Любовная история галлов

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

Литературные Памятники

BUSSY-RABUTIN

HISTOIRE AMOUREUSE DES GAULES

БЮССИ-РАБЮТЕН

ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ ГАЛЛОВ

•

Издано при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям в рамках Федеральной целевой программы «Культура России»

Издание осуществлено в рамках программы «Пушкин» при поддержке Министерства иностранных дел Франции и Посольства Франции в России

Ouvrage realise dans le cadre du programme d'aide a la publication «Pouchkine» avec le soutien du ministere des Affaires Etrangeres frangais et de l'Ambassade de France en Russie

© Л.Г. Ларионова. Перевод, 2010.

© M.H. Морозова. Перевод, 2010.

© Т.О. Кожанова. Статья, перевод, примечания, указатель имен, генеалогическая таблица, 2010.

© Научно-издательский центр «Ладомир», 2010.

«Наука»

Москва

Роже де Рабютен, граф де Бюсси

(1618–1693)

ЛЮБОВНАЯ ИСТОРИЯ ГАЛЛОВ

ИСТОРИЯ АРДЕЛИЗЫ

*

Во времена царствования короля Теодата длившаяся уже двадцать лет война1никому не мешала предаваться порой любовным утехам. Но так как двор состоял по преимуществу из старых, разучившихся что-либо чувствовать кавалеров и родившихся среди грома оружия, огрубевших в занятиях военным ремеслом молодых людей, большинство дам поневоле утратили долю былой скромности. Видя, что им пришлось бы истомиться в праздности, не сделай они первого шага или хотя бы выкажи они суровость, многие стали отзывчивыми, а иные и бесстыдными.

К последним относилась и Арделиза — круглолицая, с тонкими чертами, изящным носом, маленьким ротиком, блестящими лукавыми глазами. Смех, украшающий каждого, ее портил. У нее были светло-каштановые волосы, восхитительный цвет лица, точеные шея и руки. Стройностью она похвастаться не могла, и, если бы не лицо, ей не простили бы изъянов внешности; когда она начала показываться в свете, льстецы заявляли, что стан ее великолепен: так говорят обычно защитники чрезмерно полных женщин. Однако та, о которой идет речь, была в этом отношении слишком чистосердечной, чтобы оставить людей в заблуждении; в истине удостоверялся каждый, кто пожелал, и, если бы это зависело только от нее, заблуждающихся не осталось бы вовсе. Покуда Арделиза была свободна, она пленяла живым и острым умом. Искренностью она не отличалась; нрав имела ветреный, непостоянный и нисколько не злой. Любовь к удовольствиям доходила у нее до невоздержности; в малейшую свою забаву она вносила страстную увлеченность.

Красота, в той же мере как и богатство Арделизы, хоть оно было не так уж и велико, побудила Леникса искать ее руки. Долго искать не пришлось. Будучи знатен и обладая большим состоянием, он встретил столь радушный прием у матери, что просто не успел побывать в воздыхателях у девушки, чьи прелести кружили головы всему двору в течение двух лет. Когда брак совершился, те из влюбленных, кто намеревался жениться, испарились и появились другие, желавшие только любить.

Всех опередил Ороондат. Благодаря соседству с Арделизой ему было удобно с ней видеться, и потому он любил ее довольно долго, не давая повода к подозрениям; думаю, что эта любовь навсегда осталась бы тайной, не имей Ороондат соперников. Но Кандоль, влюбившись в Арделизу, быстро открыл то, что, за неимением заинтересованных лиц, пребывало никому не ведомым. Нельзя сказать, чтобы Леникс не любил своей жены, но мужья приручаются, влюбленные же — никогда, и ревность влюбленных в тысячу раз прозорливее ревности мужей. Вот почему Кандоль увидел то, чего дотоле не замечал Леникс и чего так никогда и не увидел, ибо ему до сих пор неизвестно, что Ороондат любил его жену.

У Ороондата были черные глаза, правильной формы нос, небольшой рот, продолговатое лицо, очень темные длинные и густые волосы. Он был хорошо сложен и довольно умен; правда, не принадлежал к числу тех, кто блещет в разговоре, но обладал здравым смыслом. Он был человеком чести, хотя от природы питал отвращение к войне. Итак, влюбившись, он стал подыскивать способ открыть свою любовь. Парижское соседство предоставляло немало случаев для этого, однако заметное во всем легкомыслие дамы заставило Ороондата некоторое время колебаться, прежде чем связать себя с нею. Наконец однажды, оставшись с Арделизой наедине, он сказал:

— Если бы я хотел, сударыня, сообщить вам всего лишь, что люблю вас, то мои старания угодить вам и взгляд, который я не в силах от вас оторвать, уже достаточно поведали об испытываемых мною чувствах; но так как вы должны, сударыня, когда-нибудь ответить на мою страстную любовь, мне нужно открыть ее вам со всей прямотой и заверить вас в том, что, любите ли вы меня или нет, я полон решимости любить вас всю жизнь.

