Рельсовая война. Спецназ 43-го года

– Семнадцать в марте исполнилось.

– Маловато, – вмешался политрук Зелинский.

– А эшелоны считать не маловато было? – с вызовом отозвался парень. – У меня друга прямо с дрезины немецкий патруль застрелил, когда нас заметил.

– Подпольщик?

– Называйте как хотите. Мне задания давали, я их выполнял.

На правах старожила отряда подошёл Шестаков Паша и, поздоровавшись с пареньком, важно проговорил:

– Это Силаев Андрюха. В одной школе учились. Надёжный парень, комсомолец. Его в Германию хотели угнать, а он со сборного пункта сбежал.

– Ну, если Паша рекомендацию даёт, тогда верить можно, – засмеялся Мальцев. – Мы с ним после одной операции трое суток сквозь немецкие патрули пробивались.

Николай Мальцев не сказал, что это было после повторной попытки взорвать Витемский мост, которая оказалась удачной. Однако обошлась она дорого. Из шести бойцов диверсионной группы уцелели лишь двое – Мальцев и Шестаков. Те, кто знал про ту рискованную операцию, помалкивали. Если фрицы пронюхают, даже соседей не пощадят, не то что родню.

Бойкий подпольщик в клетчатом пальто понравился всем. А старшина Будько пообещал:

– Пальто я тебе заменю на бушлат. Ты в нём, как зебра, за километр виден.

– Другой одёжки не было, – пожал плечами Андрей.

Вновь прибывших приглашали на беседу к Журавлёву. Там же присутствовали комиссар Зелинский, особист Авдеев и лейтенант Мальцев. Большинство людей были уже проверены, но вопросы возникали.

Бывший штабной работник, капитан Красной Армии Михаил Сологуб попал в окружение в сентябре сорок первого, прижился в селе Вязники и завёл новую семью. На контакты с подпольщиками шёл неохотно и лишь спустя полтора года решился уйти в лес.

– Как же ты умудрился под носом у полицаев столько времени отсиживаться? – спросил Журавлёв. – Тебе же прямая дорога либо в лагерь, либо в полицаи.

– Я не из тех, кто родину продаёт, – с долей напыщенности отозвался капитан. – Выкручивался как мог. Притворялся, что нога не заживает, ведь я ранен был. Сохранил все личные документы, пистолет.

– Он в пекарне работал, – пояснил Авдеев. – Иногда пару-тройку буханок для нас передавал. Числился кем-то вроде старшего мастера, и немцев, и полицаев кормил. Трусоватый мужик, но старшина Будько из него хлеб понемногу вытягивал.

– Ну и на хрен нам трус в отряде нужен? – закуривая цигарку, спросил Журавлёв. – Пусть бы и работал в пекарне. С пистолетом он пришёл! По воробьям стрелять?

– Новый начальник полиции Гуженко на него нажал, в полицаи хотел забрать. Ему тоже грамотные люди нужны, тем более полицейские участки сейчас укрупняют. Можно старшину Будько позвать, он этого пекаря как облупленного знает.

Старшина отряда Яков Павлович Будько, оглядев Сологуба, неожиданно покрыл его матом.

– На двух стульях хотел усидеть, чувырло? Всё ждал, в какую сторону война повернётся. После Сталинграда понял, что ему не простят отсидку в немецком тылу и работу на фрицев. Лет на десять, а то и на двадцать пять в лагеря загонят, когда наши придут.

– Сологуб снабжал отряд хлебом? – уточнил Журавлёв.

– Только вид делал. Крепко он немцев боялся. Пока вытянешь с него эти подгорелые буханки, по три раза приходилось через патрули пробираться. Если б не нужда, никогда бы с этим бывшим капитаном не связался. Ну, и куда вы хотите его определить, Иван Макарович?

Старшина, которому было уже под пятьдесят, сильно сдал за последние тяжёлые месяцы. Выпирали костлявые скулы, чапаевские усы стали седыми, глаза запали в подлобье. Журавлёв вздохнул, глядя на Будько, с которым вместе служил и воевал уже несколько лет.

– Дезертир ты, Сологуб. Больше никто, – жёстко подвёл итог командир отряда. – А с дезертирами знаешь, как на войне поступают?

Удивительно, что молчал комиссар Зелинский, который всегда по делу и без дела выпячивал своё мнение.

– Не надо Сологуба расстреливать, – вдруг заговорил лейтенант Мальцев. – Я его в свой взвод возьму. Проверим в бою.

