем, по приглашению митрополита Карловацкого, они перешли на плодородные земли, что южнее «соляной черты», и стали там соблюдать свои сербские, греческие и лютеранские посты, подновляя или заново строя монастыри: Кривайя, Святого Романа у Ражня, Памбуктовица, Райиновац, Джелие. Лупя лошадей по мордам наотмашь, как принято бить жен, они промчались со своими мастерками и плотницкими топорами и через Сербское восстание 1804 года, ибо сербские купцы, торговавшие свиньями, шерстью, зерном и воском, оплачивали не только эту революцию, но и восстановление монастырей Крчмар, Боговаджа, Рача, что на Дрине, Валявча, Клисура на речке Моравице и Моравци под горой Рудник.

Одни зодчие и плотницких дел мастера, кормившие своих тяжеловозов солью и мукой, восстанавливали древние монастыри, пострадавшие во времена турецкого нашествия, – Манасия, Раваница, Преображение и Николье. Другие же в это время нанимались строить особняки для богатой знати.

Эти новые постройки хранили еще отпечатки древнегреческой архитектуры или стиля ампир: колонны, тимпаны, разорванные фронтоны. Таковы, например, дворец семейства Сервийски в Турецкой Каниже, или дом Чарноевичей в Оросине, или особняк семьи Те-келия в Араде, или виллы Стратимировичей в Кулпине, Одескалки в Илоке, особняки семейств Эльцов в Вуковаре, Хадик в Футоге, Гражалковичей в Сомборе или Марцибани в Каменице. Схожий облик приобрели здания штабов австрийских гарнизонов, которые были размещены на границе – в Петроварадине, Тителе, Земуне, в городах Панчево и Вршац. Новые каменщики, на чьих цеховых знаменах был начертан плотничий циркуль, отступили от традиций своих дедов и предшественников – от всех этих аляповатых табернаклей, витиеватых картушей, тяжеловесных карнизов. С помощью их линеек и отвесов здания магистратов в городах Карловци, Темишвар и Кикинда украсились простыми фасадами с аттиками и овальными картушами, а вскоре и ампирными порталами с классической плоскостью фронтона. Дело венчали ампирные фасады курзала в Меленци и здание местной управы в Башаиде.

Не все авторы этих построек стали известны в равной мере. На заре нового, XIX века более прочих центров строительного искусства прославилось село Мар-тинци – благодаря одному человеку из рода потомственных зодчих, дававшего из поколения в поколение первоклассных архитекторов-левшей. Это был мастер Димитрие Шувакович. Начиная с 1808 года он со своими помощниками-мраморщиками строил все, за что только пожелали платить купцы и богатые ремесленники в местечках Бановци, Кленак, Адашевац, Бешенова, Дивош, Визич, Гргуревци, Лединци, Нештин и Ямина. Его девизом было и осталось:

ЕСЛИ ХОЧЕШЬ ЖИТЬ НА ЗЕМЛЕ ДОЛГО И СЧАСТЛИВО, НИ В ЧЕМ СЕБЯ НЕ ЩАДИ

Одному из самых своих почтенных заказчиков, господину Сервийски, Шувакович предложил вырыть в его имении грот, в котором поместил статую греческого бога. Для другого заказчика, его светлости благородного господина Николича фон Рудна, разбил рядом с его небольшим изысканным особняком новомодный парк с античными мраморными урнами вдоль дорожек.

– А зачем они? – спросил Шуваковича заказчик.

– Чтобы собирать слезы.

– Слезы? – изумился Николич и прогнал Шу-ваковича прочь.

Обед

Кавалер ордена Золотого Руна господин Nikolics von Rudna был ректором сербских школ города Оси-ека и главным судьей жупании Торонталской и Сремской. То обстоятельство, что он во время войн с французами и турками предоставлял Австрийской империи беспроцентные займы, не помешало ему приобрести за 52 028 форинтов пустошь Рудна. В частной жизни господин Николич был человеком весьма чувствительным: он пьянел, едва увидев рюмку, и начинал стремительно толстеть, представив себе более двух блюд на столе. Сыновей у него не было. Была только дочь по имени Атиллия, и он дал ей образование, какое тогда давали мужчинам. Между прочим, дедушка Атиллии по материнской линии был известный педагог Miriewsky, реформировавший школьную систему не только в Австрии, но и в России.

