Встречи, которых не было

А после ужина Балагын, ненадолго отлучившись, вернулся к костру с ветками можжевельника, или арсы, как его там называют. Он положил ветки на еще раскаленные угли, на ветки выскреб остатки пшена из котелка, добавил к ним несколько птичьих косточек и присыпал все это щепоткой сахара… Удачливый день с куропаточьим супом остался уже позади, а наутро предстоял дам нелегкий путь по долине Ихе-Ухгуна, имевшей дурную славу: разумно было на всякий случай ублажить всевышнего!

Пока Балагын занимался священнодействиями, я расстелил кошму и спальный мешок, повесил на колышки сырые ботинки и лег. Снег кончился. Сквозь размазанные по небу облака просвечивали звезды. В теплом спальном мешке приятно было дышать студеным горным воздухом и приятно было, глядя на звезды, думать и о том, что уже сделано, и о том, что еще ждало впереди.

Я расценивал свою работу на Ильчире как весьма удачную. Мне удалось установить, что в доледниковое время котловина имела наклон в сторону, противоположную современной, и, таким образом, Ильчирский ледник вообще смещался не к Иркуту, а к Китою. Котловину я теперь называл Ильчиро-Китойской. Ее перегородила морена, изменившая течение рек, но в тектоническом отношении истоки Иркута и Китоя были едины…

«Спор, таким образом, состоится, — думал я. — Во всеоружии новых фактов я непременно выступлю против Преображенского, против Обручева…»

Забегая вперед, скажу, что по своим материалам я написал и напечатал статью под названием «О характере последнего оледенения в верховьях рек Иркута и Китоя». Она не прошла незамеченной: Сергей Владимирович Обручев откликнулся на нее в работе «Восточная часть Саяно-Тувинского нагорья в четвертичное время», в которой отстаивал свою точку зрения. Я тоже не собирался сдаваться и опубликовал «Несколько замечаний к статье С. В. Обручева…».

Тогда, морозной ночью у перевала Тумелик, все это было еще в далеком будущем, а близким будущим был переход по Ихе-Ухгуну. Я знал, что он уже не внесет сколько-нибудь серьезных изменений в мои взгляды, и знал, что, несмотря на забавные предосторожности Балагына, день будет обычным — с болотными топями, с крутыми подъемами и спусками — один из многих почти одинаковых дней.

И потому менее всего размышлял я о предстоящем маршруте. Я думал о странном стечении обстоятельств: мне предстояло выступать на стороне Черского против исследователя, увековечившего его имя на географической карте…

История одного рудника

Труд и горе были неразлучны со мною.

И. П. Алибер

Ботогол

Ночь на 31 августа 1948 года наш небольшой физико-географический отряд Восточно-Сибирской экспедиции Московского университета провел у подножия Бельских гольцов, в самом центре Восточного Саяна. Утром нам предстояло подняться на перевал Батын-Дабан, а затем выйти к Ботогольскому графитовому руднику. Лагерь мы разбили на берегу небольшой прозрачной речки Тустук. Долину Тустука когда-то занимал ледник. Он сгладил соседнюю вершину, нагромоздил около нее моренный холм; одолеть выходы твердых коренных пород ледник не смог, и они сохранились в виде останца-ригеля; поперечная гряда морен, почти перегородившая долину, показывала, до какого места обессилевший ледник смог доползти.

Ночью прошел дождик, но к утру прояснилось и подморозило. Вышли в маршрут мы рано, когда тайга еще не успела согреться. Лишь на освещенных солнцем ветвях лиственниц ледяные иголки инея свернулись в радужные водяные капельки; промерзший моховой покров с хрустом ломался под ногами.

Километра через три тропа резко свернула в сторону и по притоку Тустука, речке Дабан-Джилге, стала круто подниматься. Вскоре мы взобрались выше лесного пояса; последние мелкие лиственницы еще отважно карабкались вверх по скалам, но потом и они отстали.

Высшая точка перевала Батын-Дабан находится на высоте 2273 метров над уровнем моря. Там, на небольшом плато в пределах гольцового пояса, мы взяли «точку», то есть описали местность и пополнили наш гербарий высокогорными растениями, ближайшими родственниками тех, что обитают в тундре на Крайнем Севере. Пока мы работали, небо затянуло белесовато-серой пасмурью. Сильный студеный ветер нес над перевалом мелкий сухой снег.

По другую сторону перевала снова начался лес, но не лиственный, а кедровый, с густыми зарослями бадана, плотные листья которого сушат и заваривают вместо чая. В тех районах Восточного Саяна, где мы до сих пор путешествовали, преобладала светлохвойная тайга и кедровый лес встретился нам впервые. Поэтому начальник отряда Николай Иванович Михайлов и я остались, чтобы Собрать гербарий, а все остальные пошли дальше, спеша к руднику. Здесь, в кедровом лесу, уже сказывалась разница в высоте; снег сменился мелким дождем. Ждать улучшения погоды не приходилось. Того и гляди мог зарядить настоящий дождь, и мы времени даром не тратили.

