Операция «Вирус». (сборник)

И вот тогда я запретил себе думать об этом. Вообще. По крайней мере – здесь и сейчас. Я запустил руку за отворот костюма-невидимки, в коий был облачён по случаю предстоящей полевой работы, и вытащил уже изрядно помятую брошюрку Бромберга. Кстати, есть версия, что сам Бромберг её и накропал. До цели ещё не менее часа лёту. Почитаем…

Документ 1 (окончание)

Анизотропное шоссе

Красный «рамфоринх» с бортовым номером ЦЩ-268 на днище плыл над чёрной громадой Литейного моста. Пассажир вертолёта ни за что не хотел упустить из виду юркий автомобильчик цвета «металлик», который все время норовил затеряться в пестром потоке своих собратьев. Хорошо, что «преследователь» догадался настроить навигационного кибера именно на этот автомобильчик – каждый квазиживой механизм обладал индивидуальными характеристиками биополя. Наземное движение в городской черте было неспешным. Тот, кто спешил, мог воспользоваться вертолётом, а если очень спешил – вакуум-метро, но для погони вертолёт подходил больше. Попискивал навигатор, извещая, что объект преследования остаётся в пределах досягаемости биолокаторов. Пассажир полулежал в кресле, дымил трубкой и мысленно прощался с городом.

На Ленинград с утра пролился запланированный дождь. И теперь город блестел чистыми прямыми проспектами и разноцветными крышами. Мосты соревновались с радугами. Окна встречали пробивающееся сквозь редеющие облака солнце. Большая Нева, Фонтанка, каналы переливались перламутром отражений. Петропавловка, Зимний, Инженерный замок, Спас-на-Крови, Ростральные колонны, сфинксы и львы – и теперь, спустя два столетия, вся эта державная петербуржская краса сохранила своё гордое величие. Ленинград был одним из немногих русских городов, почти не изменивших внешнего облика. Поэтому Саул переехал сюда, когда врачи разрешили ему покинуть Валдайский природный заповедник, превращённый в гигантскую психоневрологическую клинику без решёток и заборов.

Саул с иронией относился к своему «заточению в лечебницу для душевнобольных», как он это называл. Он был даже благодарен врачам, поместившим его туда. Шесть лет, проведённых на Валдае, помогли Саулу освоиться с новым миром. Дивясь столь редкому в XXII столетии заболеванию, сотрудники «лечебницы» научили его пользоваться Линией Доставки и радиофоном, обращаться с автоматами и киберами, открыли доступ в непостижимую электронную библиотеку, именуемую Большим Всепланетным Информаторием. В БВИ Саул проводил сутки напролет, а когда уставал – убегал в окрестные леса, питался ягодами, купался в тихих озерах. Думал. Надзор за «душевнобольными» был самый ненавязчивый. Каждый жил в отдельном коттедже, но при желании мог вволю общаться с соседями. Саул поначалу избегал общения с другими пациентами, пока не убедился, что они такие же мягкие, приветливые люди, как и персонал клиники-заповедника.

Когда Саулу захотелось «вернуться» в большой мир, он «вспомнил», что профессия его – историк, а специализация – XX век. Ему никто не стал препятствовать, и он переехал в Ленинград, поселился на берегу Финского залива в огромном, похожем на раздутый парус доме, в десяти километрах от исторического центра. Назвавшись груздем, полезай в кузов. И Саул начал упорно осваивать азы исторической науки, посещая лекции в университете, музеи и библиотеки. Как «специалисту», ему открыли допуск к соответствующим ресурсам в БВИ. Саул погрузился в историю фашизма. Он помнил «задание», которое получил от таинственного «хефтлинга» вместе с активизатором хронополя. Он тщательно готовился к тому моменту, когда его призовут на борьбу с инопланетными фашистами. Но время шло, а никто и не думал призывать бывшего «бронетанкового командира Красной армии Савела Петровича Репнина».