Фройляйн фон Николич впорхнула в свое пятнадцатилетие с «Вечным календарем» Захария Орфелина под мышкой и с ощущением, что время стоит на месте. Ей нравилось смотреть на птиц, летящих сквозь метель; глаза и груди у нее были крапчатые, как змеиные яйца. И она уже постигла искусство в мгновение ока надеть кольца на левую руку, не прибегая к помощи правой. Она носила платья венского покроя, высоко подпоясанные, с мелкой, похожей на укроп, вышивкой. При этом грудь, в соответствии с господствовавшим вкусом, прикрывалась прозрачной вуалью, сквозь которую должны были просвечивать мушки ее сосков.

– Вот глупенькие курочки, все мечтают, чтобы их разбудил какой-нибудь петушок, – сказала она, глядя на них удивленно, точно видя в первый раз. Затем она обратила свой безжалостный крапчатый взор на отца. – Не в том беда, что ты прогнал Шуваковича, а в том, что ты его прогнал раньше времени. Подойди сюда. Взгляни в окно. Что ты там видишь? Естественно, лес. А как я сказала, что я хочу видеть через это окно? Дворец, в котором я буду жить, когда выйду замуж. А в другом окне? Ну скажи, что ты видишь?

На груди Атиллии, прямо на прозрачной вуали, трепетали две вышитые бабочки. Между ними на золотой цепочке висел дорогой отцовский подарок – швейцарские часты, усеянные драгоценными камнями. С обратной стороны в них был вделан компас.

– Ничего ты не видишь, – продолжала Атиллия бранить отца, – а кому я толковала, что должно быть видно через это окно? Церковь, в которой я буду венчаться. Ты выгнал Шуваковича. Где его теперь искать? Что бы ты ни начал, все мне приходится доделывать самой. Пришли-ка ко мне Ягоду.

Таким-то образом кучер Ягода получил от юной фройляйн Атиллии приказание – найти архитектора получше изгнанного Шуваковича.

– Отыщи мне самого лучшего Йована из всех этих Йованов, – велела она ему.

Ягода, как всегда, молча повиновался.

Когда он поступил на службу к Николичам, его прежде всего научили молчать. Это было достигнуто следующим способом: в течение недели Ягода один день должен был держать полный рот воды, а другой день – полный рот ракии.

«Молчать, набравши в рот ракии, совсем не то, что набравши в рот воды», – так полагал господин Николич.

По соседству с их имением работал один из тех восьмисот плотников, что пришли из Осата. Не успел Ягода его привести, как фройляйн Николич спросила, который из Йованов самый искусный зодчий.

– Не тот ли, что работал у Стратимировичей?

– Нет, – гласил ответ, – лучших у нас двое. Одного назвали в память Иоанна Дамаскина, что строил в сердцах человеческих. Так его и зовут – Да-маскин. А другого назвали в память отца церкви Иоанна Лествичника, который строил лестницу до неба. Дамаскину удаются самые красивые дома, а другой Йован преуспел в возведении церквей.

– Приведи ко мне обоих, – приказал Николич, – и пусть один построит дворец для моей дочери, а другой – церковь, в которой она будет венчаться.

В следующую же среду Ягода привез обоих Йованов в имение Николича обедать. Их усадили в столовой и подали им самый острый паприкаш и сухой чернослив, который хранился в трубочном табаке и впитал его приятный запах. Была открыта и бутылочка монастырского вермута из Фенека. За обедом договорились, что оба Йована через месяц предъявят Николичу свои чертежи: Йован, что постарше, – для храма, а Йован-младший, по прозвищу Дамаскин, – для дворца.

– Платить буду каждый год за год вперед, но и то и другое должно быть готово в одно время, – сказал им Николич, – храм ничего не стоит без дворца, а дворец – без храма. И то и другое должно быть готово к сроку. А срок – свадьба. Жених у Атиллии уже есть. Поручик Александр, молодой красавец из хорошей семьи. Его отец был генералом в России, а родом они из наших краев. Сейчас господин Александр служит у одного прелата в Верхней Австрии.

Старший зодчий, испуганный короткорукий человечек, был настолько молчалив, что, когда его вынуждали говорить, губы у него лопались, как рыбьи пузыри. Услышав, что ему предстоит построить церковь к венчанию барышни Николич, он озабоченно спросил, сколько же ей лет.

– Да она еще с детишками играет в «десять слов на одну букву», – успокоил его господин Николич, – ей только пятнадцатый год пошел.