Чем ниже спускались мы по склону Бельских гольцов, тем хуже становилась дорога. Мы вели трех лошадей — верховую и двух вьючных, а тропу перегораживали то завалы из кедровых деревьев, то гигантские корни. Крутые спуски, рытвины чередовались с такими узкими Проходами между стволами, что лошади с вьюками застревали, и нам несколько раз пришлось снимать с лошадей груз. Из-за непрерывной возни с вьюками да еще потому, что вот-вот должны были мы прийти в Ботогол и разбить лагерь, ни я, ни мой спутник не обращали внимания на дождь. А он все усиливался и усиливался. Ветер стих, и тучи плотно уселись на вершинах сопок, спустив в долины мутно-белые языки.

Наконец мы догнали наших товарищей и пошли медленнее. Некоторое время я еще срывал кустики Дымчато-синей, крупной и вкусной, как виноград, голубики, но руки быстро окоченели; тогда я спрятал правую в карман, чтобы она оставалась в «боевой готовности».

Дождь падал ровными тяжелыми струями. Текло за ворот, промокли спина и плечи.

Часа через два с половиной проводник Дамба вывел нас на ровную, хорошую для тайги дорогу. Похолодало уже настолько сильно, что к дождю начали примешиваться серые хлопья снега. А пока мы искали место для лагеря, дождь окончательно сменился снегом. Мы брели по болоту, увязая в трясине и чувствуя, что дело принимает серьезный оборот, — мы замерзали по-настоящему. Мужчины, что естественно, были прежде всего озабочены лошадьми и местом ночлега, а наши женщины, моя жена и коллектор Нина Бергер, у которых зуб не попадал на зуб, вдруг запели. Я не помню сейчас слов их песни, но я помню, что она казалась мне бессмысленной и что она раздражала меня. Но я знал: их нельзя сейчас останавливать, пусть поют что угодно. Пусть уж лучше поют…

После долгих поисков Дамба и Михайлов разыскали небольшую полянку, мы загнали туда лошадей и зубами развязали заледеневшие, набухшие узлы на вьюках. Поставив палатки, мы тут же на снегу разделись, бросили совершенно мокрую одежду, забрались в палатки и переоделись в сухое. Возиться с ужином никому не захотелось; все единодушно решили ограничиться горячим чаем.

Несмотря на усталость, холод, слякоть, что, как известно, не располагает к созерцанию красот природы, мы все-таки не смогли не полюбоваться великолепным Зрелищем: притихшая тайга была окутана густой снежной кисеей, которая то слабо колыхалась, то ниспадала ровно, почти не отклоняясь в сторону; лиственницы опустили ветви и застыли не шевелясь. Если бы не сырость, если бы не хлюпавшая под ногами грязь, право же, можно было бы подумать, что дело происходит не 31 августа, а под Новый год.

Снег шел всю ночь, не прекратился он и утром. Земля, кочки, пни, поваленные деревья — все скрылось под ним; снег повис на ветвях лиственниц, согнул в дугу тонкие деревца. Было так тихо, что мы слышали, как шуршат снежинки, скатываясь по тенту, как шипят они, попадая в костер. Изредка снежные комья срывались с деревьев, и мы невольно вздрагивали — так внезапно нарушалась тишина.

Ночью температура опустилась до трех-четырех градусов мороза; все подмерзло, и наст ломался под ногами. Мы развели огромный костер и устроили всеобщую сушку. Но едва взошло солнце, как снег снова стал мокрым, липким; теперь то, что мы сушили, сохло, а то, что было, надето, мокло. Комья снега, повисшие на лиственницах, стали влажными и скользкими; все чаще они срывались с ветвей, и ветви облегченно раскачивались, избавившись от тяжкого преждевременного груза. Тайга медленно, но верно очищалась от снега; только На земле лежало толстое, лишь чуть уплотнившееся покрывало да на пнях подобно шляпкам грибов сидели снежные колпаки.

Сушить одежду — занятие нужное, но не очень увлекательное. Коротая время, мы разговорились о Ботогольском графитовом руднике. На старых картах он именовался либо Мариинским, либо Алиберовским.

— Алиберовский, Алиберовский, — несколько раз повторил я, вслушиваясь в странное звучание этого слова.

— Купец такой, кажется, был, — не очень уверенно сказал Михайлов. — Алибер.

Купец?.. Не могу сказать, чтобы эта справка чем-либо заинтересовала меня. Правда, я подумал, почему именем купца назвали рудник?.. Впрочем, мало ли незаслуженной славы роздано на земле. Вот вам еще один пример. Но справедливость все-таки восторжествовала, и теперь все называют рудник Ботогольским, потому что он расположен на вершине Ботогольского гольца. Лишь на старых, никому не нужных картах сохранилось это странное название — Алиберовский…

Снег кончился. Выглянуло солнце, и с лиственниц полилась звонкая капель.

Михайлов и Дамба оседлали лошадей и поехали в поселок к управляющему рудником. Нам все-таки хотелось осмотреть этот маленький промышленный оазис в центре Саян, рудник, находящийся выше границы леса, на лобастой вершине, выскобленной ветрами.