Мир светлого будущего жил по-своему сложной и бурной жизнью, но в ней не было схваток с врагами, горечи потерь и радости побед. Потери, понесённые в схватках с косной природой, не вызывали желания отомстить, а победы одерживались, главным образом, в сфере познания этой самой природы. Саул сочувствовал такой борьбе, но он-то был создан для другого! Некоторое время он надеялся, что ему дадут возможность поработать на планете Румата. На Румате царило средневековье со всеми его зверствами и беззастенчивой эксплуатацией человека человеком. Планетой занимался Институт экспериментальной истории. Саул обратился туда с просьбой принять в ряды сотрудников, но ему отказали. Мягко, но решительно. Под предлогом несоответствия уровня его компетентности сложности изучаемых институтом проблем.

Да, уровень компетентности не соответствовал – Саул это хорошо понимал. Понимал, но не мог усидеть на месте. И тогда он решил бежать. Опять. На этот раз – с Планеты. И совершенно неожиданно открыл для себя, что в дальний Космос можно улететь запросто. Нужно только найти подходящий корабль. И сговорчивый экипаж. А заодно раздобыть оружие. Не «шмайссер», припрятанный в тайнике вместе с «рожком» активизатора, а что-нибудь посовременнее, что-нибудь подходящее для необжитых миров. Такое оружие существовало. Саулу легко удалось это выяснить при помощи БВИ, но выдавалось оно только капитанам сверхдальних звездолётов. Осталось лишь повстречать такого капитана.

Воспоминание омрачило настроение Саула. Разумеется, тот славный, хотя и лысый как колено, парень не ожидал подвоха. Бывший заключенный № 819360 подкараулил его в парке, предварительно убедившись, что опечатанный пластиковый контейнер со скорчером находится у парня под мышкой. Один точный, отключающий сознание удар в шею – и всё. Парень обмяк, Саул с трудом удержал тяжеленное тело от падения. Доволок его до ближайшей скамейки, включил сигнал экстренного медвызова на радиобраслете и спешно ретировался. На выходе из аллеи Саул оглянулся и увидел белый «Огонёк» с алым крестом на борту, снижающийся над пустующей детской площадкой. Вскоре парень оклемается, и никто не станет укорять его за потерю скорчера, но с той поры совесть грызла Саула не переставая. А от неё не убежишь…

«Дорогие мальчики! Простите меня за обман. Я не историк. Я просто дезертир. Я сбежал к вам, потому что хотел спастись. Вы этого не поймёте. У меня осталась всего одна обойма, и меня взяла тоска. А теперь мне стыдно, и я возвращаюсь. А вы возвращайтесь на Саулу и делайте своё дело, а я уж доделаю своё. У меня ещё целая обойма. Иду. Прощайте. Ваш С. Репнин».

Мысленно повторяя собственную записку, Саул поднял «рамфоринх» и низко повёл над лесом. Руки не слушались, и он включил автопилот. Лететь недалеко, до ближайшего аэродрома. А там нужно лишь пересесть на пассажирский стратолёт.

Только бы не заметили, как мне плохо, – подумал Саул. – И не только от этого дурацкого гриппа… Ведь ничего не сумел и опять сбежал, как последний трус… Ладно, у меня ещё целая обойма… Главное, чтобы хронополе было. Как он там сказал: «Нажмите на тёмную кнопку. Это будет сигнал для нас. Мы создадим пассивное поле, а вы уж сами решайте – активизировать его или нет…» «Кто это „мы“»? – спросил Саул, уверенный, что видит бредовый сон. И получил ответ: «Группа Сопротивления».

Вертолёт сел на пассажирскую площадку, едва не задев хвостовым винтом прожекторную мачту. Ночь набухла дождём. Прикрыв голову портфелем, Саул побрёл к чёрной блестящей ленте эскалатора, убегающего в глубь посадочного терминала. Беглецу опять повезло: информационное табло извещало, что рейс № 365 отбывает через десять минут. Пассажиров было мало. Саул занял свободное кресло и сразу же уткнулся в иллюминатор. Объявили старт. Едва ощутимая вибрация прошила корпус стратолёта. Кресло Саула медленно запрокинулось. За иллюминатором развернулась и канула во мглу величественная панорама ночного города. Стальной лентой обвивала его река.

