– А-а-а-… – понимающе протянул Турецкий. – В Штаты намылились!

– Что у тебя плоская какая-то фантазия, Саша? Сигаретка есть?

– Есть, но тебе не дам. Да ты и курить мои не станешь.

– Дай, не будь гадом, – поморщился Меркулов. – И огонька, если не жалко. – Он затянулся, задумчиво выпустил в потолок струйку дыма и продолжил: – В Бразилию собираемся. Там скоро начнутся карнавалы. Видал по телику? Чудо из чудес. Хоть на старости лет взглянуть!…

– Ну ты даешь! Предлоги-послелоги, английский язык! Карнавалы! Поди, еще пляжи, мулатки всякие, да? А на хрена, пардон, тебе английский?

– Так ведь на нем же весь мир болтает!

– Может, оно и так, но в Бразилии, насколько я слышал, предпочитают все-таки португальский. Причем с бразильским уклоном.

Меркулов поморщился:

– Да ну тебя! Там и по-английски говорят…

– Нет.

– Ну ты это брось мне баки забивать, – недовольно сказал Меркулов. – Леле же в турагентстве четко сказали. Английский. Они знают. Бывшая же английская колония.

– В том-то и дело, что португальская, Меркулов! – рассмеялся Турецкий.

– Да ладно тебе, умник! Больше всех знаешь. Ничего, поймут и английский, если понадобится…

– Они-то, может, и поймут, да ты что поймешь сам? Мулатки, пляжи. Что ты скажешь своей мулатке? Гуд-бай, беби?

– Ничего, что-нибудь пойму, Саша. Не первый раз в несознанку идти. Что-нибудь, а пойму! Да и потом, не решил я еще: ехать, не ехать. Хотя, знаешь, мне, честно говоря, так уже тут все осточертело! Все-таки наши дети значительно счастливее нас. Мы привыкли с тобой за идею бороться, идти до конца. А они твердо знают, для чего жить надо.

– И для чего?

– Для жизни, для себя. Ездить в Бразилию или не в Бразилию, куда угодно. Видеть мир. Растить таких же детей. Эх! Мне бы сейчас лет на тридцать поменьше! Я бы таких дел наворотил, Саша! Бросил бы к черту всю эту прокуратуру, занялся бы каким-нибудь нужным делом…

– Ну и кто тебе мешает заняться этим теперь?

– Годы, Саша, годы!

– Слушай, Костя, еще не все ведь потеряно!

– Эх, не так, не так прожили, Саша! Все коту под хвост! Вся жизнь! Ты ведь подумай, на что мы отпущенное нам Господом время угробили? На общество. На порядок. На всю эту сраную, прости, чепуху! А что толку? Никакого! Кто нам с тобой, Саша, памятники поставит? Никто. Кто нас поблагодарит за то, что мы с тобой пару сотен дел раскрыли? Кому все это нужно? Что нам с тобой от того досталось? Что наша с Лелей дочка от меня в наследство получит? А какой-нибудь спекулянт, которого мы с тобой лет десять тому назад выловили, своему сыну дачу в Швейцарии построил.

– Ну и что? – равнодушно спросил Турецкий, поглядывая, однако, на Меркулова с подозрением. Что это они со Славкой, сговорились, что ли?

– Как – ну и что?

– Ну пусть построил. Ну а дальше что?

– Как – что, Турецкий? Ты не понимаешь, что ли?

– Представь, нет.

– У него дача в Швейцарии, у него счета, деньги, у него – все!

– Нет, это мне как раз понятно, – сказал Турецкий.

– Ну а что тебе еще нужно? – удивленно проговорил Меркулов.

– Но что он там делать будет, в своей Швейцарии? – спросил Турецкий. – Рыбу на озерах ловить?

– Да хоть бы и рыбу! Чем плохо?

– Мне-то, Меркулов, ничем не плохо. А вот ты бы так смог? Дача, рыбалка, прекрасные вина, горные вершины, альпийские луга. И все! Понимаешь? И все! Ты бы так смог?

– Ну вот я бы и придумал себе какое-нибудь дельце, – поразмыслив, сказал Меркулов. – Что-нибудь там взял и организовал.

– Что? Булочную бы открыл?

– Зачем булочную? Сыскное агентство. Чем плохо?

– Во-первых, Костя, тогда бы тебе пришлось изучить еще немецкий, французский, итальянский и ретороманский языки.

– Какой-такой?

– Ретороманский! А во-вторых, что бы там искал? В бумажках рылся? Там ведь тишь да гладь, да Божья благодать! Там ведь не стреляют, не убивают. А тебе бы все равно захотелось бы опасности.

– Я бы съездил в пустыню. Поохотился на тигров.

– Но все равно это – не ощущение смертельной опасности.

– А я бы охотился так, чтоб было.

– Тогда, Костя, скажи, зачем тебе Швейцария? Ты и здесь живешь, как в Африке.

Меркулов загасил сигарету и выключил компьютер.

– Я ж вот и говорю, Саша, – начал он. – Я думал об этом. Думаешь, не думал? Мне казалось поначалу, что я как-то не так воспитан, что меня моя система советская как-то неправильно воспитала. В общем-то, я так всегда и отвечаю, когда меня спрашивают. Но хочу тебе признаться. Посмотрел я тут недавно один фильм американский, про полицейского… Он ведь такой же псих ненормальный, как ты или я. Заметь: американский полицейский, коп. Замечаешь?