В ответ на это старик нахмурился и начал что-то быстро подсчитывать карандашом на ладони. Младший зодчий вообще не произнес ни слова, и только когда господин Николич упомянул о том, что церковь и дворец надо строить рядом с его нынешним особняком, Дамаскин в знак несогласия несколько раз повел вправо-влево указательным пальцем.

– Строить будем на том месте, где дует только один ветер, – пояснил жест Дамаскина его сотоварищ, архитектор Йован.

Дамаскин был красивый левша с крепкими икрами ног и жесткой черной бородкой, стянутой в хвост золотой пряжкой. Запястья рук у него были перевязаны белыми платками, как у всех, кто искусно владеет холодным оружием. Когда такой человек сражается на ножах или на саблях, эти платки трепещут и ослепляют противника, который не может определить, ни где острие сабли, ни с какой стороны защищаться. Но при молодом Дамаскине не было ни сабли, ни ножа. Подозрительно озираясь, он их оставил в прихожей. Он ничего не говорил, зато все время что-то делал руками. Во время обеда он смастерил из корки хлеба и лучинки для раскуривания трубок кораблик, который преподнес молодой хозяйке, к концу обеда вошедшей в столовую.

К изумлению отца и смущению гостей, Атиллия по случаю их прихода подрисовала своим грудям глаза и ресницы. Они смотрели на гостей из-под вуали в разные стороны, немного кося, но завораживая блестящими зелеными зрачками. Общее оцепенение нарушил Дамаскин. Он впервые раскрыл рот, обращаясь к Атиллии и протягивая ей кораблик.

– Это вам, прекрасная барышня, – сказал он.

Она же на это возразила:

– Если хочешь узнать, красива ли женщина, подожди, пока она зевнет, или улыбнется, или заговорит. Но главное – ты не узнаешь, хороша ли она, пока она не начнет есть у тебя на глазах. Поэтому я и не люблю, когда на меня смотрят во время еды. И моя собака тоже не любит…

Она взяла кораблик, подошла к подставке с трубками, выбрала одну из них, уже набитую, с длинным чубуком, и подала ее Дамаскину.

– Этот табак сушился вместе с вишнями и впитал их аромат, – сказала она.

Дамаскин взялся было за трубку, но Атиллия не выпускала ее из рук. Повернувшись, она повела молодого человека на длинном чубуке в свой музыкальный салон.

Они оказались в просторной зале с открытыми окнами. При входе на Дамаскина бросилась огромная борзая, к счастью, привязанная к кожаному креслу со следами собачьих зубов. Атиллия моментально оказалась за роялем и тут же взяла первый аккорд. Пес сразу успокоился и, поскуливая, забрался в свое кресло. Рояль стоял посреди залы, похожий на лакированный фиакр с двумя фонарями. Ножки его были обглоданы, черные клавиши казались огромными. Маленькие белые клавиши были сделаны из слоновой кости. Атиллия заиграла. От этих звуков все, что было в комнате, загудело, заколыхалось, словно закипело где-то в недосягаемой вышине, а потом сорвалось и с грохотом обрушилось наземь. Дамаскин захлопал в ладоши, пес снова заскулил. Атиллия стремительно оборвала игру.

– Вы, наверное, думаете, что я играю? – насмешливо обратилась она к Дамаскину. – Вовсе нет! Это я музыкой поливаю цветы под моим окном. Они от этого лучше растут… Есть песни, которые цветам особенно нравятся. Точно так же, как некоторые песни нравятся нам. Но есть и другие песни, особенно редкостные и дорогие, – те, которые умеют любить нас. Многие из этих песен мы не слышали и никогда не услышим, потому что тех песен, что умеют нас любить, гораздо больше, чем тех, которые мы любим. Это относится и к книгам, картинам или домам. А что можно сказать о домах? Просто одни дома обладают даром нас любить, а другие – нет. Каждый дом – это, в сущности, непрерывная переписка строителя с теми, кто в нем живет. Жилища людей – как письма, хорошие или плохие. Жизнь в доме может походить на деловую переписку, или на обмен письмами двух врагов, ненавидящих друг друга, или на обмен посланиями господина и слуги, пленника и тюремщика, но может быть и любовной перепиской… Ведь жилища, так же как и мы, бывают женского или мужского пола. В этом-то все дело. Я хочу, чтобы ты мне построил дворец, похожий на любовное письмо. Знаю, не каждому дано разжечь огонь. Некоторым это не удается. Но ты сможешь. Я знаю, что сможешь.