Прощай, Ленинград, – подумал Репнин. – Прощайте, мальчики. Надеюсь, вы всё-таки поняли, что с фашистами надо драться. Где бы они ни находились…

Заключённый № 819360 лежал ничком, уткнувшись лицом в липкую грязь, у обочины шоссе. Правая рука его ещё цеплялась за рукоятку «шмайссера»[1].

– Кажется, готов, – с сожалением сказал Эрнст Брандт. Он был ещё бледен. – Мой бог, стёкла так и брызнули мне в лицо…

– Этот мерзавец подстерегал нас, – сказал оберштурмфюрер Дейбель.

Они оглянулись на шоссе. Поперёк шоссе стоял размалёванный камуфляжной краской вездеход. Ветровое стекло его было разбито, с переднего сиденья, зацепившись шинелью, свисал убитый водитель. Двое солдат волокли за подмышки раненого. Раненый громко вскрикивал.

– Это, наверное, один из тех, что убили Рудольфа, – сказал Эрнст. Он уперся сапогом в плечо трупа и перевернул его на спину.

– Крайцхагельдоннерветтернохайнмаль, – сказал он. – Это же портфель Рудольфа!

Дейбель, перекосив жирное лицо, нагнулся, оттопырив необъятный зад. Дряблые щёки его затряслись.

– Да, это его портфель, – пробормотал он. – Бедный Рудольф! Вырваться из-под Москвы и погибнуть от пули вшивого заключённого…

Он выпрямился и посмотрел на Эрнста. У Эрнста Брандта было румяное глупое лицо и блестящие чёрные глаза. Дейбель отвернулся.

– Возьми портфель, – буркнул он и горестно уставился вдаль, где над лесом торчали толстые трубы лагерных печей, из которых валил отвратительный жирный дым.

А заключённый № 819360 широко открытыми мёртвыми глазами глядел в низкое серое небо.

10–11 июня 78 года

Визит к старой даме

По-прежнему здесь пахло смертью и старым, ржавым железом. Железом по большей части уже не способным убивать, но всё ещё поджидающим в лесных зарослях свою жертву. Мутно белело полуденное небо Саракша, на броне вездехода было жарко, и в кабине вездехода тоже было жарко, и Федя Скворцов (он так и представился: Федя, хотя было ему на вид за шестьдесят) то и дело отвлекался от руля и ветрил, чтобы в который уж раз смахнуть рукавом пот со лба и приложиться к фляге с водой, и вода тут же выступала на его лбу капельками пота, которые снова надо было смахнуть… Благо дорога всё больше прямая, почти без виражей. Хорошо знакомая дорога.

Боже мой, ведь столько лет прошло! И что здесь изменилось? Впрочем, кое-что изменилось. Вот радиационный фон заметно снизился, сказал Федя Скворцов, причём – усилиями ихнего Экологического комитета. Может быть. Всё может быть. Но скорее всего – естественное снижение.

А ещё обширные лагеря для воспитуемых по эту сторону Голубой Змеи преобразованы в полевые клиники для душевнобольных. Последствия лучевого голодания. Каковое голодание, мысленно дополнил я, в свою очередь, – последствие атаки на некий Центр некоего террориста Мака Сима…

Это уже после моего убытия на Землю, подумал я. Лучевое голодание отшибало мозги не сразу. После короткой «ломки» обычно наступала длительная ремиссия, но потом приступы повторялись всё чаще, год за годом, и, наконец, психика не выдерживала… Особенно страшно – у детей. Массаракш-и-массаракш.

