Земля мертвых

Патрульный закрыл дверцу, направился в сторону палатки, но перед Росиным остановился:

— Скажите, а правда, что из пистолета ваши доспехи пробить нельзя?

— Смотря из какого, — пожал плечами Костя. — Если из «Стечкина», то метров с пяти или десяти пробьет. А если из «Макарова», то вряд ли.

— Не может быть!

— Ну, тут еще от пули, конечно, зависит, — усмехнулся мастер. — Но если все стандартное, то в доспешного ратника палить бесполезно. Только в голову. И то, когда воин без шлема.

— Это что, он прочнее бронежилета, что ли?

— Тут вопрос другой, — покачал головой Росин. — Тут все от мастера зависит. Кто-то так выкует, что доспех и стрелу выдержит, и болт арбалетный, а кто-то из мягкого железа свяжет — так такую броньку и ножом можно проткнуть. Это тебе не бронежилеты, которые робот на станке согласно ГОСТу шлепает. У робота ведь ни лени, ни совести. Он не для человека, он по программе работает.

— Ну, положим, пулю от «Макарова» жилет останавливает, — выступил на защиту своих спецсредств патрульный.

— Да неужели? — не удержался от подколки Костя.

— Запросто.

— Ну сними, поставь его на капот, — предложил мастер. — Проверим.

— Как?

— Сейчас, я Юлю позову.

Бывшая спортсменка уже переоделась в длинный полотняный сарафан, отделанный внизу сине-красной вышивкой. Правда голова у нее, вопреки обычаю, оставалась непокрытой, а талию стягивал широкий ремень с обычными для участников фестиваля ножом и кожаным мешочком. На перевязи через плечо висел колчан.

— Юля, в жилет попадешь? — подошел к ней Росин и указал в сторону «УАЗика», на капоте которого стояла современная броня.

Девушка натянула на правую руку толстую перчатку из лосиной кожи, подняла лук, достала из колчана стрелу.

— Тут ведь всего полсотни метров, мастер, — кротко предупредила она.

Лук у спортсменки был отнюдь не кленовый или ясеневый, о которых так любят повествовать в мифах и сагах, а охотничий, из весьма недешевого углепластика. Юля с ним на равных с ливонцами тягалась — а поклонники рыцарского ордена пользовались не только самодельными арбалетами, но и самыми обычными, из магазина, тоже углепластиковыми. Причем и наконечник на стреле был совсем не свинцовый, а из хорошо закаленной стали.

— Ну что, попробуем? — окликнул милиционера Костя.

— Давай!

Тетива тренькнула. Бронежилет чуть дернулся, немного подумал и упал. Постовой подхватил его, поднял перед собой:

— От, блин… Ну, сержант мне завтра навставляет…

— Скажешь, бандитская пуля.

— Ага, навылет прошла. А я пригнулся. Жвачка есть? Хоть залепить ее, что-ли.

— Сейчас, найдем.

В клубе Черного Шатуна жвачных животных не изображал никто, но на фестивале всегда хватало посторонних, и пластинку-другую этой отравы Росин надеялся найти без особого труда.

На берегу, у самой воды дружинники развели небольшой костер. Костя увидел там девушку в алом платье, о которой так и не успел ничего узнать, направился к огню, но со стороны выезда на шоссе опять послышался гул автомобильного двигателя — на поляну выезжал коротконосый темно-синий «Додж». Росин вздохнул и направился навстречу.

— Привет, — из-за руля выпрыгнул детина ростом с Юру Симоненко, коротко стриженный, с медленно двигающейся квадратной нижней челюстью. Коричневый в крупную клетку пиджак только чудом не расползался на нем по швам, а маленький узелок галстука врезался в короткую шею. — Чего это вы тут делаете?

— Фестиваль военного искусства двенадцатого века в честь семисотлетия канонизации святого князя Александра, — выпалил Росин, желая увидеть, как переварит детина всю эту информацию.

— Оп-па! — удивился парень. — Это который Невский, что ли? А почему я не знаю?

— А кто вы такой? — в свою очередь поинтересовался Костя. То, что громила опознал в святом князе Александра Невского несколько подняло его интеллектуальный рейтинг в глазах мастера.

— Из мэрии я, из комитета по благоустройству, — гость полез во внутренний карман пиджака, достал визитку и протянул Росину. — Приехал домой, на дачу, а тут прямо под окнами прямо битва идет. Вон мой дом, отсюда видно.

Он указал в сторону здания из красного кирпича, выглядывающего над кронами деревьев метрах в трехстах за вигвамами.

— В самой Келыме живу. Здесь родился, здесь и останусь, никуда не поеду.