– А откуда вы знаете, высокочтимая барышня? – спросил Дамаскин, надевая колечко дыма, пахнувшего вишнями, прямо на нос борзой. Пес чихнул.

– Откуда я знаю? А вот послушайте, молодой господин! Когда мне пошел седьмой год, у меня появились первые мысли. Причем реальные и крепкие, как веревки. Длинные, аж до самых Салоник, и натянутые так туго, что прижимали мои уши к голове. А над ними витали такие же крепкие чувства, или мечты, как вам угодно. Всего этого было так много, что мне пришлось научиться забывать. Я забывала не пудами или килограммами, а тоннами, причем каждый день. Тогда-то я поняла, что могу и буду рожать детей. И сразу решила попробовать. В тот же день, в четверг, ближе к вечеру, без промедления, я мысленно родила мальчика трех лет и стала его любить и воспитывать. Ведь любовь – это нечто такое, чему надо учиться, в чем надо упражняться. Кроме того, любовь – это нечто, что надо украсть. Если не красть каждый день у самого себя немножко сил и времени для любви, никакой любви не получится. В мечтах я кормила мальчика грудью и заметила у него на предплечье маленький шрам, похожий на закрытый глаз. Я мыла своему сыночку головку вином, в мечтах целовала его в ушко как можно громче, чтоб память была хорошая, играла с ним в «десять слов на одну букву», учила его смотреть на мою буссоль, бегать наперегонки до реки и обратно, строить на Тисе домики из песка… Он рос быстрее, чем я, и на моих глазах становился старше меня. Я мысленно отправила его учиться. Сначала в Кар-ловци, в сербско-латинскую школу, а потом в Вену, в военно-инженерное училище, чтоб он стал лучшим архитектором, чтоб строил самые красивые дома…

С тех пор я его не видела, но не переставала любить. Я совершенно ясно представляю себе, как он сейчас выглядит где-то там, далеко, и очень без него скучаю. Без моего сыночка…

– Прекрасный рассказ, барышня Атиллия. Но в нем нет ответа на мой вопрос. В нем нет ни вашего дворца, ни меня. Или вы думаете, что ваш воображаемый подросший мальчик выстроит вам дворец?

– Выстроит, – отвечала Атиллия, отходя от рояля. Быстрым движением она завернула рукав рубашки Дамаскина, и на его предплечье оказался шрам, похожий на закрытый глаз.

Первый перекресток

Читатель может сам выбрать, в каком порядке ему читать следующие две главы. Можно читать сначала главу «Третий храм» (в этой книге стр. 145; если же вы читаете с компьютера, то щелкните два раза мышью на подчеркнутых словах). Можно читать сначала главу «Дворец» (в этой книге стр. 150, или же два щелчка компьютерной мышью на подчеркнутом слове). Разумеется, читатель может пренебречь нашими советами и читать так, как он привык, как любую другую историю.

Третий храм

Точно в праздник святого Андрея Первозванного архитектор Йован по прозвищу Лествичник принес господину Николичу фон Рудна чертежи нового храма Введения, о котором было договорено, что он будет воздвигнут в поместье Николича над Тисой и передан во владение барышни Атиллии. Подходящее место выбрал сам зодчий – там, где, как он пояснил, дует только один ветер. Когда мастер развернул свои чертежи в столовой у Николича, они заняли весь стол.

В церкви должно было быть семь окон. Рядом с алтарем предусматривались сиденья для семейства Ни-колич с их гербами над спинками.

Господин Николич долго рассматривал чертежи, а потом сказал:

– Мастер Йован! Здесь чертежи для трех церквей, причем совершенно одинаковых. А ведь я заказывал только одну.

– Чертежи и вправду на три церкви, но вам, господин Николич, придется платить только за одну. Первая, та, что нарисована зеленым, будет стоять у вас перед глазами в вашем саду. Строить ее не надо, она сама по себе вырастет.

– Да что ты мне плетешь небылицы про чудеса в решете! С каких это пор церкви растут сами по себе?