На следующее утро, выбравшись из лесу и форсировав болото, мы выехали к рудничному поселку Ботогол. Он стоит на берегу одноименной речки, в неширокой пади у подножия огромного гольца. Невелик рудничный поселок — полтора-два десятка по-сибирски, не жалея места, раскинутых бревенчатых домов, выстроившихся в два ряда вдоль улицы, котельная с лесопилкой, кузница, магазин, вот, собственно, и все, что увидели мы. Около ста пятидесяти километров отделяют этот поселок от ближайшего селения. Сто пятьдесят километров бездорожья, узких горных троп, завалов. Лишь зимой устанавливается более или менее сносная дорога по замерзающим рекам, и тогда из села Инга, что стоит у выхода из гор на автостраде, приходят за графитом обозы.

Разработки находятся метров на семьсот выше поселка, и рабочим каждый день приходится подниматься туда, делая по петляющей дороге около четырех километров в одну сторону. Эта вырубленная в скалах дорога тянется от поселка к разработкам; раньше по ней спускали графит, и за многие годы она почернела. Мне эта дорога почему-то показалась черной траурной лентой, вьющейся по белому снежному савану. Я снова подумал об Алибере, и как-то неуловимо сравнение это увязалось у меня с тем, что я успел узнать о купце.

— Дорогу еще Алибер строил, — прервав мои размышления, сказал начальник участка. — Так и служит с тех пор. Крепко он тут строил.

— Сколько ж она служит?..

— Годов сто, однако, не меньше.

Мы поднялись по этой столетней дороге на самую вершину, к разработкам, и там остановились. Прекрасный вид открылся нам оттуда на залесенные пади, на засыпанные снегом платообразные гольцы. На дальних склонах лес казался множеством темных точек, рассыпанных по белому полю. Безоблачно голубело небо, а вдали виднелось озерко — овальное голубое стеклышко, вставленное в каменный склон.

— Вот так и работаем, — сказал начальник участка. — Редкую декаду снегом нас не присыпает. — Заметив, что мы продолжаем любоваться окрестностями, он добавил:

— С Крестовой горки еще лучше вид, вон оттуда, — он махнул рукой в сторону.

Я оглянулся.

— Крест там, что ли, стоит?.. Почему Крестовая?

— Часовня раньше стояла. При Алибере еще. И после него, сказывают, стояла. Потом сожгли.

— Алибер, Алибер. Что ж, кроме этого купца, никого и не было тут?

— Как не быть, были, — равнодушно ответил начальник участка. — Так разве ж всех упомнишь?.. Пойдемте дальше что ли.

По дороге он рассказал нам, что разработки графита на Ботогольском гольце в настоящее время ведутся преимущественно открытым способом и только в Корнелиевском и Алиберовском штоках имеются подземные выработки. Рудник теперь в значительной степени механизирован — установлены компрессоры, сооружен бремсберг.

Мы вошли в штольню. У входа в нее по стенам сочилась вода, скапливаясь на полу в зеленоватые лужи. Шагов через двадцать картина резко изменилась: вода под ногами высохла, а стены засеребрились густым инеем; потом и иней исчез. Я, приложил руку к стене, и на серой поверхности ее остался темный отпечаток моей ладони: стена чуточку подтаяла.

Раньше мне приходилось бывать на медно-никелевых рудниках Мончегорска, апатитовых рудниках Кировска. Конечно, ботогольские штольни ни в какое сравнение не шли с теми первоклассными рудниками, оборудованными по последнему слову техники, с высокими подземными галереями, освещенными электричеством, и даже с буфетами под землей.

Но было в крохотном графитовом руднике что-то очень симпатичное, притягательное, вероятно, именно то, что он такой небольшой, что вокруг него почти незаселенные горы, глухая тайга, бурные реки, что даже летом чуть ли не каждую неделю засыпает его снегом, наконец, что гордо и независимо расположился он на вершине лобастого, с бритой макушкой Ботогольского гольца и вот уже сто лет добывают из его недр великолепный по качеству графит…

Больше ничего не удалось мне узнать в тот день о Ботогольском руднике и его основателе — купце Алибере.

На следующее утро мы еще раз проехали по широкой улице поселка, спустились по долине Ботогола к реке Хончен, а потом ушли в сторону по Хошиголу. Началась на редкость скверная дорога, дорога не в буквальном, конечно, смысле, потому что даже постоянные тропинки не проложены по берегам этих рек. Лошади то и дело по брюхо увязали в болоте, и нам приходилось прибегать к самым решительным мерам, чтобы заставить их подняться и идти дальше. Когда же кончилось болото, началась тайга, густая, заваленная буреломом. Колючие ветви хлестали нас по лицам, и тем, кто осмеливался ехать верхом, приходилось все время быть начеку: могло зацепить суком и выбросить из седла…

Вполне понятно, что в этот день я не мог позволить себе такую роскошь, как размышления о Ботогольском руднике, а потом было много еще таких же дней, были другие экспедиции, другие горы, города, страны…

Но все-таки о Ботогольском руднике и его основателе я не забыл…

Немножко рассуждений

Алибер… Уже теперь, много лет спустя, взявшись писать этот очерк, я задумался: что привлекло меня в этом человеке, в его судьбе?..