О да, конечно, воспитуемые, вернее, излечаемые нынче содержатся в гораздо лучших условиях, и никто не гоняет их на расчистку трассы. Потому что теперь это – часть лечебного процесса. Трудозаместительная адреналин-терапия, и только в периоды умственного просветления. Во всяком случае, начальник Службы полевых клиник, светило психиатрии, академик Алу Зеф… Вы ведь, Максим, кажется, с ним были знакомы? Почему – были? Ах, нет, он жив и здоров, это я неудачно выразился, поправился Федя Скворцов. Так вот, Алу Зеф считает, что адреналин-терапия увеличивает период ремиссии, по крайней мере втрое. Гибнут? Случается. Однако редко, всё меньше и меньше. Боеспособного-то железа в лесах осталось – кот наплакал. Так что эффект во многом скорее психологический. И потом, вот эти самые джунгли за Голубой Змеёй, кроме, конечно, резервации мутантов, – территория народа голованов. А они заинтересованы…

Короче говоря, Федя истекал пóтом и лучился энтузиазмом. С его слов выходило, что Саракш медленно, но неуклонно движется дорогой прогресса. Да, есть трудности, есть пережитки проклятого прошлого, но впереди – несомненные сияющие перспективы. Видел бы этот «вьюнош» совсекретные отчёты Слона в КОМКОНе-1. Как разворовываются даже те жалкие крохи средств, что выделяются тому же Экологическому комитету, в коем Скворцов имеет честь прогрессорствовать. Как деградирует политическая система и пышным цветом цветёт коррупция. Как сокращается рождаемость и растёт смертность. Как изымаются из обращения всё новые и новые нелегальные ретрансляторы, как, невзирая ни на запреты, ни на грозные предупреждения Департамента общественного здоровья, увеличивается количество лучевых наркоманов, готовых за сеанс «белого» облучения на всё, что угодно… и кому угодно. Про возросшую активность разведслужб Островной Империи я вообще молчу… Рокотал двигатель вездехода, рокотал голос неутомимого Фёдора над ухом, а лес по обе стороны дороги тянулся всё той же нескончаемой лентой. Я смежил веки и стал прокручивать в голове обстоятельства своего предыдущего визита – к вору-на-кормлении…

Местом нашей встречи была какая-то пещера в прибрежных скалах. Тристановский бот, согласно заранее полученной инструкции, я затопил в полукилометре от берега и далее добирался вплавь, держа курс на изредка вспыхивающий в кромешной ночной мгле сигнальный маячок.

Вор-на-кормлении Гнилозуб сразу оправдал своё прозвище – как только раскрыл рот и произнёс первую же фразу. Я оценил, невзирая на почти полную темноту в гроте. Да и запах… Батюшки святы, это ж как потрудиться надо было, чтобы такое учинить над ротовой полостью! И сколько придётся вставлять имплантов по возвращении на Землю. Прогрессоры нового поколения…

Гипносеансы языка Архипелага не слишком мне помогли – Гнилозуб изъяснялся на какой-то чудовищной разновидности местного преступного жаргона и к нормальной человеческой речи возвращаться не пожелал. Правда, перешёл-таки на силингву, однако и её ухитрился обильно разукрасить словечками из лексикона преступных сообществ разных времён, народов, и даже подозреваю, что – планет.

Мою идею тайного проникновения на военную базу группы флотов «Ц» он сразу же отмёл как бредовую. Чухни, выстребан, объявил он, и прикинь, на кого лукаешься. Это ж кузнечики! Ты ж против них, как сявка против козырных. Ваши не пляшут, и всё такое. И прикид твой понтовый – тут он небрежно и брезгливо, двумя пальцами, ощупал рукав моего костюма-невидимки – не канает. У кузнечиков – ага, это, значит, военные, догадался я, – шиза гуляет, всюду у них измена да палево. Если на мине не гробанёшься, как последний клошар, ежели тепловизоры пройдёшь, так на лазерных этих, как их… Датчиках, подсказал я. Точняк, на датчиках засветишься. По воздуху? Не гони волну, в леталках только центровые летают, понял? Центровые, значит, в Центре живут, где Император. А нецентровые леталки всегда сбивают. Чё я тебя в воду окунал, дошло?