– С чем он воевать будет? – презрительно заметил Журавлёв. – У него к пистолету три патрона и затвор заржавел. Видать, в погребе прятал.

– Выделю я ему на время винтовку с одной обоймой и штыком. А расстрел других ребят отпугнёт, слухи всякие про отряд НКВД пойдут.

– Зато трусам и дезертирам была бы наука, – наконец высказал своё мнение Зелинский.

– Ладно, пойдёшь в распоряжение лейтенанта Мальцева, – подвёл итог Журавлёв. – В качестве кандидата в бойцы спецотряда. Пистолет почисть и не вздумай капитанские «шпалы» цеплять. Ты сейчас никто. В бою докажешь, чего ты стоишь.

С Большой земли сбросили пополнение. Троих сапёров-взрывников во главе с опытным старшим лейтенантом, врача-хирурга и девушку-радистку. В грузовых парашютах кроме взрывчатки и боеприпасов прислали прорезиненный мешок махорки и папирос, медикаменты, кое-что из продовольствия. И что самое удивительное – новенькие погоны. Сержантские с лычками, офицерские – со звёздочками.

Старший лейтенант-взрывник Леонид Трунов передал Журавлёву награды за пущенные под откос эшелоны и взорванный Витемский мост. Сам Журавлёв был награждён орденом Красного Знамени. Зелинский, Кондратьев, Авдеев и Мальцев получили ордена Красной Звезды, человек восемь бойцов наградили медалями.

Долго шли ордена и медали, наконец вручили. Василь Грицевич, снайпер, который довёл свой личный счёт уничтоженных немцев и полицаев до шестидесяти человек, был тоже представлен к ордену, но получил медаль «За отвагу». Может, в душе и обижался, но вида не показывал.

Зато нацепил на бушлат новенькую медаль «За отвагу» Павел Шестаков и гордо расхаживал по лагерю. Когда пришёл в санчасть к своей сестре Тане, моложе его на год, та вдруг расплакалась.

В большой семье Шестаковых отец и старший брат пропали без вести в первые месяцы войны. Второй брат, работавший на железной дороге, был расстрелян немцами, как заложник. Мать, вне себя от горя, кинулась с вилами на заявившийся в её дом патруль, пропорола живот полицаю и была застрелена. Чудом спаслись Паша и Таня Шестаковы, которой недавно исполнилось шестнадцать лет.

– Чего ты, Пашка, как дурачок с медалью носишься? Понимаешь, что одни мы с тобой на свете остались? Едва живой, весь обмороженный после взрыва моста выбрался. Бог тогда тебя спас. Войне конца-краю не видно, и германцы с полицаями нас, как волки, обложили. Куда ни глянь, везде край.

Комиссар Зелинский, любивший наведываться в санчасть к медсестре Люсе Лунёвой, тоже решил похвалиться вторым по счёту орденом Красной Звезды. Услышав Таню Шестакову, назидательно заметил:

– Вы, Таня, думайте, что говорите. Вокруг раненые, а вы панические настроения разводите. Немцев под Сталинградом разгромили, Красная Армия наступает, а вы…

– Ой, да помолчите вы, Илья Борисович, – осадила его медсестра Люся. – Не дай бог вам такую судьбу, как Танюшке. И сама она едва от простуды отошла. Кое-как выходили.

– Но в панику вдаваться…

– У тебя других дел нет, как к санитаркам цепляться? – вмешалась начальник санчасти Наталья Малеева, которая терпеть не могла пустой болтовни политработников. – Я нового хирурга в курс дела ввожу, а вы тут мораль занятым людям читаете.

Новый хирург, молодой лейтенант с новенькими погонами, с интересом наблюдал, как красивая Наталья Сергеевна, такой же лейтенант, как он, отбривает назойливого старшего политрука (считай, капитана).

– Ладно, Олег, пойдём бойца с ампутацией посмотрим. Халат не забудь надеть.

– Конечно, Наталья Сергеевна.

– Да брось ты выкать! – засмеялась начальник санчасти. – Вместе работать будем или я такая старая?

– Вы очень симпатичная, – культурно поклонился молодой врач.

Лейтенант медицинской службы Олег Ткачук ещё не отошёл от ночного перелёта. Сугубо гражданский человек, он не ожидал, что их «Дуглас» попадёт под такой обстрел над линией фронта.

