Война на пороге. Гильбертова пустыня

Дома лежало письмо от Редактора. «Наверное, в форточку влетело», — злобно подумал Гном. Повестка в суд была заложена в книгу «Мировой кризис». Редактор обещал найти адвоката. Это было давно, на той неделе. Компьютер они забрали. Гном пожалел, что отдал Петеньке стошку. «Дурак, как есть и всегда им был», - подумал он про себя-любимо- го. После обыска квартира производила мерзкое впечатление, его словно избили связанного. Он переехал на следующей неделе, вопреки обыкновению, в спальный район, на улицу с ублюдочным названием Проспект Наставников. И с тех пор там жил.

Никто из хороших узкоглазых к нему не пришел. Спустя некоторое время Гном осознал, что внутренний страховой агент - Оппонент навсегда покинул его сознание, а Англия в его голове нехотя, но уступала место другой Островной Империи.

Плохие узкоглазые сделали свое дело три года спустя. Они убили Редактора. А Гном, получается, что не придал значения предупреждению и просто рассказал старому разведчику о встрече ночью. Тот задумался и пробормотал что-то про интересы Тайваня. «Все бы вам шутки шутить, господин Редактор».

После больницы Гном впал в депрессию. Гному надоело. Все. Даже американские дядюшки с громкими кличками: Основатель, Фантаст и Лирик.

Горский был занят и женат. На свадьбе Гном не был. Редактор уехал за границу по своим тайным делам. Не внял

Редактор и его японским событиям. Разве выглядел более усталым, чем обычно. И вместо стандартной поддержки и аванса Гном не получил ничего... Он по привычке, с верной Анечкой, поддерживал Интернет-вливания по Третьей Мировой, стал упоминать и Четвертую, угрюмо называя ее первый такт «русско-японской». Не был поддержан адептами своих книг про западные операции и совершенно сник. Пиво не утешало. Однажды позвонила Гурия, и он оживился, стал болтать, сходил в гости и заметил, что жизнь налаживается. Он рассказал ей про японскую Стаю. «Сделаем!» — пообещала дерзкая девчонка. Ох уж, эти беременные женщины! Всегда им кажется, что родят они непременно Бога или Героя.

... Гурия перебирала новости про Японию, делала теперь это всегда — из-за Гнома хотя бы и вместо Игоря, который был увлечен Сибирью и слышать не желал про Лири, его проект Нового мира, Аматерасу, суши и Сахалинский мост. Он уставал и хотел невозможного. Гурия была беременна и хотела ребенка. Она читала про Японию, потому что это было важно: вот вырастет какой-то маленький япончик и будет угрожать ее сыну. Она верила в роль личности в истории. Еще она спасла заметку и послала ее Гному, что ж он молчал, дурашка, что любит ее и скучает, могли бы что- то придумать, хотя что можно придумать? Мать с отцом не узнавали дочь, она перестала выпендриваться и высмеивать всех и вся. Она заканчивала свой вуз экстерном, чтоб успеть до родов, интересовалась проектом «государственные дети» и принимала этого странного писателя Воронина. На вопросы отвечала односложно: готовлюсь к войне. Отец усмехался. Но одобрял. Мать была в шоке. Девочка вышла из-под влияния ее рода «настоящих женщин» и ушла в какое-то зазеркалье. Частью дочь ликвидировала подруг, осталась эта «чудаковатая Белка, по-моему, лесбиянка» — печалилась мать. Свадьба была тихая. Молодые уехали во Флоренцию на пять дней, а когда вернулись, Гурия была беременна.

Фотография на стене (2)

2003 год

Первый недавно съездил в Нижний, их тайную вотчину, кадровый резерв, альма-матер, и понял, что что-то исчезло из душ и голов: тела и мысли остались, а души затронула бетризация, и ни одного Второго такая структура уже не родит, не создаст и не вырастит. И тогда не с кем будет им победить Ямамото, который умер, и теперь попивает кофе на небесах, обучая Второго игре в ГО или в ГЕО. Хуже, если в ГЕО... Молодые сотрудники всячески привешивают звукоряды к этим трем левиафанам мира. Например, гео-ээээээээ, ну вот и все, друг мой, Россия, ээээээээ, это почти беееееее, словно барашек в стойле держав. Или геоппппп...ппп. Что вы сказали, господин Иванов? Пппппп... Пппп-опробуем. И на его могиле написали — он попробовал. Ну, а с геокультурой вышло совсем смешно. Гео-ку? Ку! Ку-ку, мы тута!! О-о-о, а вы где, мы вас найти не можем? Нашли? Что, легче стало? В конце балагана предполагалось изобразить настоящее «Ку» — это уже с поклоном, причем с японским поклоном, хотя бы и из российского фильма «Кин-дза-дза».