И в том же духе. Я даже заколебался – стоит ли излагать свою просьбу, но потом всё же решился. Рассказ о пропаже Рады и гипотезу о возможности существования Каммерера-младшего вор-на-кормлении выслушал, не проронив ни слова. Потом достал сигаретку, закурил. Вспыхнувший огонёк позволил лучше разглядеть его лицо – серое лицо ведущего нездоровый образ жизни человека, с толстыми, набрякшими веками и неожиданно умным, цепким и холодным взглядом из-под этих век…

Всё-таки я задремал, потому что вездеход уже катил не по лесной дороге, а огибал остатки разрушенного города. Ещё один призрак прошлого. Беркеш, бывшая культурная столица бывшей империи. Город тысячи храмов и сотен театров. Город десяти крупнейших университетов. Вся культурная элита империи… Затем – резиденция вождя мутантов, незабвенного принца-герцога. А теперь – столица народа голованов. Благо метрополитен в Беркеше, говорят, был большой и разветвлённый. Впрочем, сейчас день, и голованы должны спать.

Должны, но не спали. По крайней мере – не все. Троица подземных жителей, умеющих покорять и убивать силой своего духа, выскользнула откуда-то из развалин и преградила нам путь. Стоявший впереди медленно поднял переднюю лапу, подержал на весу и так же медленно опустил. Изменившийся в лице Федя Скворцов – похоже, не нравилось ему племя подземных упырей, или были у него с псинами-сапиенс какие-то свои трения – выругался и заглушил двигатель.

– Какого чёрта? – бормотал он, отирая рукавом лоб. – Мы же получили разрешение…

Официально мы с Федей числились экспедицией Экологического комитета, совершающей инспекционную поездку в Резервацию.

Я спрыгнул с брони, из-под сапог брызнули струи белёсой раскалённой пыли. Рядом приземлился Скворцов. По бокам его гимнастёрки, от подмышек, расплывались огромные мокрые пятна.

Тот, который стоял впереди, должно быть, главный, заговорил. На языке Страны Отцов, медленно и чётко роняя слова:

– Что надо людям?

– Мы едем в Резервацию, – так же медленно и чётко ответил Скворцов. – Нам обещан свободный проезд.

– Нельзя, – коротко ответил голован.

Нет уж, подумал я, так у нас не пойдёт. Мне нужно добраться до Колдуна, и я до него доберусь, хоть бы все местные упыри повыбирались из своих подземелий. Жаль только, что Лёва Абалкин не успел проверить, только ли собачек могут они покорять и убивать силой духа. Или успел? Впрочем…

– Меня зовут Максим Каммерер. У вас есть нуль-передатчик, – я не спрашивал, а утверждал, памятуя недавний опыт общения с Щекном. – Вы свяжетесь с Миссией народа голованов на Земле и скажете переводчику Миссии Щекну-Итрчу, что я, Максим Каммерер, нахожусь здесь по делу Льва Абалкина. Пусть он скажет своё слово.

Всю тираду я выдал на силингве. Чего уж там.

Наш собеседник мгновенно сменил стойку – присел сразу на все четыре лапы, выгнул спину и медленно покрутил головой, глядя то на меня, то на Скворцова. И через несколько томительных мгновений произнёс, вернее – проворчал:

– Ждите здесь…

Посёлок мутантов являл собой жалкое зрелище: три или четыре десятка убогих домишек, несомненно возведённых на средства Экологического комитета, крошечный пятачок центральной площади, такие же крошечные, отвоёванные у леса, поля-огороды. Сколько же их осталось? Сотня? Две? Похоже, что высыпали нас встречать все, кроме самых ленивых. Федю здесь знали, а вот меня разглядывали с опаской. Скворцов изложил суть вопроса, мол, приехал к Колдуну старый знакомый – повидаться. Из толпы выдвинулся дряхлый старец – обеими руками он тяжело опирался о внушительный посох, а свободная, нелепо и бессмысленно торчавшая откуда-то из области правой лопатки, непрестанно шевелила корявыми пальцами, словно перебирала невидимые чётки. Старец резонно возразил, что Колдун, он сам решает, кого ему видеть, а кого – нет, и поскольку всё знает наперёд, то, ежели бы, к примеру, хотел бы своего знакомца повидать, так непременно или сам явился б, или бы позвал. А раз не явился и не позвал, значит, не надо ему этого… А проводить сами они никак не могут, потому что против воли Колдуна им совсем нельзя. Колдун дичь приманивает, Колдун урожай даёт и непогоду отводит. Вот давеча, скажем, без дождя никак было… И всё в таком же роде.