Взрывы даже снарядов небольшого калибра отдавались грохотом внутри дюралевого корпуса. Вспышки внезапно озаряли иллюминаторы и лица его спутников, которые держались более спокойно. Тяжёлый снаряд взорвался над самолётом, и «Дуглас» швырнуло с такой силой, что лейтенант подумал, что их подбили.

Врача сбросило с лавки, он инстинктивно нащупывал вытяжное кольцо. Его успокоил старший лейтенант-сапёр:

– Всё нормально, доктор. Свой снаряд не услышишь.

– Почему? – механически спросил он.

– Летит слишком быстро. Пока поймёшь, что к чему, на том свете будешь.

– Я туда не тороплюсь, – храбрился хирург, с трудом взбираясь на металлическую лавку.

Слава богу, всё позади. И приземлились удачно, если не считать, что обширная лесная поляна была покрыта многочисленными лужами и вся группа насквозь вымокла в холодной воде.

Потом шли через лес, согреваясь быстрой ходьбой. Спали и сушились в избе лесника, затерянной в густом сосновом бору. Ели наваристые щи из лосятины, пили спирт за победу и снова шли. Лишь к вечеру добрались до лагеря особого отряда НКВД, о котором ходило столько всяких слухов.

Лейтенант шагнул вслед за начальником санчасти в просторную землянку. Здесь ему предстояло работать, оперировать раненых и не показывать удивления, что мало света, люди лежат на нарах, а с потолка капает талая вода.

В апреле вместе с теплом пришло бездорожье. До лагеря немецкая техника добраться не могла. Но оставались ещё авиация и мобильные полицейские группы, хорошо знавшие местность.

Особую активность проявляли начальник Вяземского полицейского участка Савва Гуженко и выписавшийся из госпиталя Тимофей Качура, его заместитель. Глубокая ножевая рана, полученная в схватке с сержантом отряда «Застава» Петром Чепыгиным, давала о себе знать, но полицай не отставал от своего начальника.

Бывший кавалерист Гуженко сформировал конную разведгруппу, не боявшуюся бездорожья. Как правило, за ней следовало пешее отделение с повозкой и станковым пулемётом. Савва уверенно набирал авторитет у немецких властей и становился заметной фигурой в районе.

Его поддерживал начальник районной управы, бывший исполкомовский работник Антон Бронников. Перед войной Бронникова собирались поставить председателем райисполкома. Он появился в районе вместе с семьёй и быстро продвигался по служебной лестнице.

Окончив институт (мало кто имел в то время высшее образование), Антон Леонидович Бронников был энергичным руководителем, хорошо знал немецкий язык и, не колеблясь, перешёл на сторону новой власти. Вместе с ним работала его жена, привлекательная, со вкусом одетая женщина, также имевшая высшее образование.

Они создали в районной управе ядро из активных приверженцев новой власти, выпускали газету, где довольно умело изобличали Компартию и руководство страны. Бронников добился самостоятельности для некоторых колхозов, где появились фермы, а крестьяне получили относительную свободу.

Новый глава управы был умелым оратором. На собраниях и митингах он обличал сталинский режим, жёстко проведённую коллективизацию, больно ударившую по большинству крестьянских хозяйств. Не забывал он напоминать о голоде тридцать третьего года, массовой высылке в глухие края наиболее активных и умеющих работать на земле зажиточных крестьян.

Это не могло не сказаться на отношении многих крестьян к партизанам и отряду НКВД «Застава», которых Бронников умело представлял в роли лесных бандитов.

– К концу сорок третьего года германская армия завершит войну на Востоке, – провозглашал он на каждом митинге или собрании. – Сталин после семи месяцев тяжёлых боёв на износ сумел ценой огромных потерь добиться победы под Сталинградом. Но ни в одной советской газете не говорится, что только за первые два года войны Красная Армия потеряла погибшими два миллиона наших братьев, а сдались в плен, не желая воевать за чуждую им советскую власть, более трёх миллионов бойцов и командиров. Сталину уже нечем воевать, он практически лишился своей армии.

По-разному воспринимали люди эту агитацию. Все видели огромные колонны наших военнопленных, разбитую технику, отчётливо представляли, как глубоко вторглись немецкие войска в глубь страны. Но радовались таким «успехам» немногие. Большинство воспринимали речи Бронникова с плохо скрытой враждебностью.

– Это наши братья погибли, а не его. Чему радуется?

– Хвалится, что Сталина победили, а фрицы три дня траур после Сталинграда справляли. Говорят, вся степь над Волгой побитыми да замёрзшими фрицами до сих пор усеяна.