Так сказать, субъективная, личная сторона мне ясна. Да, я был в маленьком горняцком поселке, расположенном вдалеке от всяких, даже «грунтовых, неулучшенных» дорог; там я услышал имя Алибера. Я ничего, ровным счетом ничего не знал о нем раньше. О нем попросту всюду забыли. И помнили только в крохотном поселке Ботогол, который он покинул почти сто лет назад.

Вот в этом, пожалуй, и заключается главное: Алибера всюду забыли, а там помнили.

Почему?.. Чем заслужил он столь долгую память о себе?..

И я решил заняться изучением деятельности Алибера. Сейчас уже эта работа закончена. Но должен честно признаться, что я до сих пор очень мало знаю об Алибере. Зато я убедился, что раньше им интересовались многие, что жизнь его и деятельность изучались такими крупными учеными, как, например, А. Ферсман, И все-таки Алибера забыли. Я смог составить себе более или менее цельное представление только о главном деле его жизни: столетие назад он создал в совершенно необжитом, безлюдном районе Сибири, в центре Восточного Саяна, графитовый рудник, слава о котором разнеслась по всему миру. Да, по всему миру, потому что миллионы людей держали в своих руках немецкие карандаши Фабера, на которых было написано, что они сделаны из «сибирского графита Алибера», превосходного по своим качествам, не знающего конкуренции.

И постепенно я понял, что мой интерес к Алиберу, к его деятельности имеет не только субъективные, но и объективные причины и, конечно же, вторые значительно важнее, существеннее первых. Я говорю об общественной значимости жизни Алибера.

Думается, что тут мы коснулись одного чрезвычайно досадного, но разительного пробела в наших знаниях истории географии, пробела тем более обидного, что относится он к самой главной и светлой стороне человеческой деятельности. Я имею в виду покорение, преобразование природы человеком. Не открытие новых земель, а освоение уже открытых. Это следующий закономерный этап. Путешественники-первооткрыватели для того и прокладывали дороги в неизвестное, чтобы следом за ними пришли промышленники, люди с топорами и лопатами, пришли преобразователи.

Эта книга — рассказы географа. А имеет ли этот второй этап отношение к географии?

Да, имеет. И притом самое непосредственное. Во-первых, постепенный переход от описаний к изучению, а от изучения к преобразованию — это и есть особенность развития физической географии как науки. Но во-вторых, наряду с физической географией существует и экономическая география. Долгое время они были объединены, слиты в одну науку — единую географию. Теперь они существуют раздельно, хотя и сохранили многочисленные связи. У экономической географии есть своя история, первоначально в значительной степени общая с физической географией, затем самостоятельная.

Чем занимается физическая география, мы уже выяснили. У экономической географии свои, особые задачи, и о них придется коротко сказать.

У экономико-географов нет единого мнения о предмете своей науки. Я изложу в двух словах содержание этой науки так, как оно представляется лично мне.

Есть у нас так называемое отраслевое направление в экономической географии. У меня оно особых симпатий не вызывает, и вот по каким причинам. Представители «отраслевого» направления считают, что экономическая география — это наука о закономерностях размещения отраслей народного хозяйства при различных способах производства и о тех изменениях, которые вносятся в общие закономерности под влиянием местных условий; что размещение производства эта наука изучает в развитии, в динамике. Так, повторяю, думают представители «отраслевого» направления. Вообще в таких теоретических взглядах ничего порочного нет, вопросы эти должны изучаться, но беда в том, что к экономической географии все это имеет лишь косвенное отношение, ибо не дает этой науке своего особого предмета исследования: «размещение» таковым быть не может, а каждая наука, претендующая на самостоятельность, должна изучать или материальный объект, или какую-нибудь конкретную форму движения. Возьмем политическую экономию. Эта наука «выясняет законы, управляющие производством»[14]. Но производство всегда размещается по территориям стран, и политическую экономию, безусловно, интересуют особенности развития производства, скажем, в Соединенных Штатах и в Индии, в Англии и Китае. Современная история — это прежде всего история развития производства; но при развитии производства изменяется размещение отраслей народного хозяйства, и это, разумеется, интересует историческую науку. Так что сводить экономическую географию к изучению закономерностей размещения отраслей народного хозяйства — это значит рассматривать ее как второстепенную, подсобную дисциплину при истории и политической экономии.

Значительно любопытнее, своеобразнее «районное» направление, которое и представляется мне подлинной экономической географией. Представители районного направления считают, что предметом исследования их науки являются экономические районы. Дело в том, что различные отрасли народного хозяйства никогда не размещаются по территории более или менее крупной страны равномерно. В зависимости от исторических тенденций развития, от трудовых навыков населения, наличия природных ресурсов, неравномерности развития производства и отдельных его отраслей на территории крупных стран всегда складываются экономические районы. Если для примера взять Советский Союз, то едва ли придется доказывать, что такие экономические районы, как Средняя Азия и Север европейской части РСФСР, сильно отличаются друг от друга. Вот эти-то районы, а также особенности Их формирования и должна изучать экономическая география, потому что никакая другая наука этим не занимается.

Но как бы ни понимали экономическую географию, очевидно одно: она имеет дело с производством, с промышленностью и сельским хозяйством, она начинается с освоением открытых и изученных физико-географами пространств, территорий.