– Растут, и вы сами в этом убедитесь, господин Николич. Я завтра же пришлю к вам трех садовников, и они точно по моему чертежу посадят в вашем саду самшит! Он будет расти примерно с той же скоростью, с какой я буду возводить каменную церковь в назначенном месте, в вашем поместье над Тисой. Эта церковь здесь, на моих чертежах, обозначена желтым. Мои садовники будут каждую неделю подстригать самшит в соответствии с чертежом, а вы из своего окна сможете наблюдать, насколько мы там, я и мои каменщики и мраморщики, продвинулись в строительстве храма над Тисой. Вы всё увидите в окошко: и когда будут прорубаться дверные своды, и когда воздвигнут алтарь, и когда поднимется купол. Дай бог начать, и сделаем все по порядку и вовремя…

– Красиво и складно рассказываешь, мастер. Но скажи мне, для чего третья церковь? Вот этот третий чертеж фиолетовыми чернилами?

– Это тайна, которая откроется только под конец строительства. Потому что без тайны нет удачной постройки, как нет и настоящего храма без чудес.

На том они и расстались, и архитектор Йован стал строить над Тисой храм Введения Богородицы, а господин Николич показал Атиллии в окошко растущую у них в саду самшитовую рощицу, подстриженную в виде церкви, распахнутые двери которой представляли собой аллею сада. Атиллия каждое утро прохаживалась по этому естественному храму, иногда останавливалась перед зеленым алтарем на том месте, где должна будет венчаться, а однажды вечером в понедельник увидела в первое окошко, прорубленное в новой церкви, вечернюю звезду. Самшитовый храм тянулся к небу.

Разумеется, время от времени Атиллия и ее отец ездили к Тисе и наблюдали, как в их поместье воздвигается храм Введения Богородицы из камня и мрамора. С не меньшим интересом они наведывались и на другую стройку – к дворцу Атиллии, который строил Дамаскин. Но сам Дамаскин редко бывал на стройке. Он словно от кого-то скрывался.

И тут случилось нечто непредвиденное.

Однажды утром к господину Николичу пришел Ягода и доложил:

– Самшит перестал расти!

– Ну и что из того, – оборвал его господин Ни-колич, – я этот храм из самшита не заказывал и за него не платил.

Однако тут же решил лично убедиться на месте, как обстоят дела, и срочно отправился на Тису посмотреть, когда он сможет принять законченный храм и освятить его. Но в своем храме он обнаружил меньше окон, да еще и на одну дверь меньше, чем раньше. А из каменщиков и мраморщиков не застал никого.

«Да. Дело и впрямь поползло по всем швам», – подумал господин Николич.

Он поступил по своей старой, проверенной привычке. Чтобы выяснить, что происходит, он не позвал зодчего храма, Йована по прозвищу Лествичник, но приказал Ягоде хоть из-под земли достать и привести к нему его соперника, Йована Дамаскина. Он не мог себе представить двух подрядчиков, которые не ревновали бы друг к другу в работе, а в жизни не были бы злейшими врагами. Дамаскин появился через два дня, с перевязанной головой. Его явно кто-то поранил. Сквозь повязку проступала кровь.

– Что с церковью? – спросил его взволнованный Николич.

– Сами видите. Они больше не строят.

– Как это больше не строят? Почему?

– Что-то мешает Йовану закончить храм, – отвечал Дамаскин, – самшит перестал расти.

– Да что вы мне все о самшите да о самшите толкуете! – вскричал господин Николич. Что мне за дело до самшита! Я Йовану заплатил за церковь, которую он будет строить из камня, и он должен строить из камня. Разве он не может достроить недостающее?

– Господин мой, Йован может и дальше строить из камня. Но если самшит не растет, это значит, что не растет и третий храм, который вы видели на плане, – фиолетовый. А ведь каменный храм продвигается здесь ровно на столько пядей, на сколько пядей продвигается строительство того, третьего храма…

– И что теперь делать?

– В чем-то вы согрешили, господин Николич. Или кому-то долг не выплатили, или кусок изо рта у кого-то вырвали. Когда вспомните, в чем согрешили и кому нанесли урон, покайтесь и искупите свой грех или долг верните, и тогда Йован вам достроит церковь.

– Да скажи, бога ради, Дамаскин, где же строит Йован этот третий храм?

– На небе. Третий храм Йован всегда строит на небе.

(Если вы уже прочли главу «Дворец», направляйтесь ко второму перекрестку. Если нет, читайте эту главу.)