Когда Второму было плохо, он смотрел «Кин-дза-дзу» со всеми гостями или один. Ему дарили новую кассету, потому что прежняя стиралась. Теперь Первому не хватало «гравицапы», которую Второй черпал из фильма. А кассеты неуклонно вытеснялись дивидюшками.

Неделю назад, между совещаниями, пробежав японский документ о целях в XXI веке по диагонали, Первый сначала пожал плечами про очередной социализм очередной обожравшейся системы. «Индивидуальный» подход к населению не был ему близок. Он был твердо уверен, что идея — заморочить всех людей сразу - приводит к лучшим результатам. Разве все бродящие по улицам оптом просят индивидуального подхода? Нет, они просили при социализме колбасы с пивом. А сейчас бесплатного Интернета с тем же пивом. И во все времена хотелось бы не работать... Это была вечная и непроходимая мечта.

Но Первого смутили американе, они как-то возбудились в своих службах, пооткрывали башенки «умных танков», стали ими вертеть, брызгать слюною вокруг, в общем, стали дергаться, как собаки Павлова. Стало быть, японцы что-то такое разглядели через брешь этого окаянного барьера и теперь знают Волю Божью. Отчеты РЭНД-Корпорейшн давно уже стали рефлексивным зеркалом его отдела. Их сначала читала Машенька, на плечиках которой погоны не умещались, и она ходила в штатском, точнее — в детском. В ее маленькой головке рождались самые невероятные шутки про Пентагон, Рэндов и про «Японскую мать», она же Аматерасу — Первая. Маринка ревновала его к секретарше, потому что по скорости мозгов эта маленькая муха превосходила трех Маринок, и весь его аналитический отдел из трех подчиненных ему лиц и Кадета-посыльного. «Нашла в детстве клад с гравицапой», — думал Первый про Машку. До них она работала в таможне, говорила, что работать можно, но скучно, и что рост ее не внушал контрагентам уважения. Однажды он слышал, как Маша кричала, и понял, что уважения она добивалась децибелами. В ее маленьком теле жил звонкий пронизывающий вопль с таким количеством металла, что лучше было без дела не спорить. У нее было майорское звание, муж, сын и таблицы характеристик всех вооружений мира в глазах.

Документ самураев про Будущее был написан радостно и публицистично. От него веяло спокойной уверенностью составителей о том, что после короткой и конструктивной дискуссии все согласятся с их единственно верным мнением. Японцы ставили мир перед фактом: «Мы будем делать нечто, а когда вы нам понадобитесь, мы позовем вас и наймем в наш проект на наших условиях».

«Этой модели — "догнать и перегнать" — следовали не только в послевоенный период, но все время с эпохи Мейдзи. Сейчас Япония должна найти более качественную модель. Но мир больше не предлагает готовых моделей. Время, когда ответы могли быть взяты извне, прошло. Большинство обществ оказывается перед тем же самым вызовом. Глобализация, которая, как ожидают, охватит мир в двадцать первом столетии, принесет большие выгоды, но, вместе с тем, и большие проблемы, бросая этот вызов каждой стране... Без сомнения, страны отреагируют разнообразными способами. То же самое может быть сказано относительно старения общества. Япония столкнется с этим вызовом раньше любой другой страны мира. Весь мир наблюдает, как Япония собирается справиться с этим», — читал Первый. Мир действительно не предлагал готовых моделей перелезания через барьер, а вот япошки, кажется, хотят взять геотрансцедентную ренту за то, что станут мировыми сталкерами-проводниками за линию смерти. Неплохая мировая миссия, но сильно напоминает «добро над головой», с помощью которого другие культуры можно л в землю вогнать... Увести всех взрослых за барьер, а детки всех культур пусть дерутся за право жрать радиационные отходы на взорванной земле. Первый, не мог представить, что его сын окажется по эту сторону, а он, Первый, уйдет по ту. И зачем тогда жить? К ароморфозу социума Первый был не готов, значит, осталось быть на страже и погибнуть на последнем берегу по-самурайски, чтоб не стыдно. Первый всегда чувствовал, что застрял между поколениями, как Винни-Пух в- норе у Кролика. Отпуска не ожидалось. Он запланировал сделать восемь докладов «наверху», а для этого собрать восемь планерок «внизу», и уже отдал Маше распоряжение превратить слова в картинки, таблицы и тезисы, чтобы слушатели поймали один из трех якорей: «опасно», «выгодно» или «уникально». Больше аудиторию не на чем было ловить. Отцы летали в космос на якоре «интересно», и этот якорь был прибит гвоздями к высокому небу. Из серого и обездоленного деньгами Питера ни гвоздей, ни якоря в 2003-м году было не видно.

«Есть еще одна проблема, о которой нам необходимо задуматься», — гласил документ. «Слушаю, Мазуров. Так точно, буду».