Кто-то подёргал меня за рукав. Я обернулся. Лысая женщина, глаза-щёлки, руки и лицо в страшных пятнах, короткие, чудовищно кривые ноги…

– Я помню тебя, – сказала женщина, и я вздрогнул, потому что голос у неё был чистый и ясный, и разительно контрастировал с жутковатой внешностью… – Я маленькая была, мы ещё в Городе жили, а ты приехал на такой же железной машине. С другом приехал, он хороший был, цацку вот подарил.

Женщина показала раскрытую ладонь с лежащей на ней свистулькой из автоматной гильзы, и я вспомнил. Девочка Танга. Умненькая.

– А ты снова приехал, чтобы звать нас воевать? – спросила она. – Тогда уезжай, нам тут хорошо.

– Послушай, Танга, – я наконец разлепил пересохшие губы, – никуда воевать я вас не зову. Мне к Колдуну надо. Очень.

Она окинула меня быстрым взглядом, нахмурила брови – вернеее, сморщила кожу там, где они должны были быть.

– Правду говорит, – объявила она, обращаясь к трёхрукому. – Я спрошу.

– Разгневается Колдун – быть беде, – обронил старец и заковылял прочь.

Вслед за ним начали расходиться по домам остальные.

– А что же Бошку, Хлебопёк и все? – зачем-то спросил я, хотя и знал ответ.

– Померли, – махнула она рукой. – Давно. Много померло. У меня трое детей померли. Скоро все умрём, и сюда упыри придут, сядут в наших домах жить…

Танга снова наморщила лоб, постояла, словно прислушиваясь, и с внезапной торжественностью в голосе объявила:

– Колдун ждёт тебя! Иди за мной.

Я ошибался, полагая, что увижу жилище Колдуна. Мы встретились в лесу, у мощных, выпирающих из почвы на добрую сажень корней неестественно толстого дерева-мутанта. Фонило от дерева изрядно, я сразу ощутил, как начинает зудеть кожа под мокрой от пота гимнастёркой.

Колдун почти не изменился – разве что резче стали тени под глазами, да серебристый некогда мох на неестественно огромной голове приобрёл серый, линялый какой-то оттенок. На плече у него сидела, свесив длинные кожистые крылья, крупная летучая мышь. Глаза её были закрыты.

Колдун молчал, и вертикальный зрачок его пульсировал, то сжимаясь в нить, то расползаясь во всю радужку. Я тоже не спешил начинать разговор.

– Ты изменился, Мак, – раздался наконец в моей голове громкий и хриплый голос. – Муки совести теперь не беспокоят тебя, и ты почти научился правильно выбирать соотношение целей и средств их осуществления.

Вот так. Словно не двадцать лет прошло, а вернулся к вчера прерванному разговору. Да, заматерел Колдун. Раньше он вроде бы ко мне на «ты» не обращался.

– Возможно, – согласился я. – Но не об этом я пришёл говорить.

– Сейчас ты хочешь спросить меня, знал ли я тогда, двадцать лет назад, что здесь, на Саракше, есть ещё земляне? – по-прежнему не раскрывая рта, «произнёс» он. – Хотя на самом деле ты хочешь спросить меня о другом. Но прежде чем ответить на второй, ещё не заданный вопрос, я отвечу тебе на первый: да, знал. Ты спросишь, почему я не сказал тебе об этом? Потому, что каждый должен пройти свой путь.

– Мой путь – уничтожение Центра? – я невольно впал в такой же лапидарный стиль.

– И это тоже. Излучатели не должны быть здесь. Это чужое.

Чёрт побери, он же читает мои мысли… Раньше за ним такого не наблюдалось. Или просто не подавал виду? Редкость редчайшая, один шанс на триллион триллионов, полезная мутация. Ох и хреново мне сделалось в тот миг…

А Колдун произнёс, вернее, продекламировал:

Оттуда, где чужой народ живёт, Чёрный Дьявол явился из вод, Его морок и боль не берёт, Кому надо – разгадку найдёт.

Змеиный взгляд вдруг поймал меня, зажал, словно в тиски, земля и небо опрокинулись, поменялись местами, а затем, краем угасающего сознания я увидел картинку: громада танка, тёмное ночное небо, и на фоне этого неба – серебристый, утыканный иглами шар, а на земле, у гусениц, – два распростёртых силуэта с неестественно вывернутыми шеями…

– Максим! Максим, вы слышите меня? – голос будто с другого края галактики.

Колдуна и след простыл. Меня тормошил за плечо встревоженный Скворцов. Интересно, сколько времени я тут валяюсь, подумал я и понял, что вовсе не это мне сейчас интересно.

Весь обратный путь я отмалчивался, пресекая поползновения Феди выяснить, что же всё-таки произошло у нас с легендарным Колдуном. Которого, к слову сказать, Федя никогда в глаза не видел. Впрочем, я и сам хотел бы знать что. Визит к Колдуну закончился, очевидно, полным и окончательным фиаско. Остаётся с позором вернуться на Землю. Впрочем… кое-что есть. Из загадки Колдуна можно попробовать что-нибудь дельное выжать. Если, конечно, он не просто издевался. Что на него не похоже. Зачем-то же он пожелал встречи…

Напоследок меня удивил ещё и Федя Скворцов. Когда в мутных рассветных сумерках наш вездеход выкатился наконец из леса перед мостом через Змею, Федя, смущённо отводя глаза и отирая с лица на сей раз несуществующий пот, произнёс:

– Максим… тут такая просьба… вы ведь скоро на Землю, так? Не трудно будет вам передать вот эту кристаллозапись доктору Айзеку Бромбергу?

13 июня 78 года

Нежданно-негаданно

Через сутки я уже снова был на Земле и, не заходя домой, сразу отправился на службу. Мрачен, аки врубелевский демон, влачился я по служебным коридорам родного ведомства. Настроение у меня было препаршивым. Докладывать Экселенцу, по сути, нечего. Ведь главного – тайны гибели Тристана – я так и не узнал. Да, наломал наш «подкидыш» дров. Бросил тело погибшего товарища. Взял в заложницы женщину. Закрываясь ею, как щитом, пробрался на рейсовый «призрак». И так далее. Но это лишь факты без мотивов. Без подлинных мотивов, которые двигали Абалкиным. Не излагать же шефу доморощенную гипотезу о первобытном племени. Ясно даже и ежу, что Экселенц меня высмеет. И отправит в устье Тары, где вечный аврал. Как ни крути, а единственным человеком, способным сочувственно отнестись к моим догадкам, оказывался все тот же Айзек Бромберг. Но теперь я в гости к нему не пойду, некогда мне теперь по гостям расхаживать. Вызову-ка я его к себе. Официально. По делу Абалкина. Как свидетеля. Прямо сейчас. Заодно передам ему посылку.

Я завернул в дежурку и оформил вызов. Торжественно-сосредоточенная стажёрка (Аня? Таня? Никак не упомню) моментально зарегистрировала его и уже собиралась передать на личный код старика Айзека, как вдруг, порхнув пальчиками по клавиатуре, объявила:

– Доктор Бромберг уже вызван на сегодня!

– Если не секрет, кем? – поинтересовался я.

– Для вас не секрет, – откликнулась стажерка. – Суперпрезидентом. И в данную минуту находится у него.

М-да-а… То есть не то чтобы такой вызов совсем уж невероятен. Суперпрезидент, конечно, по мере надобности консультируется со специалистами, но железный старец Бромберг, мягко говоря, никогда не пользовался в нашем ведомстве доверием. Значит, теперь пользуется. Ай-ай-ай… Что-то произошло, пока я мотался по Саракшу. Что-то глобальное. И прямо относящееся к моей скромной персоне. Что ж, проверим.

– Будьте добры, передайте доктору Бромбергу, чтобы потом он заглянул ко мне! – попросил я девушку и ушёл восвояси.