Дворец

Как и было условлено, точно в день святого Андрея Первозванного, после обеда, зодчий Йован, прозванный Дамаскином, принес господину Николичу фон Рудна чертежи дворца, который он собирался строить в его поместье над Тисой. На благоприятном месте, где дует только один ветер. В столовой особняка Николи-ча над бумагами склонились Атиллия, ее отец и Дама-скин. Его запястья опять были перевязаны белыми платками. Саблю и нож он оставил в прихожей.

Фасад здания, согласно чертежам, должны были венчать четыре колонны, которые будут держать тимпан. В доме предполагался большой холл с камином и две прекрасные жилые комнаты – просторная прямоугольная столовая и спальня.

– Хорошо ты все это придумал, сын мой, – сказала Дамаскину Атиллия, направляясь в свой салон, к борзой собаке и роялю. В дверях она обернулась и добавила: – Посмотрим, оправдаешь ли ты мои ожидания. А какие это ожидания, ты, сынок, хорошо знаешь. Я тебе в прошлый раз говорила. Дворец – как любовное письмо.

И она навела на него ладонь своей левой руки с двумя кольцами, повернутыми камнями внутрь. Они глянули на него, как два голубых глаза. Точно чары на него напустила…

Затем каждую субботу Атиллия приказывала Ягоде закладывать лошадей и ехала, с отцом или без него, на Тису. Дворец рос быстро. Но Дамаскина на строительстве почти никогда не было. Стены уже поднялись выше чем в рост человека с вытянутой рукой, а Атиллия за все это время едва ли сумела два раза перекинуться словами со своим зодчим. Он точно избегал Николичей. Потом вдруг все обернулось иначе. Дамаскин попросил господина Николи-ча срочно приехать на берег Тисы. Еще когда закладывали фундамент, Дамаскин нашел в земле мраморную статую женщины. Волосы и глаза у нее были зеленые, а тело темное, почти черное. Девушка словно кого-то подзывала к себе согнутым указательным пальцем из мрамора. Дамаскин предложил Николи-чу поставить эту статую в холле дворца.

– Как, эту уродину? – воскликнул Николич, едва глянув на скульптуру.

Тогда Дамаскин схватил молоток и отбил у статуи руку. Брызнула какая-то красноватая жидкость, похожая на ржавую воду. На камне проступили жилки, мускулы и кости, как на живом теле, только мраморные.

Узнав о случившемся, Атиллия чуть не убила отца, но было уже поздно. Дамаскин уже куда-то перенес статую, в поместье ее больше не было. С тех пор начались неприятности. Атиллии больше ни разу не удалось встретиться со своим «сыночком» Дамаскином. Вскоре Ягода принес вести невероятные и совсем плохие.

– Теперь-то все ясно, – рассказывал кучер, не переводя дыхания, – понятно, почему Дамаскин все время носил с собой саблю и нож. Поговаривают, он большой охотник до женского пола. Брошенные его женщинами любовники, женихи и мужья клялись, что головы ему не сносить. Справедливости ради надо сказать, что на днях Дамаскин ваш дворец над Тисой уже подвел под крышу и даже мебель расставил. Но в первую ночь, когда он там решил переночевать, на него напали и ранили. Неизвестный злодей неслышно подкрался к месту, где спал Дамаскин, и убил бы его, не случись с ним, с позволения сказать, незадача. Нападавший нарочно не поужинал, как это делают и дуэлянты перед поединком. И потому, когда он крался во мраке, у него громко забурчало в животе. Дамаскин проснулся, и это спасло ему жизнь. Увернувшись от сабельного удара, он успел схватить свой нож. В короткой схватке Дамаскин был ранен в голову, но сумел отрубить нападавшему указательный палец. Тот бежал без пальца, а Дамаскина нашли окровавленным на постели…

Услышав эту новость, Атиллия и ее отец помчались в поместье, но Дамаскина там не было. Посреди огромного парка возвышался неоштукатуренный дворец. Вокруг него стояли помощники Дамаскина.

– Где Дамаскин? – спросила испуганная Атиллия.

– Где Дамаскин? – спросил разгневанный господин Николич.

– Его увезли. Он ранен. Он нам велел спросить с вас плату. За двенадцать месяцев мы построили то, что другие строят три года, а вы нам заплатили только за год вперед.

Услышав это, господин Николич пришел в бешенство:

– Слушайте меня хорошенько и плюньте мне в глаза, если я совру! Ни гроша не получите, пока не закончите постройку!