– Замечаю.

– Ну вот, – продолжал Меркулов. – Огромный такой американский город. Негритянский район, где эти ниггеры ни черта не делают. Представь, живут себе на пособие, баклуши бьют. Ну там иногда приторговывают наркотиками. Но это только избранные. А вообще никто ничем не занимается. И все показано. В каких квартирах они живут. Что едят. Что пьют. И представь, не хуже нас. Это на пособие-то!

– А бывает, что и хуже. Я сам видел.

– Бывает, что и хуже, – согласился Меркулов. – Но вот приезжает туда этот ненормальный коп на своей тачке. Начинаются разборки. Кто героин хранил, кто развозил. Ну понятно. А я смотрю, и у меня только одна мысль. Ну вот ты, засранец, явно же под пули теперь идешь! Почему ты идешь под пули, когда живешь в такой стране, где можно ни черта не делать, играть на лужайке в баскетбол, пить «Миллер» и смотреть телевизор? А?

– И я тебе о том же говорю, – сказал Турецкий.

– Да-да, Саша! Не понимаю. Думал, кино. Ну ладно, черт с ним. Смотрю другое. Такая же байда. Что такое? Нашел где-то статистику смертей. Читал в «Аргументах»? Сто девяносто убитых полицейских за год. Представляешь?

– Представляю.

– И это уже не кино!

– Не кино.

– Это жизнь, Турецкий! Значит, лезут все-таки под пули? Зачем, спрашивается? Значит, прав ты, Саша! Не хочет он просто рыбачить или просто в баскетбол играть. То ли все мы, копы, прокуроры, такие шизанутые, то ли я чего-то не понимаю… А кстати, на что ты надеялся, когда шел нынче к журналисту?

– К какому журналисту?

– В «Московский наблюдатель».

– Откуда ты знаешь?

– Знаю, Саша. Не задавай дурацких вопросов. И все-таки на что?

– Только на то, что он обязательно передаст. Все, что я ему сказал, обязательно передаст тому, кому нужно.

– А дальше?

– Дальше? Посмотрим.

– А вдруг не передаст?

– Они все – сплетники. Вот ты же узнал?

– Он просто позвонил нам и сообщил.

– Если он тебе позвонил, значит, и кому-нибудь другому позвонит. Возмущался?

– Нет, скорее интересовался.

– Чем?

– Ну… правда ли, что ты занимаешься реанимацией этого дела?

– Значит, он меня как бы забыл?

– Выходит, так.

– И он был против того, чтоб о его покойном коллеге узнали что-нибудь новое?

– Нет, но он интересовался.

– И что ответили?

– Пришлось сказать, что занимаешься. Не могли же ему сказать, что работник Генеральной прокуратуры, «важняк», своевольничает.

– Прекрасно, значит, теперь и в «Московском наблюдателе» тоже знают, что я занимаюсь этим делом. Теперь ты уж точно не можешь требовать от меня отказа. Костя, а как ты думаешь, почему они так интересуются этим?

– Потому что ты сказал им что-то не то и вроде даже нахамил. Нет?

– Это они так тебе сказали?

– Нет, но намек был.

– И только поэтому?

– Не знаю. Во всяком случае, Турецкий, передо мной еще один пример твоего крайнего безрассудства, вот что я тебе скажу. И кстати, что это за папка, которой ты грозился?

– Да-а?… И про папку рассказали?

– Конечно. Зачем ты тряс там ею?

– Ну трясти я ею еще не тряс. Во-первых, потому, что я ее не взял с собой. А во-вторых, потому, что у меня ее нет вообще. Но об этом знают теперь только двое: ты и я.

– Господи! – воскликнул Меркулов. – Скажи, за что такой кошмар на мою седую голову?!

– Я так понимаю, что вопрос чисто риторический?

– Ой, лучше уйди с глаз моих!… Со стажером беседовал?

– С каким? Ах с этим?… Завтра с утра велел явиться.

– А он и не уходил.

– То есть как?

– А вот так. Я вышел за чем-то в приемную, смотрю, молодой человек. Спросил, кто таков и по какому делу? Он ответил, что ты его послал выяснить время утреннего прихода на службу. Ну, пришлось объяснить юноше, что у нас ни время прихода, ни время ухода, по сути, не нормированы. Все зависит от важности дела. Позже снова выглянул – сидит. Он говорит: жду, может, дело подвернется. Чудик! Не видел его?

Турецкий отрицательно качнул головой.

– Ну, значит, ушел. Завтра жди.

– А ты меня чего звал? – спросил Турецкий.

– Я? – удивился Меркулов. – А-а, вспомнил! Сигаретку попросить…

«Турецкий, что с тобой происходит? – спросил себя Александр Борисович, выходя из кабинета начальства. – Ты в своем уме? Или уже немножко „ку-ку“?»

Глава четвертая

ДОХЛОГО ОСЛА УШИ…

На сей раз практикант медленно и задумчиво прохаживался мимо двери кабинета Александра Борисовича.

– Чего тебе неймется? – спросил Турецкий, подходя. – Я разве нечетко сказал, чтоб прибыл завтра?

– Я подумал, что вдруг будет что-то важное, а меня нет. И решил…

– А-а, так ты уже способен принимать самостоятельные решения? Это меняет дело, как говорил наш бывший вождь и учитель.