— Признаюсь вам, сударь, — ответила Арделиза, как только Ороондат умолк, — я не сию минуту узнала, что вы меня любите. Хотя вы не говорили этого прежде, я замечала все, что вы делали для меня с первого дня нашего знакомства, и это послужит мне извинением, когда я откровенно скажу, что люблю вас. Тем не менее не лишайте меня за это вашего уважения: ведь я уже так давно слышу, как вы вздыхаете; даже если и можно осудить мою слабость, то она должна быть отнесена на счет ваших достоинств, а не моей уступчивости.

Нетрудно понять, что вслед за этим дама не замедлила дать кавалеру высшие свидетельства своей благосклонности; в течение четырех или пяти месяцев их близость продолжалась вполне безмятежно. Однако красота Арделизы наделала столько шума и успех у этой дамы сулил победителю такую славу, что Ороондат не мог долго почивать на лаврах. Кандоль, красивейший мужчина при дворе, счел, что для его репутации недостает лишь этой победы. И вот три месяца спустя по окончании кампании2 он решил влюбиться в Арделизу, как только ее увидит. Великая страсть, какой он затем к ней воспылал, показала, что это чувство не всегда вспыхивает внезапно по велению неба или судьбы.

У Кандоля были прекрасные голубые глаза, неправильные черты лица, большой, неприятной формы рот, но ровные белые зубы; его украшали необычайно густые золотисто-белокурые волосы. Сложен он был на диво, хорошо одевался, и самые элегантные старались подражать ему. В нем виден был человек высокого происхождения, и он занимал одно из первых мест во Франции, как сказали бы ныне о герцоге или пэре. Он был правителем Герговии3и, совместно со своим отцом Бернардом Английским, — Бургундии, а также начальником галльской пехоты4. Таланты его были невелики, но в пору своих первых любовных увлечений он попал в руки к даме величайшего ума5. Они горячо полюбили друг друга, поэтому она много сделала для его воспитания, а он так старался угодить красавице, что искусство восторжествовало над природой и он превзошел достоинствами тысячу других, более одаренных, молодых людей.

Итак, вернувшись от испанской границы6, где он предводительствовал войском под началом принца, близкого родственника Короля7, Кандоль принялся своей пылкой предупредительностью выказывать любовь к Арделизе; при этом он полагал, что она никогда еще никого не любила. Видя, что дама не отвечает на его страстное чувство, он решился наконец объявить о нем таким способом, чтобы она не смогла притвориться, будто ничего не замечает. Испытывая, однако, ко всем женщинам почтение, отчасти порожденное застенчивостью, он предпочел не говорить с Арделизой, а написать ей:

Я в отчаянии, сударыня, оттого что все объяснения в любви похожи одно на другое, меж тем как сами чувства столь различны. Я глубоко чувствую, что люблю Вас сильнее, нежели обычно любят люди, но сказать Вам об этом могу только так, как говорят все. Посему не обращайте внимания на слова — они бессильны и могут быть лживы, — а задумайтесь над моим поведением в отношении Вас. Если оно подскажет Вам, что человек, постоянно озабоченный тем, чтобы Вам угодить, несомненно поражен в самое сердце, поверьте этому свидетельству. Верьте, что если я люблю Вас безгранично, не будучи любим, то стану просто обожать Вас, когда у меня появится причина быть благодарным.

Получив это послание, Арделиза тотчас ответила:

Что-то мешает поверить в Вашу любовь: дело не в том, что она мне досаждает, — но Вы говорите о ней чересчур красиво. Большое чувство изъясняется по обыкновению косноязычно; Вы же пишете как весьма умный человек, который нимало не влюблен, но хочет уверить в своей любви. Если это почудилось мне, умирающей от желания, чтобы сказанное Вами оказалось правдой, то подумайте, что показалось бы другим, для кого Ваша страсть безразлична. Они ни за что не поверили бы, что Вы говорите всерьез. Мне, однако, не свойственно судить так опрометчиво. Принимаю вызов: я составлю мнение о Ваших чувствах смотря по Вашему поведению в отношении меня.