Именно в этом направлении и трудился купец Алибер. Он пришел в Саяны, в необжитой, еще слабо изученный район, разыскал там месторождение графита и создал превосходный по тому времени рудник. Он начал промышленное освоение этого далекого уголка Восточной Сибири, а Саяны до сих пор относятся к числу слаборазвитых в экономическом отношении районов страны.

Поиски

Поиски сведений о купце Алибере я начал с различного рода справочников. Разумеется, первым делом взялся я за второе изданий Большой Советской Энциклопедии. Открыв соответствующий том, я по алфавиту добрался до египетского султана Али-бея. Далее следовала статья «Алиби» — небезызвестный термин из области юриспруденции, определяющий такое положение, когда обвиняемый в момент преступления находится в другом месте. О купце Алибере же, как говорится, ни слуху ни духу. Не отчаиваясь, я немедленно взялся за пятый том, рассчитывал найти упоминание о Ботоголе. И нашел. Нашел статью о… Ботогольском гольце. В ней, очевидно из скромности, умалчивалось, что там имеется графит, который добывают уже около ста лет. Трудно придумать другое объяснение этому, потому что в следующем томе в статье «Бурят-Монгольская АССР» из этого факта не делается тайны.

Зато в первом издании БСЭ, в томе, вышедшем в свет в 1926 году, меня ожидала удача: там я обнаружил статью «Алиберовский прииск». Вот что написано в ней: «Алиберовский прииск расположен примерно в 300 км. от ю.в. от Иркутска. Прииск содержит виды графита превосходного качества, к-ый шел для выделки карандашей немецкой фирмы Фабера. Разрабатывался в 1848–1858 финляндцем Алибером, со смертью которого разработка прекратилась».

Это было уже серьезно, и я смог сделать некоторые выводы. Во-первых, Алибер по национальности, очевидно, был финном (финляндцем); во-вторых, он умер в 1858 году там же, где провел последние годы жизни, — в Саянах; в-третьих, с его смертью добыча графита прекратилась. Последнее не совсем соответствовало тому, что я слышал на руднике, но ведь ошибиться мог и начальник участка.

Я не успокоился на этом и продолжил поиски сведений о купце Алибере на страницах справочных изданий между «Али-беем» и «Алиби». И если теперь я очень твердо усвоил, что султан Али-бей родился в 1728 году в Абхазии, ребенком был продан в рабство, сумел, однако, выдвинуться и захватить власть в Египте, отчаянно дрался с турками и в конце концов раненым попал в плен к собственному зятю, который и отрубил ему голову, — если все это я очень хорошо усвоил, то мои сведения о финляндце Алибере почти не пополнились. Я надеялся, что старые словари окажутся более внимательны к нему, но надежды мои не оправдались. В Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона (1890 год) между «Али-беем» и «Алиби» я обнаружил Алибера, но… это был не тот Алибер, не купец, а французский придворный врач барон Жан-Луи. В трехтомном Энциклопедическом словаре, изданном под редакцией доктора философии М. М. Филиппова в 1901 году, я опять-таки обнаружил только врача Алибера. Зато в Русском энциклопедическом словаре профессора Березина (1873 год) между «Али-беем» и «Алиби» оказалось целых три слова: «Али-бей-эль-аббаси» (под таким именем странствовал по Африке и Азии испанский путешественник кавалер Доминго-Бадия-и-Леблинг), «Алибер» (врач) и, наконец, еще один «Алибер». Вот что прочитал я в этой последней статье: «Алибер, тавастгусский купец, известный открытием в Сибири богатой руды графита самого лучшего качества (см. Графит)». В Большой Энциклопедии (том I, СПб., 1902 год) в статье «Алиберовский прииск» сам Алибер назывался тавастгусским купцом, как и в предыдущем случае, но утверждалось, что рудник работал с 1847 по 1860 год, что, как вы сами видите, противоречит статье первого издания БСЭ. Кроме того, из справки следовало, что даже в 1902 году добыча графита продолжалась, правда в небольшом количестве, для нужд какой-то Иркутской лаборатории, занимавшейся переплавкой золота, из графита изготовляли плавильные тигли. В этой же статейке приводится латинское начертание имени Алибера — Alibert, и я обратил внимание, что пишется оно так же, как имя французского врача.

«Уж не француз ли Алибер? — подумал я тогда. — Что имя у него не русское и не финское — это же очевидно!»

И я заглянул во французские энциклопедические издания. Увы, в них непременно присутствовал врач Алибер, но даже в Большом Универсальном словаре Пьера Ларусса сибирский промышленник, вероятный уроженец Франции, не значился…

Тогда я решил расшифровать слово «тавастгусский». Это оказалось несложно. В прошлом на юго-западе Финляндии находилась Тавастгусская губерния. Центром ее был город, расположенный на берегу красивого, обрамленного хвойным лесом озера Ванайя-веси. Город этот имел два названия: шведское — Тавастгус (или, по теперешней транскрипции, Тавастехус) и финское — Хяменлинна.