— А разве Келыма не там? — махнул Костя рукой в сторону шоссе.

— Нет, там только станция. А сама деревня здесь. — Детина еще немного подвигал челюстью и добавил: — Деревня наша, говорят в летописях еще в пятнадцатом веке упомянута. Кельмимаа, Земля Мертвых. Странное название для селения, правда?

— Ну почему странное? Сожгли ее, может, когда-то, никого в живых не оставили. Или мор какой прошел, и стала деревня мертвой. Люди потом вернулись, а название осталось. Да, кстати, а жвачки у вас нет?

— Вроде, «Дирол» тут оставался, — он захлопал себя по карманам. — Вот, нашел. Прямо полпачки осталось.

— Спасибо, — Костя заграбастал жвачку в левую руку, а правую протянул гостю. — Извините, забыл представиться: Костя Росин, председатель исторического клуба «Черный Шатун». А заодно и верховный мастер на этом фестивале.

— Никита Хомяк, — пожал руку детина и вздохнул: — Хорошее было имя. Жаль, эта мымра из Австралии испоганила.

— Пошли, — Росин позвал гостя за собой в палатку.

— Знакомьтесь, это Никита Хомяк из питерской мэрии. — Мастер перекинул пачку «Дирола» пострадавшему милиционеру и указал Никите на сверкающего начищенными пластинами ратника: — А это Миша Немеровский, мой десятник.

— Вот это здорово! — бахтерец привел Хомяка в восторг. — Давайте я хоть телевидение приглашу? Такое зрелище пропадает!

— Завтра после полудня приедут, — кивнул Росин. — Высадку шведов снимать.

— Может, еду организовать?

— У моего джипа полевая кухня стоит, — тукнул пальцем на стену палатки Миша.

— Ночлег могу устроить…

— Ты чего, издеваешься, Никита? — не выдержал Немеровский. — Мы же военным лагерем стоим! У нас не просто все есть, нас еще и не выкуришь отсюда без долгой драки. Вон, Лехе уже бронежилет прострелили.

— Ну давайте, хоть чего-нибудь сделаю? Не могу же я так просто сесть и уехать! Прямо вижу, делом нужным занимаетесь. Как представитель мэрии хочу поддержать.

— В ополчение записывайся, — предложил Миша. — Мы тут завтра шведов бить собираемся. Тебе бы кирасу поверх ватника, да алебарду в руки — и татары не пройдут!

— А у вас алебарды есть? — мгновенно загорелся Хомяк.

— У меня в машине палица лежит, — задумчиво вспомнил Немеровский. Не по руке оказалась. Могу дать. Да и продать могу, не по руке она. Щитов, правда, лишних нет. Слушай, а может, у тебя дома топорик есть? Топорище здесь вытешем. И переодеть тебя надо попроще, а то шведы не поймут… Ну что, мастер, берем ополченца?

— Почему не взять? — пожал плечами Росин. — Ополченцы нам нужны.

— Слушай, Никита, а магазин у вас в деревне есть? — вспомнил Немеровский.

— Есть, конечно.

— Не подбросишь? А то я уже принял… Я тут пол ящика водки ливонцам проспорил. Отдать отдал, а самим теперь не хватает. И соль еще купить надо, совсем про нее забыл.

— Ты чего, дрался утром? — не понял Росин.

— А чего делать оставалось, мастер? — развел руками Миша. — Вас нет, я один, они приехали. Ну, и вызвал магистра на поединок.

— Сколько хоть продержался, вояка? — вздохнул Росин.

— Минут пять, не меньше.

— Ладно, завтра сочтемся, — махнул рукой мастер. — Авось, получится их на шлюпки посадить.

Костя Немеровскому не поверил ни на йоту. Что бы рубиться в полном доспехе целых пять минут и не свалиться от усталости, нужно быть Карлом Великим,[17] а не прогуливающим тренировки бизнесменом.

— Так что, поехали? — Никите Хомяку не терпелось переодеться и получить в руки настоящее оружие. Наверняка вечером вылезет на круг драться!

— Поехали, мастер, — предложил Немеровский. — Может, и ты чего нужное в магазине увидишь.

Деревенька Келыма целиком и полностью располагалась на верхушке небольшого продолговатого холма, одной стороной упирающимся в Неву, а другой — в кировское шоссе. По другую сторону шоссе продолжения поселка не имелось — нам начиналась низина, поблескивающая водой сквозь низкую траву. Получалось, за пятьсот лет селению так и не удалось вырасти из размера одной стометровой улицы, упирающейся в большой треугольный навигационный щит. По сторонам от узкой шоссейной дорожки стояло семь домов: два высоких, из красного кирпича, три обычных, но тоже кирпичных, один из сверкающих белизной цилиндрованных бревен, и один старый, темный, чуть покосившийся и изрядно заросший мхом. Рядом со своими соседями он казался неухоженной собачьей будкой с игрушечной телевизионной антенной на крыше и подсвеченными лампой от фонарика пыльными декоративными окнами.