Это письмо, которое знатоки нашли бы многообещающим, Кандолю таким не показалось, ибо тщеславный молодой человек ожидал менее завуалированных нежных признаний. Разочарование помешало ему быть столь настойчивым, как того хотелось бы Арделизе. Кандоль воображал ее гораздо менее доступной, чем она была на самом деле; его колебания могли бы затянуться, не поступись красавица скромностью и не пойди ему навстречу так явно, что он мог предпринять в отношении нее все что угодно, не слишком при этом рискуя.

Когда дело сладилось, он не замедлил выяснить, что между Арделизой и Ороондатом существуют тайные сношения. Влюбленный не видит обычно дальше собственного носа; счастливый же любовник поглядывает направо и налево и скоро обнаруживает соперника. Кандоль стал сетовать на это обстоятельство. Возлюбленная назвала его жалобы причудами, а его самого тираном и гневалась так сильно, что он попросил у нее прощения и был рад, когда удалось ее смягчить. Спокойствие, однако, продлилось недолго. Со своей стороны, Ороондат тоже дал волю упрекам — разумеется, столь же бесполезным. Видя, что ему не удастся оттеснить соперника, он втихомолку посоветовал Лениксу запретить жене встречаться с Кандолем. Естественно, запрет только разжег страсть любовников, и они нашли тысячу новых и более удобных способов свидеться.

Тем не менее преимущество на поле битвы осталось за Ороондатом, и Кандоль вновь принялся за свои жалобы, но все его усилия изгнать соперника ни к чему не привели. Арделиза заявила, что он заботится лишь о собственных интересах и ему все равно, если он ее погубит: ведь запрети она Ороондату навещать ее, и муж, и все общество поймут, почему ей пришлось им пожертвовать. Арделиза, не любившая Ороондата так пылко, как Кандоля, не желала, однако, его терять — во-первых, потому, что двое лучше, чем один, а во-вторых, потому, что кокеткам хорошо известно: малая толика ревности скорее способна удержать любовника, нежели безмятежное спокойствие.

Тем временем в Арделизу влюбился Криспен, человек довольно пожилой и низкого звания, но очень богатый. Узнав, что она увлекается игрой8, он подумал, что деньги заменят ему личные качества, и возложил самые радужные надежды на сумму, которую решил ей подарить. Будучи вхож в ее дом, он мог бы прямо поговорить с ней, если б осмелился. Но он опасался завести разговор, чреватый неприятными последствиями в том случае, если бы предложение не встретило благожелательного приема, а потому вознамерился объясниться на бумаге и написал следующее письмо:

Уж сколько раз я любил в своей жизни, сударыня, но никогда так сильно, как Вас. Я в этом уверен потому, что никогда не дал ни одной любовнице больше ста пистолей за ее благосклонность, а за Вашу готов выложить две тысячи. Поразмыслите, прошу Вас, об этом. Деньги нынче на дороге не валяются.

Послание Криспена передала Кинетта, горничная, посвященная во все тайны Арделизы. Красавица немедленно ему ответила:

Я уже и раньше заметила, беседуя с Вами, что Вы умны, но не знала, что Вы так хорошо пишете. Ничего прелестнее Вашего письма я не видывала, и мне будет чрезвычайно приятно получать подобные часто. А пока я буду рада побеседовать с Вами сегодня в шесть часов вечера.

Арделиза

Криспен не преминул вовремя явиться на свидание, притом в самом подобающем виде, то есть с мешком и любовным снаряжением. Проводив гостя в будуар хозяйки, Кинетта оставила их наедине.

— Вот, сударыня, — сказал он, показывая свою ношу, — такое не каждый день встретишь; так как же, берете?

— По рукам, — отвечала Арделиза. — Мы неплохо позабавимся. Пересчитав две тысячи пистолей9, о которых они договорились, она заперла их в шкатулку и легла на кушетку рядом с Криспеном.

— Никто в Галлии, сударь, — сказала она, — не пишет так, как вы. И вот что я вам скажу — не для того, чтобы показаться остроумной; да, впрочем, я знаю мало людей, наделенных острым умом. Большинство мужчин говорят женщинам одни глупости. Когда же сочиняют нежное послание, то воображают, будто удачно выразились, написав, что обожают вас и умрут, если вы их не полюбите, а коль скоро вы окажете им эту милость, то будут служить вам всю жизнь — словно кто-то нуждается в их службе.