Пожалуй, нет нужды излагать дальнейшие перипетии моих поисков. Как говорится, ищущий да обрящет. В конечном итоге поиски увенчались частичным успехом: в руки мне попала книга, большая, но не очень толстая, в крепком коленкоровом переплете красновато-коричневого цвета. Я помню, когда это случилось, — в мае 1956 года. Называлась она так: «La mine de graphite de Siberie, decouvert en 1847 par M. J. P. Alibert», а издана была в Париже в 1865 году. Моих знаний французского языка хватило, чтобы перевести заглавие «Сибирская графитовая шахта, открытая в 1847 году И. П. Алибером». Кажется, ценнее находку и вообразить нельзя, тем более что в подзаголовке разъяснялось, что в книге собраны отчеты и заключения академий, научных обществ и газет, относящиеся к сибирскому графиту.

Но самое любопытное заключалось в том, что на титульном листе книги имелась собственноручная дарственная надпись Алибера. Привожу ее полностью, сохраняя описку: «В Публичную библиотеку и Румянцевскую Музей. И. П. Алибер. Москва, 26 мая 1866 года». Придя в себя от неожиданности, я занялся анализом надписи. Во-первых, сделана она была, вероятно, красными чернилами, которые выцвели и стали коричневыми; почерк мелкий, с легким наклоном в правую сторону, четкий, исключительно ровный. Во-вторых, очень характерна подпись: буква «л» в ней не русская, а латинская, росчерк же в точности похож на лежащий скрипичный ключ. В-третьих, в верхнем левом углу наискось было поставлено: «№81». Очевидно, в руки мне попал восемьдесят первый экземпляр книги, преподнесенной Алибером к 26 мая 1866 года; также очевидно, что преподносил книгу человек в высшей степени аккуратный, привыкший к строгому учету, иначе бы он не нумеровал книги. И только в последнюю очередь сообразил я, что попала ко мне эта книга ровно через девяносто лет после того, как Алибер преподнес ее Публичной библиотеке в Москве.

Итак, в 1866 году Алибер находился в Москве и, следовательно, не мог умереть в 1858 году, как об этом сообщено в первом издании БСЭ. Впрочем, БСЭ частенько ставит такого рода задачи перед читателями. Например — тут уже речь идет о втором издании — в статье об актерах Васильевых сказано, что Васильев Павел Васильевич умер в 1879 году, однако в «1887 он еще раз пытался вернуться на императорскую сцену, но получил отказ». Я не осмеливаюсь в данном случае критиковать царских чиновников, потому что случай этот из ряда вон выходящий. Что же касается Алибера, то трудно было надеяться, что с ним повторилась точно такая же история. Впрочем, теперь я уже мог не тратить время на пустые догадки — нужно прочитать книгу, насчитывающую 134 страницы текста, и все загадки разрешатся сами собой.

И я подробно ознакомился с книгой. В ней действительно собраны официальные документы и сообщения, касающиеся сибирского ботогольского графита, из русских, английских, французских, немецких газет и журналов, причем все тексты переведены на французский. Надо признать, что попал я в забавное положение: со словарем в руках пришлось мне переводить с французского снова на русский статью какого-то журналиста Львова, опубликованную 15 августа 1859 года в «Иркутской газете», заключения различных русских научных обществ (в том числе Императорского русского географического общества), письма официальных лиц… Не очень благодарная работа, скажем прямо.

О том, что мне удалось узнать, — а удалось мне узнать не так уж много, потому что Алибер рекламировал не себя, а графит, — я расскажу несколько позднее, сведя воедино материалы, собранные мной по крупицам.

Пока же мы остановимся на следующем немаловажном обстоятельстве. Вся деятельность Алибера в Сибири проходила в те годы, когда генерал-губернатором Восточной Сибири был князь Николай Николаевич Муравьев-Амурский — человек в высшей степени примечательный, крупный государственный деятель, оставивший заметный след в истории нашей страны. Нам нет надобности вдаваться в детали биографии Муравьева-Амурского, но кое-что все-таки сказать придется, потому что в сборнике помещено письмо, которое генерал-губернатор направил Алиберу уже после того, к аж тот покинул Ботогол, а может быть, и Иркутск. В этом письме дается оценка деятельности Алибера в Сибири, и оценка очень высокая. Но чтобы понять значение этого письма, необходимо составить себе некоторое представление о Муравьеве-Амурском как о человеке и администраторе. Осуществить это не очень трудно, потому что земляки-дальневосточники не забывают о нем, и работы о Муравьеве-Амурском время от времени выходят в свет.

Губернатор

Николай Николаевич Муравьев, выходец из старинной дворянской семьи, родился в 1809 году, окончил Пажеский корпус — закрытое военно-аристократическое учебное заведение, сражался с турками в Болгарии, потом воевал на Кавказе. В 1841 году он имел чин генерал-майора, а в 1844 году ушел с военной службы и был назначен тульским военным и гражданским губернатором. Человек резкий, прямой, безусловно честный, он повел энергичную борьбу с губернскими неполадками, рутиной, бесстрашно указывал самому императору Николаю Первому на коррупцию чиновничества и так далее. О его решительности говорит хотя бы тот факт, что в 1846 году он подал на имя царя записку с предложением… отменить крепостное право! Для губернатора, что и говорить, это шаг весьма радикальный…

Насколько можно судить, именно этим своим поступком он и обязан тому, что попал на генерал-губернаторство в Восточную Сибирь. Требования Муравьева очень быстро надоели высоким государственным чиновникам, да и самому императору немало докучали. А тут еще отменить крепостное право!.. Выгонять человека умного, энергичного, в общем-то преданного самодержавию было бы непрактично. Это понимал Николай Первый. Но держать его в центре России слишком беспокойно. Лучше направить энергию этого человека на что-нибудь другое, например послать его в необжитой еще, дикий край, где ему некогда будет раздумывать о крепостных крестьянах.

Так или почти так, видимо, рассуждал император. Встреча самодержца с тульским губернатором состоялась рано утром в селе Сергеевском — Николай Первый ехал куда-то на юг. Едва Муравьев вошел, как император объявил ему о новом назначении. Должно быть, забавно выглядели они рядом — император, высокий, массивный, прямо-таки живой монумент, и маленький, подвижной, резкий в движениях Муравьев… Царские приказы не обсуждаются. Велев губернатору прибыть в Петербург за наставлениями, государь-император отбыл…

А свою деятельность на новом посту Муравьев начал весьма оригинально. Он сразу же, еще в Петербурге, взял под свое покровительство нелюбимого властями, очень беспокойного человека — флотского офицера Невельского, того самого, который потом исследовал Амур и окончательно доказал, что Сахалин — остров. Это во-первых. Во-вторых, по приезде на место он разогнал всех старых чиновников, взяточников и казнокрадов и окружил себя энергичными молодыми людьми; он даже осмелился привлечь на государственную службу политических ссыльных — декабристов, что было запрещена самим императором, Муравьев сумел несколько облегчить и участь жен декабристов княгинь Волконской и Трубецкой, замечательных русских женщин, последовавших в добровольное изгнание за своими мужьями. Ближайшим помощником Муравьева стал иркутский губернатор В. Н. Зарин — человек безукоризненной честности. Муравьев приблизил к себе А. Л. Шанявского, впоследствии основателя Московского народного университета, Н. М. Ядринцева, — известного публициста, этнографа, исследователя Сибири…

Н. Н. Муравьев много занимался проблемой заселения восточных районов нашей страны, особенно Приамурья и Приморья. Достаточно сказать, что главным образом благодаря его усилиям были основаны такие города, как Хабаровск, Владивосток, Николаевск-на-Амуре (Николаевск заложил в 1850 году Г. И. Невельской), а также десятки сел. Одним из самых крупных событий, связанных с именем Муравьева, было урегулирование пограничного вопроса с китайским правительством: Айгунский договор, а также некоторые дополнительные соглашения привели к установлению границ между Россией и Китаем. За успешное выполнение этого крупного государственного дела Муравьев был возведен в графы с, прибавлением к фамилии приставки Амурский.

Очень показательны отзывы современников о Муравьеве-Амурском. Герцен, например, говорил, что один Муравьев-Амурский стоит целого кабинета министров.

Известный ученый-географ и революционер-анархист П. А. Кропоткин писал следующее: «Пост генерал-губернатора Восточной Сибири в продолжение нескольких лет занимал замечательный человек — граф Н. Н. Муравьев. Он был очень умен, очень деятелен, обаятелен как личность и желал работать на пользу края… Ему удалось отделаться почти от всех старых чиновников, смотревших на Сибирь, как на край, где можно грабить безнаказанно, и он окружил себя большей частью молодыми, честными офицерами, из которых многие имели такие же благие намерения, как и сам он». Знаменитый русский писатель И. А. Гончаров, встретившийся с Муравьевым в 1854 году, писал: «В беседах с ним я успел вглядеться в него, наслушаться его мыслей, намерений, целей! Какая энергия! Какая широта горизонтов, быстрота соображений!..»[15]

Что и говорить, отзывы достаточно убедительны и выразительны, им невозможно не поверить. Да, Муравьев-Амурский был человеком принципиальным, дальновидным, умным.

И вот как он отозвался о первостатейном купце И. П. Алибере. Привожу основную часть его письма полностью:

«Монсеньер.

Выставка прекрасных изделий из графита, добытого в Вашей шахте, выставка, которую я сегодня осмотрел с большим интересом и с живым удовольствием в залах Сибирского отделения Императорского географического общества, заставила меня вспомнить о всех обстоятельствах, связанных с вашей пятнадцатилетней тяжелой работой в стране, так же как и о исключительной энергии, которую Вам пришлось проявить, чтобы достигнуть плодотворных результатов в таком обширном предприятии, как добыча графита.

Мне вспомнились трудности и препятствия, которые, казалось, должны были парализовать Ваши усилия; но благодаря настойчивости, восхитительной энергии, горячей вере в лучшее будущее и твердости, с которой Вы боролись с неудачами, Вы добились наконец желанных результатов, принесших Вам уважение и почет. Я Вас поздравляю от всего сердца и искренне радуюсь успехам Вашей светлой деятельности, за которую Вы ныне справедливо вознаграждены.

Я не могу также воздержаться от того, чтобы не воздать Вам должное за то, что во время Вашего пятнадцатилетнего пребывания в Восточной Сибири Вы являли собой пример хорошего гражданина, полезного стране. Все свои усилия Вы направляли на развитие промышленности, во имя которой с благородной самоотверженностью Вы принесли в жертву долгие годы и вынесли тягчайшие трудности; в меру своих сил Вы принимали участие в облегчении судеб человечества…

Все эти обстоятельства побуждают меня, как главу страны, к приятной обязанности выразить Вам, Монсеньер, мою искреннюю признательность и просить Вас принять уверения в моем совершеннейшем уважении и моей преданности.