«Везет узкоглазым!» — подумал Первый. «А у нас еще двадцать шесть проблем и все срочные и думать некогда - нужно стрелять...» За границей дня сегодняшнего Маша прилежно выдергивала цитаты и снабжала их образами и диаграммами. - «В мире двадцать первого века индивидуальность будет обладать несравненно большей силой, чем когда- либо. Интернет дает обычным людям легкий доступ к ресурсам всего мира. Кроме того, некоммерческие организации и деятельность добровольцев расширили масштаб деятельности людей. Разнообразные сети увеличивают индивидуальные способности. Все более распространенным явлением становится "увеличение полномочий" личности. Максимальное развитие этой способности очень важно. В то же время эти способности могут быть использованы для оживления правительства и общества. Важно, чтобы синергия сетей не только расширяла частную сферу, но и укрепляла общественную. Проблема в том, что в современной Японии реализации талантов мешает большое количество разнообразных предписаний, преград и социальных соглашений. Много скрытого потенциала остается неиспользованным. Мы должны исследовать эту обширную область. Короче говоря, предел достижений Японии теперь находится внутри самой Японии».

«Вот это-то и опасно», — подумал Первый. Нужно было бежать, прыгнуть в машину и сказать Кадету — по совместительству водителю и на все руки сподвижнику — привычный адрес. Первый считал, что как только человек говорит, будто решает внутренние проблемы, мол, отстаньте от него, то сразу дня всех окружающих вокруг образуется геморрой в квадрате. Живем — на одной планете. Все мы — социальные существа.

Кадет с удовольствием нажал на газ. Первому была близка модель возникновения социума со всеми атрибутами зараз как системы в целом, с Кадетами и умными танками в зародыше, он считал, что иначе Господь бы не справился с жесткой математикой последовательности непрямых действий. Увеличение полномочий личности раньше всегда приводило к диктатурам разного толка, вот и теперь вполне может установиться диктатура вооруженных подростков, сошедших с экрана «Королевских битв» за индивидуальные права убивать взрослых. А уж правительство оживится, и общество всколыхнется, просто любо-дорого взглянуть, но лучше бы смотреть на это из-за границы. Пока Первый опасливо посещал все открывающиеся и возникающие на месте китайских японские «точки» и с радостью отслеживал те, которыми руководили русские бандиты. Первый был своеобразным националистом, он мог представить гибель от руки местного грабителя, но его передергивало от мысли стать жертвой юного самурая. В документе про самураев не было, но что-то веяло от него плохим. Серой, в общем, пахло.

Улыбка без кота (3)

2003 год

Ты сначала читай, а потом зайди к нам, — получил Кирилл письмо от Гурии, он только к ночи открыл файл с каким-то текстом и удивился, давненько, уже месяца два, от ребят не было ни слуху, ни духу. Забылись в личной жизни. Бывает.

«Роджер, вообще-то, хотел сначала осмотреться, но, по. существу говоря, никакой он уже был не Роджер. Путешествие сквозь смерть прошло волнительно в первые секунды и слишком уж традиционно дальше. Он успел оттранслировать этому своему двойнику, шалому Лири, чокнутому профессору, чтоб постарался там, на Земле, за остатний ему год облечь это все в слова. Экскурсия по новому способу существования затянулась на земные месяца три и, когда он насытился спонтанностью своих передвижений и сочетаний энергиями с другими сущностями, он вдруг обнаружил себя болтающимся все это время только на одном из уровней, а многослойка была, как это, по-земному сказать, несчетна. Первые сорок дней после смерти Роджер посетил всех нужных людей и привел в порядок их сны. Потом мироздание перетянуло в полеты и более на землю не хотелось. Если бы Роджер мог умиляться, он бы умилился от обычая хранить верность памяти о себе сорок дней и ни днем больше. В Раю Роджер болтался недолго, это был лепрозорий для поддержки мифа о Вечном блаженстве, и работать там приходилось нехило, короче — после трудов нелеталось совсем и не тянуло в беспределье. Азимова он там не нашел. Монстры, подобные Лукасовским космическим персонажам, через Вселенную не шастали, но на потоках он ездить не научился и хоронился на Големах, которые росли отовсюду, как сталагмиты, и медленно дрейфовали, нося на своем мертвом рыхлом теле путешественников, обычно новеньких, то есть, конечно, стареньких, но еще помнивших свою земную жизнь и потому не рискующих стартовать через дыры. Дыры стирали память и производили обновление. На Земле Роджер был бы сторонником эдакого прикола, а тут почему-то боязно было, и он уныло квасил энергетический квасок из сочащейся ранки старого Голема, который веков пять назад был Эгрегором и мог воспроизводить, а не функционировать, и сущности летели к нему, как к Богу. Да и люди, к слову сказать, летели, ежели он где оказывался поближе к земле, они стремились подать прошение о жизни и отдавали ее по капле, как он, Роджер, сейчас. А может, она ? Роджер засмеялся и оторвался от туши. Это был первичный структуризатор. По земному — государство или оргструктура, она же система с линейной логикой.

Положительно, Роджер не мог вести себя нормально в этом небе, где плавают дрова, свистят ветры, воют дыры, а людей нет как нет. Может, обновление? Кто это ему послал CMC прямо в Ядро? Кто-то из своих... Хорошо бы? Чем он, интересно, понимает и думает ? Зеркал в космосе не было.

Непонятно. Искать тут своих — целое дело. Вообще, было бы логично как-то встречать пришедших, ну, экскурсоводом побыть... Ну, вместе посидеть на облаке, ножки, эдак, свесить. Ни-че-го. Прямо, как нелюди. В Аду тоже все было призрачно и тихо: сваренный в информационном котле миф исправно подогревался и плотным облаком спускался на Землю безликими сущностями с черными ядрами. Ну хорошо, а на Юпитере что? Этим Юпитерианцам Рай и Ад не нужен. Было мною вопросов. Ответы протягивали щупальца и звали перестать мыследействовать. Российский философ В. Налимов грозил цивилизации встроенными «распаковщиками смыслов». Здесь это было как-то не принято. Можно, конечно, болтаться в пределах Рая, пока не разберешься, что к чему, но, видимо, канон был другой, и в Рай не тянуло. Воспоминания с каждым днем гасли. Противоречие шредингерского кота здесь имело троичную конфигурацию Жив—Мертв—Свободен. Сейчас он был мертв, а как попасть в «свободен», не знал. Поэтому, наверное, многие души так помыкаются и — обратно на землю, чтоб не думалось... Свободы хотелось. Ее мифа никакой Рай или Ад не транслировали, поэтому люди так четко понимают про Вельзевула и про Бога, а вот про свободу — никак. Нужно этим заняться! Вектор, прошивший ядро и заставивший перестроиться эфирную оболочку, словно бы взорвал его изнутри направлением, и через миллисекунды он уже летел, повинуясь неведомой силе, со скоростью, превышающей системность ядра и оболочки, и Лукас бы умер от восторга этих трансформаций, но теперь Роджер понял, что он окончательно мертв, потому что в таких скоростях не живут, и перекур кончился... и все пропало, если что-то, конечно, было.

Такая векторная алгебра мотала его до 2003-го и выбросила в точку близости к Земле сущность, претендующую на структурных сателлитов, изрядно пощипанную, но не побежденную. Доннерджек отдыхал на электронных страницах и компоновал влияние по образу и подобию своего небесного отца. Круг замкнулся. Скотина Азимов так ни разу и не появился. Никакой ответственности за свои Сюжеты! В информационном пространстве люди только учились «вышивать крестиком»: они вышивали сети и ловили ими себе подобных. Чисто — роботы в Раю.

Однажды Желязны зазевался и опустился к Националям. Что-то внутри ему подсказывало, что так низко падать нельзя, можно «век свободы не увидать». Национали напоминали клуб картежников, которые спелись на захудалой станции, где «анизотропное шоссе» вдруг оборвалось, и им осталось играть и тихо ненавидеть друг друга за глупость. Структуры напоминали одна другую эпициклами внутри и полуоторванными щупальцами энергетических канальцев по ободу рыхлого поля. «Не умеешь летать, придурок, не суйся к низшим», — сказал кто-то близко, да так громко, что на момент «веселый Роджер» выдал в пространство сноп искр, чего до сего момента не умел. Электричества было вокруг хоть отбавляй. Грузная энергетическая бабища с лычкой — русская национальная идея - без талии и направления движения, эдакая кукла-неваляшка, шепталась с японской компактной дыркой, вогнутой вовнутрь, словно спрятавшей поверхности от присосок незадачливых свободных частиц, которые, как известно, агитируют за всеобщую структуризацию Космоса, а поймаешь их — чешется ужасно. В своем диверсифицированном сознании Роджер повесил на это место знак «Свалка» и рванулся вглубь, изничтожая по дороге в Никуда память о Земле — планете обезьян и их «придуманных Богах»...

...Ямамото был старожилом этого слоя, стратосферной крысой. Космос интересовал его слабо. Мимо периодически пролетали вновь прибывшие, они рвались к свободным энергиям, там их разносило в клочья, и на миг они обретали безумие, которого были лишены на земле. Стратосферный слой был хорош тем, что здесь складывались музыки, и можно было найти любые отпечатки любых творений, стоило только настроиться на волну той или иной структуры. Структуры болтались выше, они, как люди, хотели летать в пустоте, будто бы там безопасно. Опасно везде, где ты боишься быть. Ямамото уже давно залег в музыкальный пласт и стал им. Словно книга, в которой живет автор. На эти ухищрения ему потребовалось пять земных лет, теперь он лежал в базе и мог даже считаться эгрегором, записавшим свою мелодию и слившимся с ней. Это давало возможность наблюдать свысока голубой шарик и его благословенную точку силы и боли — страну Восходящего Солнца. Каким-то чутьем Ямамото понимал, что так не поступают, и нужно влиться в композит с более энергосберегающими созданиями, живущими «высоко над всем пережитым», но кто его тут в Космосе будет ловить и привлекать к ответу? Ясно, только свои. А своих он пока не встретил... Роль небольшого Бога Ямамото очень нравилась: он, словно ребенок, играл в ГО с игрушечным миром, и когда получалось, он на мгновение вплескивался из музыки и становился солнечным ветром, структурой наивысшей радости, и пер к солнцу, как слепой слон. Он так однажды доигрался, что забыл свое имя, и ему пришлось выдернуть с земли статистический ряд японских созвучий и выбрать популярное в текущем мире. А мир тек так медленно, что его ямамотство осталось переходящей фамилией из века в век. Как Смиты в Англии и Ивановы в России. На Земле в это время вдруг быстро вспыхнул и погас интерес к фигуре полководца Второй Мировой, который не принес Японии славы, а учил ее смерти и, казалось бы, не заслужил изъятия из памяти веков. По иронии судьбы игла небесного поиска чуть сместилась, и весь мир вдруг заговорил про Мисиму, резвого японского Калиостро. И критики мира оказались трактовщиками его виршей, словно он вновь открытый Ницше или Бертран Рассел, оставшийся в неведении. Ямамото не отследил этих частностей.

В девяностые явился этот американский придурок и застрял в Стратосфере на десять лет. Он был неловок и отвратителен, он путал мелодии и внедрялся в чужие архивы, он посылал в свою Америку такие сигналы, что однажды это едва не кончилось для Японии Цунами. Пострадали Цейлон и Малайзия с Тайванем. Ямамото спохватился поздновато и едва не обнаружил себя. В Новом Орлеане американцы вели себя как стадо глупцов, были жертвы и сгнившие газоны после урагана с русским именем Катрина, что значит Катька. У русских была такая царица. Если что творишь, вали на русских. Верное дело. В космосе не было принято открыто бороться, пищевые цепи вежливо маскировались под композитные структуры. Этот Айсик был единственный мертвый, которого Ямамото мечтал отправить на землю. Пусть бы пожил еще... Или повыше в Космос, Великий и Ужасный, чтоб там его душу сплющило и превратило в пазл чьего-то холдинга. Однажды американец списал в наглую полет его Ямамото солнечного ветерка и под своим именем послал на землю сигнал в Америку. Ну и кретин - как будто они, американе, поймут! Эта разлапистая территория с многочисленными но короткими вспышками активности, на которую этот олух еще при жизни спускал разные примочки космического разума, вообще не волновала бывшего адмирала, в ней не было спонтанности бытия, и уж тем паче спонтанности сознания: было сплошное бытие, проживание с воспроизводством, «вышивание крестиком» по линиям электропередач. Там не было дыхания океана, суша была с ним сравнима, и равновесные состояния господствовали. В общем, нечего было с этой местностью возиться. Иное дело — благословенная земля — случайный фактор горообразования, причуда умершей музыки диких божеств, слабо прорисованной, как не искал ее Ямамото среди отпечатков. Только здесь у душ был шанс еще на земле постигнуть Бога и умереть, только этот «остров в океане» был достоин солнечных ветерков, потому что если этот ветерок послать на Землю, то души людские по прямому проводу попадают на миг в объятия Бога и это называется красивым словом «озарение», и нужно только не переборщить с миллионами искорок, чтобы не случился у них потом рак легких, то есть по-местному — ожог души. Ну, если и так — счастлив тот, кто прикоснулся к Бесконечности в теле, здесь в стратосфере уже не переживешь таких ощущений, здесь все измеримо, а эстетизация пространства есть личное бремя каждого космического существа.

«Чертов Азимов гнул свою линию. Ямамото слышал о таких, которые сохраняют вечную связь со своими странами или даже отдельными людьми, и все отпущенную им бесконечность просаживают здесь, в стратосфере. Ямамото ненавидел Азимова всеми силами своей полноты и всей разреженностью своей пустоты, всем набором своих случайностей, всей своей приобретенной опытом связностью и всеми взлелеянными остатками своей памяти, потому что сам был таким же. Счастье американца, что тот не искал товарищей по созависимостям. Иначе Ямамото уничтожил бы его и был бы отправлен в черную дыру на трансформацию лишних воспоминаний и прочего мусора последнего существования души. Память разрешалось иметь до первого убийства. Ангел, которого Ямамото поймал в самодельную ловушку и допросил с пристрастием, все рассказал ему об этом в первый год бесконечности. Ямамото отпустил ангела и понял, что нечистая сила ему ближе. Странно, но черти сюда не захаживали. Живя на земле, он считал, что именно они ведают земной музыкой, ан — нет! Они всего- то лишь были альтернативой в паре к ангелам, рефлективным зеркалом, пугалкой для бедных, знакомых лишь с бинарной логикой человеков, простейшей музыкой, спущенной с небес в незапамятные времена, когда Разум нужно было создавать весь и сразу, а строить все и сразу тогда не умели даже высшие Големы, претендующие на Творчество и Сотворчество с Пустотой и Случайностью. Случайность Ямамото видел один раз, и уже даже выбрал стать ее пазлом и летать без забот сквозь безвременье, но что-то внутри структуры сжалось, и на уровне ядра пульсация навстречу монстру погасла, и так он и не догнал птицу, и теперь не жалел об этом. Жалость осталась на Земле, она исчезла из жизни еще до любви и уж точно задолго до смерти...»

Кирилл потряс головой от прочитанного и бросил ответное письмо с коротким вопросом: откуда это у вас? Зайду, я — в Питере до вечера. Вечер уже вечерел.

«Из сети... Да пробили уже, молодежь какая-то, в списках не значится...», — получил он ответ уже в машине.

Вечер сложился. Вспоминали прошлое. Как точку отсчета тусовки и начала боевых действий со стороны невидимого фронта.

Как Игорь пришел к Аське в больницу.

Как просочился тихо, присел на кровать, наклонился и долго целовал ее. И как Гурия почувствовала, что соскучилась по нему, хотя это было лишнее чувство и не отвечало ее правилам ни в какую.

— Ну уж, — отозвался Кирилл, - вы, похоже, берете меня в свидетели своего счастья? Помните, что у меня поезд в ноль. Именная пригородная электричка, в бытность — «Красная стрела».

— Нет, ты не понимаешь, - перебила Ася, — это имеет отношение к тому, дурак, что мы все выжили, так вот - я смотрела на него, и мне хотелось, чтобы он просто был. - Ты здесь надолго? - потом он спросил это так, как сейчас уже не разговаривает, словно мы были вместе вечность и теперь должны от этой вечности скрываться. А я вас всех тогда терпеть не могла, уродов. — Гурия счастливо засмеялась.

— А сейчас терпишь?

— Сейчас ничего...

— А ты что будешь делать? Это уже ты спросила, прагматик, всегда им была, - вспомнил Игорь. - А я с перепугу ответил: женюсь на тебе — по расчету, что и сделал в соответствии с законом кармы, - подмигнул он ей и Кириллу, — выкраду — больную и беспомощную - и в сельской церкви обвенчаемся... Кажется, это я тоже сказал. Ужас, до чего доводит вмешательство в чужие дела. Бежать! Только бежать!

— Романтик хренов! - у Гурии, наконец, проклюнулись знакомые и ценимые ею в себе нотки холодного сарказма. - Я тогда кричала, помнишь?

— Ну, еще бы!

— Да, орала, как раненная: «Все покойнички ваши! Живых в могилу уложат! Догрелись, умники! Нашли клад в Интернете!»

— Я и сейчас так думаю, — заявила Гурия, кокетливо поведя бровью, — будто, я не понимаю, в чем фишка... Мы просто проскочили. Могло бы быть и хуже. И карьера у Кири только начала выправляться...

- Ну, это уже ближе к делу, Интернет не дремлет, — Кирилл сам плохо вспоминал этот период. Торонто аукалось ему около года, потом демоны придремали, и он уперся в работу меж Москвой и Питером. Суетно, но денежно. Все было неплохо, и за границу больше пока не тянуло. Пространственное развитие было и здесь. Ушедший губернатор был другом отца и устроил его неплохо и неглупо.

Хорошо, что вечер воспоминаний был закончен, что-то выпито... Странную литературщину, присланную из «серой области», они не обсуждали. Просто было ясно, что интересуются вопросом не только они.

- Троица наша сделала свои первые выводы о влиянии смертных на живущих и были они неутешительны, — прощаясь, подытожил Кирилл.

— Во-первых, Азимов, царство ему небесное, конечно, закодировал западную цивилизацию на много веков вперед, и от этой программы пока хрен знает как отстраиваться, — отозвался Игорь («как уходить тебе, так мысли текут, до этого — столбняк. И Гнома не дозваться. Деловые все»).

— А во-вторых, твой верный Желязны и прочее Братство неведомого Талисмана кусочно распаковали язык будущего и подсказали, что остатки распаковки остались на том свете, — заметил Кирилл. Он нечаянно высыпал из портфеля все, кроме ноутбука, закрепленного ремнем. — Насмехаются, стало быть, - продолжил он, собирая флешки, сигареты, визитки, табачные мешочки и старый компас, который он таскал с собой везде. Гурия ему помогала.

— Знаешь, Киря, молодежь в Интернете, сколько их неизвестно, но также спокойно перебирает эти темы и факты. А возможно, и выводы делает... В качестве игрушки от скуки или... Тут моя мысль останавливается и пугается. И вообще, в-четвертых, мальчики, влияния информационных конструктов трудно избежать и, если сказать, чур меня, они (конструкты) никуда не деваются, а издеваются с новой силой. Все, что ли, собрали?

- В-пятых, мы, друзья, разбудили своим интересом к смертям великих американ что-то большое, неповоротливое и тревожное и теперь сидим и ждем, откуда грохнет, - улыбнулся Игорь и обнял Гурию, как будто соскучился пока она собирала рассыпанные вещи. — В-шестых...

— Ну ты крут! Я буду переваривать это до поезда..., - перебил Кирилл и попрощался.

«Хорошо посидели, — подумал он, — может быть, и мне жениться? Правда, Агнец сидит, как святой, и Гном тоже. Что-то у нас тетки не задерживаются. Мертвечиной, видимо, от нас тянет...» Всю ночь ему снились из-под-норильские шаманы, они же экологи по совместительству. На место в вагоне СВ напротив него никто не сел. «Так и есть мертвяк, вот и товарищи не ищут...»

Гурии снилось прошлое, бездумное и безответственное, как детство, Игорь, склонившийся над ее кроватью, шея в корсете. Прохладный слой обиды у горла, теплый слой любви около глаз.

— Ругаешься — значит выздоравливаешь!

— Ничего я не выздоравливаю, — хлюпнула носом Гурия, - у меня еще шея...

— Раз кричишь — значит выздоравливаешь!

Пришел санитар.

— А-а, у вас гости, - ухмыльнулся он, — простите, — и выскользнул за дверь с грацией Фореста Гампа.

— Он не клеится к тебе? — спросил Игорь.

— Клеется, как и все...— с досадой сказала она. — Почему ты не спрашиваешь, согласна ли я? Совсем обнаглел? Думаешь, я напугана и теперь ты мне — поддержка и опора, и мать, и отец? Ты вообще никто. Понял?

— Во-первых, ты напугана. Во-вторых, понял, — он смеялся.

— Дурак! — пробормотала Гурия и поняла, что отвернуться ей мешает шейный воротник.

Он поцеловал ее и сказал:

— На пожарный случай у меня есть еще француженка!

— Убирайся! — прокричала Гурия. У нее внутри все смеялось и плакало одновременно. Он встал.

— Куда ты, урод? Ты даже ничего мне не принес!

— Труба зовет, красавица, кажется, я надеваю погоны...

— Что? Я никогда не выйду за военного! Никогда! Слышишь! Придурок!

Он притворил за собой дверь. Санитар со щербатым ртом ввалился в палату и скороговоркой произнес:

— Ну так выходите тогда за меня, Анастасия Михайловна! Там внизу родители ваши приехали, я в окно видел, вот и познакомимся, — он противно осклабился.

— Выйди отсюда, олух, на тебе все болтается от «А» до «Икс», это не нравится женщинам, понял?

«Про икс не догнал, — подумала Гурия, - а жаль». Она проснулась. Ей уже снился этот сон. «Папа, мне просто заменили рельсы, но я все тот же паровоз! Я выхожу замуж! - сказала она отцу». Он тогда глотнул из фляжки и погрустнел. И согласился. И обнял ее. И она теперь родила ему внука.

Игорь уже ушел. Она вспомнила, что блажила тогда: «Пусть меня заберут отсюда домой и возят на процедуры». С этой самой больницы она стала очень сильно зависеть от людей и обстоятельств. «Пора с этим кончать!» — сладко потянулась она.

— Мама, папа, я выздоровела и собираюсь домой, — заявила тогда Гурия кинувшейся к ней с порога матери. — Мама, ты в трауре? Папа? Вы чего? — Ей хватило своих неприятностей, и она ничего не хотела больше слышать, видеть и переживать. А теперь гадает на облаках вместе с двумя мужчинами, из которых обоих готова любить...И третьего, отца, самого главного из них... Она снова проваливалась в сон прошлого.

— Ничего, Асенька, умерла тетя Варя, она болела очень, ты не видела ее давно, мы с похорон, вот, привезли тебе фрукты и..., - мать осеклась, — ты не волнуйся только...— Она впервые видела мать постаревшей, поняла движение времени, и через пять месяцев от этого странного события они с Игорем поженились. Давно. Малыш спал, можно еще поваляться. Гурия закрыла глаза.

Воспоминания вернули день «семь». Почему мальчишки так его называют?

Отец тогда тоже пришел и был серым. Он просто стоял и ждал, пока мать закончит свою тираду.

— Мы заберем тебя в четверг, раньше нельзя, воротник нужно сделать здесь... и нога, в общем, мы решили...

— Я что, буду с воротником ходить? Я что, ненормальная, у меня сессия, и пересдачи, и вообще...

— Будешь ходить! — зло надавил на последнее слово отец. - Вы с матерью слишком много говорите лишнего, так что слухи на все Управление. Ты, Аська, так и не усвоила правила игры, а щяс самое время... Вот женщины!

— Давайте выпьем по глотку, что ли, за здоровье, - стал сам себя примерять он. Но его уже понесло... — А мужиков себе выбирать нужно, каких нужно, а не каких можно. Не то всю жизнь проходишь в тени дурацких идей. Если человек в 25 лет не в состоянии отсидеться в консульстве за счастливое будущее полгода, то у него не хватит терпежу на жену, детей и пост, на котором надо стоять смирно. Ты понимаешь, о чем я? Потом, у него может оказаться именитый папаша с амбициями за свое чадо, который скажет, что виновата баба.

— Заткнись, - заорала Гурия, - ты что на меня катишь? Я вообще не собираюсь за него замуж. Он просто приходил меня навестить. — Интересно, тогда, когда орала, знала уже, что они поженятся?

— Ах, теперь уже замуж, вот проститутки нынче девки, — у отца уже остывал пыл, а Гурия только начинала.

— Андрюша, - мямлила мама, - я ничего не понимаю, Андрюша, девочка больна...

— На голову она, что ли, больна? — рявкнул отец. - Когда он приходил?

— Сегодня... и у него отчим...и неименитый..., — отчеканила Ася. — И он не работал в посольстве. Из Канады выгнали Кирилла, а ко мне приходил Игорь. Мне плевать на них обоих и на тебя, ясно? Я не собираюсь замуж... и ненавижу, помимо вас, еще пять трупаков, из-за которых здесь оказалась, но все они - не местные, так что советую запросить Интерпол. Я, между прочим, тебе говорила. Чем ты слушал, генерал? Ты привык раскрывать заговоры. Так помоги мне. Мне только 20 лет, и я не знаю, какие дела тянутся за этой компанией с середины прошлого века. Я напишу роман про вашу разведку и кухонные разборки. Бестселлер.

Только обеспечь мне охрану... Выйди, мама, мне надо поговорить с отцом! - Примерно так она и кричала. Мама вылетела пулей. Гурии потом было стыдно, зачем обидела зря...

Шею больно кольнуло, словно сейчас она лежала в корсете. Она проснулась и вспоминала сквозь сон продолжение прошлого мира.

Отец тогда присел на край кровати. И положил ей руку на одеяло. Андрей Сергеевич любил свою дочь, Гурия знала, что она напоминала по характеру его самого в юности.

— Что-то я запутался в твоих мужиках, дочка, - примирительно сказал он.

Малыш завозился и Гурия полезла через кровать в детскую нишу. «Весь в деда и в меня», — подумала Гурия. Ребенок кривил ротик и ждал; заплакать или засмеяться. Гурия засмеялась. «На отца ты похож, манипулятор. Скоро начнешь искать в компьютере следы великой космической лажи. Иди уже кормиться. Нет сегодня твоей няни».

Фотография на стене (3)

2004 год

Первый в августе похоронил мать и в сентябре отдал сына в подготовительную группу. Неожиданно для себя он превратил неудобную и далекую от центра квартирку матери в свой рабочий кабинет, отдушину, вотчину, чил-аут. Все близкие и понимающие уходили и оставляли его, Первого, с этим жить. Японцы плодили свое культурное влияние на город, страну, людей. Они устроили экспансию. Первый ненавидел японцев, но без Второго он, как пить дать, проиграет навязанную ему войну. Марина не смогла бы этого понять, она расстраивалась и за русских, и за японцев, он любил ее и многое не рассказывал. Сын болел и слушал его воспоминания о битвах, в которых папа словно бы участвовал и погиб, осталась тень. Мальчик болел и, повзрослев рано, как все болезненные дети не знал, куда ему в этой жизни идти, если папа ушел в далекую битву и там ему больно и плохо. А бабушка просто взяла и умерла. А Мальчику так нравилось приезжать к ней и рассматривать портреты и диковинные вещички на стеллаже, как в музее. В этом мире все было так зыбко, только у мамы глаза оставались в пол-лица, как в его детстве, но в них уже нет веселых искр, а только забота. Вот море — это да. Море было больше, чем все вместе: мама, папа и учительница английского, и бабушка, и город. Группа подготовишек в пять с половиной лет Мальчику не понравилась. Узел галстука мешал и воротничок натер шею. Девочка, с которой он был посажен за один столик, который почему-то назвали партой, сказала ему снисходительно: «Подружимся, тихоня!» Он не был тихоней и не хотел дружить. «Посмотрим!» — сказал он как взрослый. Девчонка надулась. «Ты очень волнуешься за японцев, папа, — сказал как-то Первому его засыпающий Мальчик, - это неправильно, ты совсем не волнуешься за мою ногу».