— Я в восторге, сударыня, — ответил Криспен, — что мои письма вам по душе. Могу написать таких сколько угодно, мне это ничего не стоит.

— Вот как! — воскликнула она. — В это трудно поверить; вы, верно, очень богаты.

Так они вели разговор, два или три раза прерывавшийся любовью, а затем условились о следующей встрече, во время которой уговорились еще об одной: итак, за две тысячи пистолей Криспен получил три свидания. Но при четвертом посещении Арделиза, желая извлечь больше пользы из любви и богатства этого буржуа, попросила продолжить писать ей галантные письма, такие же, как уже полученное ранее. Видя, что дело серьезно, Криспен стал ее упрекать; бесполезно. Единственное, чего он смог добиться, — это не быть изгнанным из ее дома и приходить играть, когда она его позовет. Арделиза полагала, что, если он будет с ней иногда видеться, его страсть не остынет и, может быть, у него хватит безумства, чтобы захотеть удовлетворить ее любой ценой. Между тем Криспен был достаточно влюблен для того, чтобы не иметь сил отказаться от лицезрения дамы, но недостаточно для того, чтобы всякий день столь дорого покупать ее милости.

Так обстояли дела, когда то ли Криспен с досады проговорился, то ли его частые посещения или деньги, на которые играла Арделиза, навели Кандоля на размышления, но, отправляясь к границам Испании10, последний попросил свою возлюбленную не видеться больше с Криспеном, чьи визиты вредили ее репутации. Она дала обещание и… не выполнила его. Узнав от своих корреспондентов, сообщавших ему парижские новости, что Криспен бывает у Арделизы чаще, чем прежде, Кандоль написал следующее письмо:

Прощаясь с Вами, сударыня, я просил Вас не видеться больше с мерзавцем Криспеном. Вы обещали, однако он не покидает Вашего дома. Не стыдно ли Вам оттого, что мне приходится опасаться какого-то жалкого буржуа, который может быть опасен только потому, что Вы позволили ему осмелеть? Если Вы не краснеете, сударыня, то я краснею за Вас и за себя. Из страха заслужить позор, который Вам угодно на меня навлечь, я сделаю все, чтобы побороть свою любовь, и буду отныне видеть в Вас негодную женщину.

Арделиза весьма удивилась, получив столь гневное послание, но, так как укоры совести были еще суровее упреков любовника, она не стала искать оправданий и удовольствовалась тем, что написала следующее:

Мое прошлое поведение, милый, так нелепо, что я никогда бы не надеялась сохранить Вашу любовь, если б не могла спасти наше будущее твердым обещанием впредь вести себя разумней. Клянусь Вашей собственной жизнью (а Вы для меня самое дорогое на свете): Криспена я больше и на порог не пущу, а Ороондат, принимать которого меня вынуждает муж, будет видеть меня лишь изредка, и Вы сами убедитесь: Вы один заменяете мне всё.

Это письмо вполне успокоило Кандоля. Он решил не выносить приговор своей возлюбленной: ведь видимость может быть обманчивой. Тогда он бросился в другую крайность, проникся к Арделизе безусловным доверием и истолковал в хорошую сторону все ее поступки в течение тех шести месяцев, когда она кокетничала с другими и была ему неверна, продолжая видеться с Криспеном и одарять своими милостями Ороондата. И кто только не писал Кандолю об этом! Но он был уверен, что порочащие Арделизу сведения исходят от его отца и друзей, пытавшихся отвадить его от красавицы, полагая, что пылкая страсть помешает ему подумать о браке.

Итак, Кандоль вернулся из армии еще более влюбленным, чем когда-либо. Со своей стороны, Арделиза, для которой любовник, после долгого отсутствия, обрел прелесть новизны, удвоила любезность по отношению к нему на глазах у всего двора. Неосторожность, с какой она стремилась видеться с ним, влюбленный принимал за проявление неодолимой страсти, тогда как то было всего лишь следствие природной неуравновешенности. Когда она не умела сдержать на людях свой порыв, Кандоль видел в том признак глубокого чувства, хотя дама была просто взбалмошна. Умирая сам от любви, он чуть ли не обвинял себя в неблагодарности — настолько был убежден в ее горячем чувстве.