Иркутск, 23 августа 1860 г.»

Это тоже выразительно и тоже убедительно. Человек типа Н. Н. Муравьева-Амурского не написал бы такое письмо без серьезных к тому оснований. Не приходится сомневаться, что тавастгусский первостатейный купец Алибер заслужил этот отзыв.

Наиболее полные сведения о деятельности Алибера я почерпнул, однако, не из этой изданной в Париже книги, а из его собственной статьи «Об отыскании графита в Восточной Сибири тавастгусским первостатейным купцом Алибером». Эта небольшая статья была опубликована в «Вестнике Императорского русского географического общества» за 1854 год (выпуск IV). Из нее я и взял фразу, поставленную эпиграфом к этому очерку. Уже после того, как я вчерне закончил этот очерк, мне посчастливилось найти статью А. Ферсмана и С. Писарева о Алибере, опубликованную в 1921 году в журнале «Природа». Авторы этой статьи, имели возможность воспользоваться материалами, переданными одному из них неким Верфелем — личным другом Алибера, и поэтому статья их содержит живые любопытные детали. К сожалению, статья Ферсмана и Писарева, вышедшая в трудное для Советской России время, осталась почти незамеченной. Только этим и можно объяснить то обстоятельство, что первое издание БСЭ похоронило Алибера на сорок семь лет раньше, чем следовало. Кое-какие сведения о Алибере мне удалось также найти в некоторых других книгах, преимущественно в работах натуралистов, посетивших Восточный Саян в прошлом веке, когда там все еще помнили о Алибере. Поэтому сейчас я могу хоть и не полно, но все-таки связно рассказать о его деятельности.

Алибер и другие

Теперь я знаю, что Алибер по национальности был французом, что родился он во Франции в 1820 году в семье не очень богатого промышленника, скорее всего коммерческого деятеля. Видимо, родители Алибера были людьми высокой культуры и сумели дать сыну не только хорошее образование, но и привить ему вкус к изящному, к искусству, развить в нем любознательность.

Однако юность Алибера прошла отнюдь не безоблачно. Уже с четырнадцати лет, в связи с тем что ухудшилось материальное положение многочисленной семьи отца, ему пришлось думать о заработках. Очевидно, используя старые отцовские связи, юный Алибер отправился в Англию. Что он там делал при столь незначительном возрасте, угадать затруднительно, и я подозреваю, что год его рождения, указанный в статье Ферсмана и Писарева, нуждается в уточнении. Если же он действительно родился в 1820 году, то приходится признать, что мы имеем дело с вундеркиндом совершенно исключительных способностей, потому что далее А. Ферсман и С. Писарев сообщают, что он мгновенно усвоил приемы различных торговых английских фирм и к семнадцати годам уже организовал в Петербурге крупное меховое дело.

Что Алибер был человеком с незаурядными способностями — это истина, не требующая доказательств. Но все-таки я сам не верю в некоторые детали только что приведенного рассказа о его ослепительной юности.

Мне лично кажется, что Алибер действительно прошел коммерческую школу в Англии, но в более позднем возрасте. Я убежден, что именно там у него возникла мысль переселиться в Россию и заняться торговлей мехами — крючок, на который попадалось множество иностранцев начиная с XVII века и даже раньше. Видимо, он полагал, что именно в России сможет с наибольшей пользой проявить свою бьющую через край энергию и выгодно вложить капиталы, хотя вся его дальнейшая жизнь показала, что он не относился к числу беспардонных стяжателей. Что он прибыл в Финляндию в шестнадцатилетнем возрасте, в это верится слабо, но давайте удовлетворимся тем фактом, что он все-таки прибыл туда.

В тихом и чистеньком финском городке, официально именовавшемся тогда по-шведски Тавастгус, он задержался, наверное, ровно столько времени, сколько потребовалось ему, чтобы превратиться в тавастгусского первостатейного купца, на что, заметим в скобках, требовались немалые средства. Затем он переехал в Петербург и там приобщился к меховой торговле.

Я лишен возможности разложить дальнейшие события по хронологическим полочкам. Но, затевая различные коммерческие мероприятия, молодой первостатейный купец, как видно, нередко попадал в крайне затруднительное материальное положение. Во время одного из таких кризисов неотчаивающийся француз встретился с семьей Пермикина — известного русского искателя самоцветов, главным образом нефрита и лазурита, знатока Сибири, и в частности Саян. В семье Пермикиных Алибер начал свою службу парикмахером (1), а потом сделался учителем французского языка. Разумеется; он менее всего собирался удовлетвориться такого рода деятельностью, каким-то способом сумел поправить свои финансы и снова бросился в бой. Молодой Пермикин, надо полагать, заинтересовал Алибера Сибирью, той самой страной, которая поставляла на европейский рынок драгоценные меха. Но заинтересовал он его не столько мехами, сколько горным делом И, между прочим, золотопромышленностью.