– Не взять Гитлеру Россию! Хвалился, что за пару месяцев победит, а завяз так, что и за два года расхлебать не может.

– Наполеон тоже широко шагал, а всю свою армию в лесах замерзать оставил.

Такие сведения получал от своих доверенных людей старший лейтенант Авдеев и докладывал Журавлёву.

Фёдор Кондратьев сжимал тяжёлые кулаки и скрипел зубами.

– Крепко нам этой зимой досталось. Сколько хороших ребят погибли. Надо действовать, показать, кто здесь хозяин.

Ему поддакивал комиссар Зелинский, но Журавлёв не торопился. Не ошибся в своё время генерал Судоплатов, назначив капитана-пограничника командиром особого диверсионного отряда НКВД.

Иван Макарович Журавлёв сумел объединить действия партизанских отрядов «Сталинцы» и «Смерть фашизму», провести ряд успешных операций, взорвать более десятка немецких эшелонов, разгромить крупный вражеский гарнизон в селе Вязники.

Не всякий полк, действующий на передовой, способен нанести такой урон фашистам. А ведь отряд «Застава» и в лучшие времена не дотягивал по численности даже до сотни бойцов. Воевали умело и грамотно, сумев повести за собой местных партизан.

Но сейчас ещё не время для крупных ударов. В отряде много новичков, требующих хотя бы минимальной подготовки. Однако Большая земля торопит.

– Ти-ти-та-та, – выстукивают рации, принимая шифрограммы с Большой земли. – Почему не шлёте отчёта о боевых операциях? Требуем активизировать удары по врагу. Бездействие в сложившейся обстановке недопустимо.

Читая листок с суровым текстом, Журавлёв бормотал:

– Хорошо, хоть в трусости не обвиняют.

В дверном проёме командирской землянки появился старшина Будько. Вежливо кашлянул в усы и доложил:

– Муки на два дня осталось, Иван Макарович. Надо что-то делать. Количество бойцов за полсотню перевалило, снабженцы не успевают продовольствие добывать.

– Заходи, Яков Павлович, – сжигая над пепельницей шифрограмму, сказал Журавлёв. – Будем думать…

Без еды никуда не денешься. Но не менее важно возрождать боевую активность отряда.

Ушли на задание сразу две группы. Подрывники во главе с Фёдором Кондратьевым и новым специалистом-минёром, старшим лейтенантом Труновым, отправились к железной дороге с минами замедленного и нажимного действия.

На просёлочной дороге выбрал место для засады лейтенант Мальцев. С ним вместе неизменный спутник – снайпер Василь Грицевич, сержант Пётр Чепыгин, ещё кое-кто из опытных пограничников и человек семь новичков. Отряд «Застава» снова разворачивал боевые действия, налаживая связь с партизанами.

Сёла и мелкие деревни жили своей непростой жизнью. Приходили в себя после голодной зимы, набегов немецких карательных отрядов и полицаев, которые всегда уносили чьи-то жизни.

Рябов Матвей, выпущенный живым из полицейского участка, с утра до ночи работал на своём подворье, почти не появляясь на улице. Вся маленькая деревня Озерцы ополчилась на него, бросали камни в окна, материли Матвея и его семью.

– Продался немцам, гадюка! Из-за тебя двоих невинных людей расстреляли, два дома сожгли.

– Наши придут – будешь на собственных воротах висеть.

Даже старший сын Матвея, четырнадцатилетний парень, не верил отцу. Младшие молчали и тоже не высовывались из дома.

– Ты-то мне веришь? – кричал он жене. – Никого я не выдавал, Сова меня травит, предателем выставил.

Когда однажды ночью сгорела банька Рябовых и едва удалось отстоять от огня хозяйственные пристройки, с женой Матвея произошла истерика.

– Будь они все прокляты, и партизаны, и немцы с полицаями! Сегодня баню сожгли, а завтра дом спалят вместе с детишками. Свои хуже фашистов! И ты, Матвей, на поводу потащился, про семью не думая. Давеча какие-то сопляки меня сучкой полицейской обозвали, а я ведь хлеб для наших пекла.

Матвей Рябов промолчал, а спустя четверть часа заголосила десятилетняя дочь:

– Батянька сейчас удавится! Спасите!

Примчался на крик старший сын, столкнул с табуретки отца, который вязал петлю из верёвки. Разрезал серпом узлы, а обрывки верёвки бросил в печь. Обнимая отца, плакал: