Донос мертвеца

Вернувшись, воевода опять расплылся в улыбке:

— Ну, а ты-то, Семен Прокофьевич, надеюсь, не откажешь у меня хлеб-соль принять, в баньку сходить, на перинке поспать? Служба ратная тяжела, ох тяжела! Так почему бы иногда и не отдохнуть от нее в постели мяконькой?

— Польщен буду, Евстафий Петрович, — кивнул опричник.

— Ну так пойдем, откушаешь. У меня как раз и сотники наши собрались, и люди торговые…

Войдя в трапезную, Зализа обнаружил, что на столе стоят блюда с пирогами. Это означало, что обед еще только начинается, впереди будут еще мясные блюда, рыба и птица, потом супы… После трех дней непрерывной скачки по рождественскому морозу такое такое угощение могло означать для опричника только одно: что он разомлеет и заснет прямо здесь, не дожидаясь никаких бань. Хорошо хоть, на боярском пиру такое поведение гостя считается не позорным, а наоборот — почетным и уважительным.

— А теперь, гость дорогой Семен Прокофьевич, — громогласно объявил воевода, отрезая от пышного каравая большой ломоть и щедро посыпая его из солонки, — прими хлеб-соль в моем доме…

Когда Прослав въехал во двор деревянной русской крепости, кнехты уже успели зарезать двух свиней и пытались опалить их факелами, зачерпывая промежду делом расписным ковшом прямо из бочки ярко-красное вино. Факелы упрямо не желали гореть, гасли, чадили прогорклым дымом. К тому же, движения воинов стали уже настолько неуверенными, что они постоянно тыкали факелами в шкуры, наставив несчастным животным, пусть и мертвым, множество ожогов.

Серв выпряг Храпку, завел ее в конюшню, поставил в свободное стойло и приволок несколько охапок сена. Кобылка, заскучав по этакой еде, принялась с охоткой, а хозяин тем временем налил ей воды. Потом, пройдя по рядам, задал корма и остальным лошадям — про них все в доме явно позабыли. Как, кстати и про него — ни про обед, ни про ужин сегодня никто речи не заводил.

Прослав, притворив за собой ворота, вышел во двор. Остановился, наблюдая за поведением воинов и быстро понял, что от них никакой еды в ближайшее время не дождешься. Он поднялся на невысокую приступку возле дома, заглянул в распахнутую дверь. Осторожно просочился внутрь, старательно принюхиваясь: должен же хоть кто-то готовить ужин? Однако столь желанного запаха ниоткуда не доносилось. Зато в ближайшей комнате, вытянувшись во весь рост и замотавшись в шелка, спали четыре кнехта, аккуратно составив бок о бок гребенчатые шлемы.

Серв остановился, огляделся по сторонам. Вроде, все спокойно, никто не видит. Тогда он осторожно, по стеночке, пробрался внутрь и взял из стопки у стены два тюка: синий и красный. Также осторожно выбрался обратно, кое-как прикрыл тюки тулупом и торопливо затрусил к своим саням. Латники продолжали ковыряться со своей свиньей, не оглядываясь по сторонам, а потому он без особой опаски уложил украденное на днище саней, позади ранее запрятанных тюков, присыпал сеном, старательно разворошил.

От баба-то обрадуется! Шелка, настоящие! Жене он позволит отмотать столько, сколько захочет, а остальное, конечно же, продаст. Два тюка шелка! Да за эту ткань лошадь купить можно!

Последняя мысль окончательно сразила серва и он, воровато оглядываясь, побежал прихватить еще пару тюков. Шелк на этот раз попался только белый, разматывать спящих воинов он не решился, а потому вместо второго рулона прихватил ворсистый аксамит. Теперь дно саней оказалось плотно выстелено драгоценными тканями. Жалея дорогую добычу, Прослав скинул с себя тулуп, укрыл нажитое, засыпал сеном погуще.

«Все, больше ничего не брать! — мысленно решил он. — Класть некуда, да и Храпка не уволочет».

Поэтому он решительно миновал комнату с тканями, заглянул в соседнюю. Там несколько кнехтов разворашивали сундуки, и он предпочел двинуться дальше, споткнулся обо что-то тяжелое, наклонился и обнаружил холщевый мешочек с гвоздями, острые концы которых и продолговатые ребра рельефно проступали наружу. Ну разве хоть один хозяин сможет отказаться от такого подарка? Гвозди перекочевали в сани, а Прослав, уже начиная испытывать нечто вроде сладковатого азарта, снова ступил в дом. После осторожного поиска, стараясь держаться подальше от злобно перекрикивающихся воинов, серв наткнулся на мохнатую шубу, пришедшуюся как нельзя более кстати и немедленно накинул ее на плечи. На этом тихая охота остановилась — сгустившиеся на улице сумерки, сделали обнаружение чего бы то ни было совершенно невозможным.

Прослав выбрался во двор. Компания кнехтов благополучно спала вокруг догорающего костра и свиных туш, оглашая ночь оглушительным храпом. Серв вспомнил про голод, подошел ближе, осторожно вынул меч из руки одного воина, с привычной сноровкой оттяпал задние окорока одной туши, переволок к саням: это не в счет, это не груз, это еда. Она кончится, и Храпке станет легче. Потом Прослав подкинул на угли несколько разбросанных по всему двору поленьев, располосовал свинье спину, вырезал длинную полосу мякоти вдоль хребтины и принялся неторопливо обжаривать над огнем. В пламя западали жирные капли, оно откликнулось громким треском. Кнехты зашевелились, зачавкали во сне, но глаза ни один так и не открыл.

Когда вырезка дошла, раб кавалера Хангана уселся пред огнем по-турецки скрестив ноги и не торопясь полностью сожрал лакомство, обычно недоступное никому из крестьян — его или забирал начетник, либо сами хозяева предпочитали продавать на рынке, оставляя себе что подешевле. Запил все это серв двумя ковшами вяжущего язык вина из наполовину опустевшей бочки, отошел к саням, с головой завернулся в шубу и крепко заснул.

Утром пятеро из семи упившихся вина кнехтов не проснулись, а двое выживших здорово обморозили себе конечности. Прослав, затаившись под шубой, все ждал того момента, когда его выволокут на мороз, обвинят в том, что он не укрыл, не согрел, не оттащил в тепло перепившихся воинов — но на него никто опять не обратил внимания. Спит и спит обозный серв — скотинка безмозглая, толку с него никакого.

Правда, с голодухи кнехты довольно быстро разделали свиней до косточек и допили вино, но Прослав, поглаживающий еще полный после ужина животик, особо не огорчился. Он знал, что в ближайшие пять-шесть дней голод ему в любом случае не грозит.

После полудня к свинарнику пришли кнехты и закололи всех пятерых еще остававшихся там свиней. Прослав, не дожидаясь, пока его поставят к делу, выбрался из саней и ушел в конюшню, опять принеся лошадям воды и накидав сена. Потом с видом занятого нужным делом человека подошел к сдирающим с мясных туш шкуры воинам:

— Отрежьте чего-нибудь, господа латники. Со вчерашнего дня не ел.

Один из кнехтов молча отполосовал от ляжки широкий шмат, кинул обознику — и серв тут же отправился к костру.

Весь день его постоянно тянуло войти в дом и еще раз взглянуть — а вдруг встретится что-нибудь еще? И одновременно он боялся этого — сани и так нагружены с избытком. Еще немного — и кобыла вообще не сдвинет их, особенно вместе с привязанной к толстой доске бомбардой и двумя десятками еще нерасстрелянных ядер.

На третье утро кнехты начали выводить из конюшни коней, впрягать их в разбросанные по двору телеги и сани. Одновременно другие воины начали выносить из дома разное добро и загружать повозки. Ткани, посуда, мех, одежда, скобяной товар — воины отряда пытались забрать с собой все. Увы, рухляди оказалось намного больше, чем места, и часть не поместившихся вещей бросили прямо на землю.

Возничими на новые повозки обоза посадили раненых в ноги, но способных кое-как хромать кнехтов, и тронулись в путь. Выезжая один за другим из ворот и поворачивая к реке. Когда сани Прослава выехали на лед, позади послышался громкий треск. Серв оглянулся, и обнаружил что над крышей брошенного дома скачут огромные языки пламени.

Отряд двинулся дальше, за день миновав две явно брошенные деревеньки, а незадолго до вечера остановился перед еще одной крепостью, весьма похожей на предыдущую. Перед ней тоже стоял причал, а на берегу, на трех деревянных козлах, отдыхала громадная ладья, закинувшая мачту куда-то и вовсе на невероятную высоту. Ливонский отряд встал на ночь лагерем прямо перед ней, прикрывшись от ветра крутобоким бортом, а с утра начал осаду. Теперь барон фон Регенбох успел приобрести весьма полезный опыт, а потому сразу приказал бомбардирам ломать угол крепости, а первую полусотню отправил в лес за тараном.

Все получилось с легкостью необыкновенной. Весь первый день ядра крошили угловую вязку, а утром второго дня первая полусотня пятью сильными ударами разворотила там проход чуть не в три шага шириной, сами потеряв от непрерывно летящих стрел всего троих раненых в ноги и одного убитого.

На этот раз из-за стен дома довольно долго доносились крики и лязганье оружия, которые в конце концов сменились только одними криками — женскими. Вскоре отворились ворота, пятеро рыцарей вошли внутрь. Следом потянулся и обоз. Более привычные к войне возничие, тут же бросая свои места, побежали в дом. Прослав, не удержавшись, потянулся следом.

В этой крепости его удивило обилие крови. Казалось, кто-то готовился к приходу Антихриста, а потому заранее помыл липковатой бурой жидкостью все полы и немного покрасил стены. Кое-где валялись тела кнехтов, но куда больше — русичей. Прочные ливонские мечи поразбивали им головы, вспороли животы, кое-кому поотрубали руки, а некоторым и ноги.

Прослав попытался представить себя на их месте: сидишь дома с женой и дочерью, хлебаешь щи — и тут вдруг вламывается огромная толпа закованных в кирасы и размахивающих мечами… А чего это у русского так щека выпирает?

Серв склонился над мертвецов, запустил пальцы ему в рот… Так и есть! Золотой! Прослав тут же запихнул добычу за щеку уже себе и пошел по крепости дальше, внимательно вглядываясь в мертвые тела, а то и просто щупая еще не успевшие остыть щеки. Вторая монета нашлась почти тут же — у одного из погибших кнехтов. Правда, серебряная. Прослав двинулся по крепости, заглядывая в комнаты и тут же нашаривая взглядом мертвые тела. Теперь его больше не смущали рубленые раны и раскиданные по полу кишки. Он знал, ради чего вошел в дом и чего ему хочется.

В какой-то из комнат он наткнулся на голую женщину — расставленные в стороны ноги, черное кудрявое пятно внизу живота, белесая лужица под ним, слегка расползшиеся в стороны груди с розовыми сосками. Разумеется, в первую очередь он посмотрел на щеки — пухлые, обильно выбеленные и снова зарумяненые поверх белил. Он сделал шаг вперед, собираясь проверить рот, но тут же остановился, поняв, что найденное тело шмыгает носом, а из глаз потихоньку вытекают слезы, оставляя от уголков глаз к ушам извилистые дорожки.

— Хочешь побаловаться, серв? — предложил один из сидящих поодаль воинов, и все они дружно рассмеялись.

Но Прослав просто брезгливо отмахнулся и пошел дальше — по сравнению с охватившим его азартом греховная похоть казалась грязной и скучной.

И он нашел-таки еще несколько монет! Они оказались у прибитого пикой к стене дородного бородатого мужика в алом суконном дублете. Правда, не за щекой, а за поясом — но ведь Прослав все равно смог учуять их и найти!

Больше мертвых в доме не имелось, и серв заскучал. Теперь ему нетерпелось двинуться дальше, разгромить еще одну крепость, а потом, крадучись, войти внутрь и двинутся от мертвеца к мертвецу, задавая каждому безмолвный вопрос: а куда ты спрятал свою золотую монету? Она уже моя…

Прослав пошел на двор, выпряг свою Храпку и завел ее в местную конюшню, задал сена, налил воды, а потом, не долго думая, зарылся в накиданную тут же кипу сена и закрыл глаза. После того, как всего за пару часов он смог добыть больше золота, чем зарабатывал за год — ему не хотелось даже есть.

Кованая рать широкой рысью вылетела из-за излучины и, перейдя на шаг, приблизилась к пожарищу. Множество толстых балок еще продолжало тлеть, выпуская к небу тонкие дымные струйки, от земли шел ясно ощутимый жар. Однако, не смотря на это, в пропекшейся земле ковырялось несколько мужчин.

— Ты ли это, Илья Анисимович? — подъехал ближе опричник и спрыгнул с коня.

— Здрав будь, Семен Прокофьевич, — кивнул, тяжело дыша, купец.

— Откуда смага пришла?

— Ливонцы запустили, Семен Прокофьевич, — ответил Баженов, — От Яма по реке пришли.

Он снова вернулся к работе, вместе с другими мужиками разрыхляя топором землю, а потом выгребая ее наружу.

— Что вы там роете? — не сдержал любопытства Зализа.

— Матрена… — не переставая рыть, ответил купец. — В схрон я ее посадил. Побоялся на прорыв сквозь ливонцев тащить, да еще в лесу с нею бегать. Здесь оставил. Кто же знал, что жечь-то станут?!

— Здесь, Илья Анисимович, — крикнул один из мужиков и все ринулись к нему. В несколько мгновений раскидали землю, приподняли толстые доски.

— Марьяна! Марьяна, цела?

В ответ из темной могилы послышался жалобный скулеж.

— Марьяна, — лег на край ямы Баженов. — Марьяна, руку дай!

Он поднатужился, вставая сперва на четвереньки, а потом и вовсе выпрямляясь, вытянул женщину наверх и тут же крепко обнял:

— Слава Богу! Спас, уберег.

— Не нужно ли чего, Илья Анисимович? — спросил опричник.

— Ничего, Семен Прокофьевич, — оторвался от своей благоверной купец, и Зализа увидел светящееся в его глазах счастье. — Все хорошо. Жена цела, казна цела, ладья цела. А дом… Что дом? Дня за три новый поставим…

Тут Баженов запнулся, начиная понимать, что сболтнул лишнее, и торопливо добавил:

— Товара вот только сгорело много, пограбили сильно…

Он снова запнулся, глядя на улыбающегося Зализу.

— Да перестань, Илья Анисимович, ни к чему это. Не солидно. По государеву уложению, коли от набега дом сгорел, от всякого тягла и выплат на три года освобождение идет. Дом сгорел, я вижу. Так что, стройся с чистой совестью, Илья Анисимович, на три года тебе отдушина станется.

Зализа не видел для себя ничего страшного, если отписать в Москву правду о причиненном ливонскими ордынцами разорении. Как-никак, а главный их отряд он уже разгромил, обложение с Гдова снял. Выгнал чужаков за пределы русские. А войны без разора не бывает, тут скрывать нечего.

— Спасибо, Семен Прокофьевич, — поклонился купец.

— Не меня, государя благодари, — покачал головой опричник. — Ливонцы давно ушли?

— Вчерась. Дом токмо сильно горел, не подойти было.

— Это хорошо, — кивнул Зализа. — Стало быть, завтра нагоним.

Эта русская крепость полыхнула так же быстро и легко, как и предыдущая. Отряд, ведя за собой обоз, ставший теперь длиннее чуть не вдвое, тронулся дальше вниз по течению. Кнехты шли неровной колонной, пятеро рыцарей с поднятыми забралами двигались рядом. Впереди показалась очередная деревенька — на этот раз окруженная частоколом. Просто частоколом, и ничем более.

— Два выстрела из бомбарды, — негромко произнес де Тельвин, — и в этом заборе образуется дыра, в которую можно будет въехать верхом или войти колонной.

— Здесь нет причала, — качнул головой фон Регенбох и осторожно потрогал пышные заиндевевшие усы. — Сын Кетлера отдал приказ громить селения, перед которыми на реке стоят причалы для крупных судов. И мы, брат, обязаны следовать этому приказу.

— Мы разнесем эту деревеньку за два часа!

— Дорогой брат, — окликнул де Тельвина барон фон Гольц. — Я разделяю вашу ненависть к язычникам, но что нам брать в этом нищем селении? Лучше потратить два дня на взятие еще одной деревянной крепости, нежели потерять день на разорение этого мышиного гнезда.

— Я одного не понимаю, — встрял в разговор брат де Кановар. — Откуда здесь появилось столько неизвестных ранее крепостей?

— Больше не останется, — рассмеялся де Тельвин. — Думаю, сын Келера послал нас сюда именно потому, что здесь развелось слишком много русских. Этак наше море снова начнут называть Варяжским.

— Смотрите, господа, крепость, — указал вперед де Шербрек. — Их и вправду появилось здесь слишком много.

Возвышаясь над причалом, перед высокими рубленными стенами зимовали, укутавшись снегом, две ладьи. Над крышей селения, вырываясь из четырех труб, тянулся к небу сизый ленивый дымок, изнутри слышалось голодное блеянье. Кнехты остановились, оглядывая с безопасного расстояния будущую добычу. Кое-кто полез на корабли, надеясь отыскать в трюмах или надстройке хоть что-нибудь ценное, забытое хозяевами при постановке на зиму.

К месту лагеря постепенно стягивался длиннющий военный обоз.

— Отложим на утро? — поинтересовался де Кановар. — Или начнем прямо сейчас? Солнце еще высоко.

— Простите господа, вы слышите этот странный гул? — закрутил головой фон Гольц. — Или мне мерещится?

Из-за раны барон не имел на себе никаких доспехов, кроме кирасы. Вместо шлема его голову укрывал лишь стеганный подшлемник, а потому и слышал он намного лучше остальных. Однако вскоре нарастающий гул, словно откуда-то с гор накатывалась на равнинную реку каменная лавина, стал различим и для остальных крестоносцев.

— Конница! — первым догадался де Шербрек. — Сюда идет тяжелая конница.

— Боевой порядок! — фон Регенбох повернул коня к кнехтам и громко закричал, указывая рукой место для построения: — Становись поперек реки! В четыре шеренги! Пикинеры вперед! Обоз дальше отводите!

Прошедшие за предыдущие кампании неплохую дрессуру латники быстро перегородили Лугу ощетинившейся копьями живой стеной, левый фланг которой упирался в причал. На правый фланг встали сами рыцари, надежно прикрывая пеший строй своей одетой в сталь мощью.

Гул нарастал. Из-за заросшего темным ельником обрыва показался темный поток. Он мчался вперед, заполняя собой все русло реки, временами выхлестываясь из берегов, временами сужаясь к середине Луги. Над матово-коричневой массой сверкали широкие наконечники поднятых остриями вверх рогатин — словно серебряное облачко сгустилось над головами русской рати. Или возник один, общий на всех нимб.

Поток, увидев возникшую на его пути платину, стал замедлять ход, растягиваться в ширину, пока, наконец, не остановился в трех сотнях шагов от ливонского отряда.

— У них всего две сотни всадников, — с облегчением вздохнул фон Регенбох. — А у нас большинство кнехтов с пиками. Если не испугаются, сможем отбиться…

Будь у него в строю швейцарская или испанская пехота или, хотя бы, немецкие ландскнехты, голос крестоносца звучал бы куда более уверенно. Эти прославленные храбрые воины не раз громили на полях Европы даже более многочисленную рыцарскую конницу. Но сейчас на Луге стояли всего лишь поднятые в поход по призыву господина сервы, одетые в кирасы, получившие мечи и пики, а так же несколько основных уроков по их использованию. А потому, после короткого колебания, фон Регенбох повернул голову к барону фон Гольцу:

— Брат, поезжайте к русским и скажите, что мы не желаем напрасного кровопролития. Если они дадут слово не нападать на нас, мы просто спустимся до устья реки и по льду вдоль побережья уйдем в земли Ордена.

— Как вы можете, барон?! — возмутился де Тельвин. — Вы что, желаете договариваться с язычниками?

— Мы выполнили приказ, брат, — ответил барон, провожая взглядом тронувшегося вперед раненого рыцаря, — а потому можем возвращаться назад.

Тут фон Регенбох немного покривил душой. Сын Кетлера приказывал разорить все поселения, имеющие большие причалы, годные для погрузки кораблей, а они разорили только два. Но, тем не менее, цель похода достигнута — пусть даже частично. Русские трусливы, опасаясь новых нападений они сами разбегутся отсюда и перестанут досаждать Ганзе своею безнадзорной торговлей. Он взял добычу, он захватил и разорил две крепости. Теперь главное уйти — с честью и обозом.

— Господин де Тельвин, — повернул он голову к излишне эмоциональному крестоносцу. — Скачите к обозу и выведите в строй всех раненых в ноги. Им здесь ходить никуда не потребуется, им будет нужно стоять.

Фон Гольц оторвал свой взгляд от русского отряда и поскакал назад.

— Русский воевода сказал, брат, — вернулся на свое место крестоносец, — что если мы немедленно сдадимся, он закует нас в кандалы и отправит в Разбойный приказ. А если нет — повесит прямо здесь.

— Они что, не понимают, что при атаке на правильный строй пикинеров, я перебью у них половину конницы? — удивился рыцарь.

— Скорее всего, не понимают, — усмехнулся фон Гольц. — Ты хоть раз видел пешего языческого пикинера?

Русская конница пришла в движение. Но всадники не кинулись в атаку, а начали как-то странно, хаотично перемещаться на одном месте.

— Я выгнал из обоза всех бездельников, — подъехал к отряду крестоносцев де Тельвин и положил руку на удерживающий копье крюк кирасы. — Что русские? Они нас пропускают?

— Могу вас обрадовать, брат, они желают заковать нас в кандалы и повесить на березах, — любезно сообщил де Шербрек.

— Язычники совсем одичали в своих лесах, — возмутился крестоносец. — Мы же дворяне!

— Предпочитаете клен, брат мой? — саркастически поинтересовался де Шербрек.

— Почему они не атакуют? — нетерпеливо спросил фон Регенбох. — Не могу же я бросать на них пеших кнехтов?!

Из-за кованой рати показались груженые кипой сена сани с двумя сидящими на них сервами, выехали на разделяющую войска снежную полосу.