Чувствуя себя не в своей тарелке, вошёл я в наш с Сандро кабинет. Пусто. Ну вот и хорошо, что пусто. Я погрузился в кресло, включил рабочий терминал, открыл окно регистратора. Сообщений – масса. Большая часть их дублировалась на терминал Клавдия и давно утратила актуальность. Было сообщение и от Экселенца. Шеф велел предстать пред его зелёныя очи ровно в восемнадцать ноль-ноль. У меня оставалось около трёх часов. Ладно, познакомимся пока с содержимым таинственного послания преданного ученика любимому учителю. Нажатием большого пальца я утопил кристаллокопию, вручённую мне Скворцовым, в гнезде распознавателя, не подозревая, что этим простым жестом начинается новая страница моей судьбы. Да и не только моей.

Разумеется, в тот момент я ни о чём таком не думал. Сидел и пялился в проплывающие на мониторе символы декодировки. Наконец открылся текст. Смысл заголовка до меня дошёл не сразу, а когда дошёл, я спешно прокрутил колесико «плавающего» манипулятора назад и перечёл: «РЕКОНСТРУКЦИЯ БИОСОЦИАЛЬНОЙ СТРУКТУРЫ ОСТРОВНОЙ ИМПЕРИИ».

Ни фигасе… В смысле, массаракш! Вот чем скромные выученники доктора Бромберга занимаются на досуге, – подумал я, вчитавшись в подзаголовок: «По материалам специальной экспедиции Департамента науки». Эдакий меленький, невзрачный, набранный восьмым кеглем текстик. Знаю я, что означает словосочетание «специальная экспедиция». Департамент науки Страны Отцов – хорошо законспирированное ведомство, созданное титаническими усилиями Рудольфа Сикорски и, как видно, отнюдь не захиревшее после его окончательного отбытия на Землю. Новая власть, воцарившаяся в Стране после свержения Неизвестных Отцов, не побрезговала некоторыми из их методов. Да, президентом стал Вепрь, но в его администрацию вошло немало тех подпольщиков, которые считали, что в хороших руках излучатели не столько зло, сколько благо. Тем более что базовые элементы конструкции излучателей не только самовосстанавливаются, но и самовоспроизводятся. Попробуй удержись от применения этой дармовой технологии, когда речь идёт о власти… Короче говоря, новые Отцы – тот ещё гадюшник, невзирая на высокие принципы и громкие слова о свободе и правах граждан. Посему нет ничего удивительного в том, что «Специальная экспедиция» на самом деле была сложнейшей рекогносцировкой, в которой участвовали сотни людей. И не меньше половины из них должны были костьми лечь, чтобы в отчётах появились те крохи достоверных данных, на основании которых и была создана эта реконструкция. Я представил, как это всё выглядело. Как минимум три группы должны были пересечь океан, отделяющий Островную Империю от материка – основная и две вспомогательные. Основная вела себя тихо, стараясь не привлекать внимания даже дикарей-людоедов. Вспомогательные, напротив, всячески демонстрировали своё присутствие на вражеской территории. Устраивали диверсии, шли почти в открытую. Смертники. Камикадзе. Божественный ветер. Вряд ли кто-то из них выжил…

На миг мне показалось, что буквы в тексте документа наливаются кровью, но то был лишь естественный красноватый отсвет, который давала оптроника. Отогнав призраки незнакомых мне камикадзе, я принялся читать. Вернее, продираться. «Реконструкция» вовсе не предназначалась для чайников. Высшая биосоциология, помноженная на высшую же экспериментальную историю. Я тупо разглядывал некую стереометрическую проекцию количества вырабатываемой на душу населения энергии на общую площадь Островной Империи, когда открылась дверь и вошёл доктор Бромберг в чёрном строгом костюме.

– А, это вы, юноша! – обрадовался он. – А я-то думаю, кому ещё здесь мог понадобиться? Ну как, ознакомились с брошюрой?

Я изобразил восторг, на мгновение воскресив «мелкую комконовскую сошку».