— Видели? — притормаживая рядом с небольшим торговым павильоном, Хомяк кивнул в сторону развалюхи. — Мужик миллионер, между прочим. Я его хорошо знаю, строительством занимается. Спрашиваю, не стыдно ли жить в таком убожестве, а он говорит — что вот-вот новый дом отстроит. Просто сейчас, в данный момент, некогда. И так уже четыре года.

— Это бывает, — согласился Немеровский, выходя из машины и направляясь к павильону. — У меня соседка такая же.

Миша дождался, пока Никита Хомяк и Костя Росин выберутся на улицу и толкнул дверь.

При виде ратника в островерхом теле, в бахтерце с золочеными пластинами и мечом на поясе, дородная девица лет двадцати в синем халате застыла, словно оглянувшаяся на Содом жена Лота. Глаза ее широко распахнулись, а челюсть начала медленно опускаться вниз.

— «Синопскую» будем брать, мастер? — оглянулся Немеровский. — Или «Пшеничную»?

— Соль, главное, не забудь, — безразлично пожал плечами Росин. — Соль у вас есть, девушка?

Продавщица медленно покачала головой из стороны в сторону.

— Да вон же, на полке стоит, Рая! — возмутился Никита. — Рая, ты чего?

— И водка на полке есть, — на всякий случай предупредил Немеровский. — Я видел.

— А… А вы кто? — ухитрилась спросить девушка не закрывая рта.

— Рая, ты чего, меня не узнаешь? — удивился Хомяк. — Это я, Никита, из пятого дома.

— Никита…

— Мы из Ленфильма, — произнес Росин волшебную фразу. — Мы тут кино снимаем.

— Ах кино… — мир, перевернувшийся в сознании продавщицы, начал медленно возвращаться в нормальное положение. — Понятно, кино…

Она наконец-то закрыла рот и оглянулась на полки.

— А соль у меня есть, мелкая, крупная и йодированная.

— Йодированной, — решил Немеровский. — Наверное, давайте сразу ящик. И водки «Синопской» ящик.

— На меня запиши, Рая, — подал голос Хомяк. — Как обычно.

— Тогда два ящика, — обрадовался Миша. — А я за второй заплачу.

— Оба запиши, Рая.

— Тогда я…

— Стоп! — оборвал их состязание мастер. — Двух ящиков хватит за глаза и за уши. Нам еще шведов завтра бить, не забывайте. Два ящика водки и ящик соли. Все.

«Додж» Хомяка был перегорожен на два отсека, и если спереди помимо водительского и пассажирского сидения имелся самый настоящий раскладной полутораспальный диван, то сзади — обширный грузовой отсек. Три ящика просто потерялись в его утробе — Никита деловито захлопнул дверь и указал на дом напротив павильона:

— Это мой.

Внутри двухэтажный кирпичный особняк выглядел отнюдь не так роскошно: голые оштукатуренные стены, груды досок, сложенные на полу обширного холла, лестница без перил и циркулярная пила под ней.

— Сам, что ли строишь? — понятливо огляделся Немеровский.

— Нет, кладку я заказывал, — покачал головой детина, отпуская узел галстука. — Ну, а уж пол настелить или перила поставить и сам смогу. Что я, прямо безрукий что ли?

— Это отлично, — поднял палец Миша. — Значит, у тебя наверняка есть рабочая роба. Брезентовые штаны, там, и ватник. И сапоги кирзовые.

— Кирзачи есть, — признал Хомяк, — я в них за брусникой хожу. А спецовка прямо грязная, олифой я ее замарал.

— Будем считать, что смолой сосновой, — тут же подкорректировал «легенду» Немеровский. — Ремень широкий кожаный имеется? Топор за него заткнешь, нож на пояс повесишь, и получится обычный вепский ополченец. Или ты думаешь, они во фраках ходили? Считай себя вышедшим на войну лесорубом. А это что?

Миша указал на небольшую металлическую гирьку, подвешенную на тонкий тросик.

— Отвес, — поднял его с пола Хомяк. — Трос от спидометра, «квадрат» стерся. Ну, я его и приспособил.

— Ты не прав, Никита, — погрозил пальцем Немеровский. — Это классический кистень. Любимое вепское оружие. Есть все-таки в тебе нечто такое… Генетически заложенное… А косоворотки у тебя нет?

— Сорочка от Версачи, — рассмеялся Хомяк.