Понятно, что поведение любовников привлекло всеобщее внимание. У обоих имелись враги: удачливость одного и красота другой у многих вызывали зависть. Даже если бы все вокруг мечтали им услужить, они сами испортили бы всё своей опрометчивостью; между тем всем хотелось навредить им. Они назначали друг другу свидания в разных местах, не соблюдая никакой осторожности. Иногда встречались в доме, приобретенном Кандолем на имя некой дамы из провинции, которую Арделиза якобы навещала, но чаще всего — дома у Арделизы, ночью. Однако эти свидания не заполняли все время коварной красавицы. Когда Кандоль выходил от нее, она отправлялась завоевывать нового поклонника или тысячью нежностей успокаивала Ороондата из страха лишиться Кандоля.

Так прошла зима, в продолжение которой Кандоль ни разу не заподозрил каверз своей возлюбленной. Покидая ее, чтобы вернуться в армию, он был по-прежнему ею доволен, но не прошло и двух месяцев, как до него дошли вести, отравившие его радостное настроение. До тех пор его друзья, видя поведение Арделизы, не решались заговорить с ним об этом: слишком велика была его любовь к неверной. Однако в его отсутствие произошло нечто совсем уж из ряда вон выходящее; а поскольку уже не было риска, что вид любимой заставит Кандоля забыть все претензии к ней, они договорились сообщить ему о ее поведении, но так, чтобы он не догадался о сговоре.

И вот они ему написали, каждый от себя, что Арделизой сильно увлечен Кастильянт и по его манере ухаживать можно заключить, что он не только имеет вполне определенные намерения, но и уже достиг успеха; даже если она в действительности невиновна, Кандоль должен вознегодовать, потому что все единодушно ее подозревают. Однако покуда эти известия спешат к Кандолю, чтобы наполнить его душу яростью, будет кстати рассказать о том, как зародилась, росла и, наконец, умерла страсть Кастильянта.

Кастильянт был строен, наделен приятным лицом, вылощен, неумен, происхождением равен Криспену, занимался тем же ремеслом и был так же богат. Носи он шпагу, все бы поверили, что успехами в любви он обязан только своим личным качествам: он был для этого достаточно хорош собой; но ввиду его рода занятий и богатства трудно было не заподозрить, что все женщины, которых он любил, отвечали ему взаимностью из корыстных побуждений. И потому, заметив нежность Кастильянта к Арделизе, никто не усомнился, что он любим исключительно ради денег.

Проводя лето на границе, Король обычно возвращался зимой в Париж, где его ум поочередно занимали все развлечения, какие только есть на свете, — он дарил свое время то бильярду, то лапте, то охоте, то театру и танцам. Той зимой в большой моде были лотереи11, их устраивали все. Были лотереи денежные, были такие, где разыгрывались драгоценности и мебель. Арделизе захотелось сыграть в лотерею последнего вида, но если обычно использовались все вырученные деньги, распределявшиеся по жребию, то в этой лотерее, собравшей десять тысяч экю, распределены были только пять, притом по выбору Арделизы.

Когда в начале лотереи Арделиза делала первые предложения, Кастильянт находился среди присутствующих. Арделиза спрашивала у каждого сумму, которая была тому по силам; у Кастильянта она спросила тысячу франков. Он ответил, что согласен, и пообещал ей еще девять тысяч от своих друзей. Когда немного позже все, кроме Кастильянта, вышли, он сказал:

— Не знаю, сударыня, известно ли вам уже о моей страсти. Я давно люблю вас, и мое усердное ухаживание — немалый задаток; но после того, как я целиком поступил в ваше распоряжение, я должен попросить у вас подтверждения арендного договора. Умоляю не отказать в нем; примите во внимание, что помимо налога в тысячу франков, который вы с меня взимаете, я даю вам еще девять, чтобы вы оказали мне благосклонность; ведь сказав, что они от моих друзей, я хотел обмануть тех, кто здесь находился.

— Признаюсь, сударь, — ответила Арделиза, — я поверила в вашу любовь не ранее чем сегодня. Правда, кое-что я заметила по выражению вашего лица. Но, знаете, все эти гримасы и томные вздохи мне так надоели и кажутся столь жалким товаром и столь слабыми свидетельствами любви, что, не избери вы более честного образа действий по отношению ко мне, вам никогда в жизни не убедить бы меня в своих чувствах. Что же касается моей благодарности, то вы понимаете, конечно: когда женщина вполне уверена, что любима, она не может долго оставаться равнодушной.

Сказанного было Кастильянту достаточно, чтобы счесть себя у желанной цели. Он бросился к ногам Арделизы; но, когда попытался использовать этот смиренный поступок как предлог для более смелых действий, она воскликнула:

— Нет-нет, так не пойдет. Авансы — не женское дело; где вы слышали о подобном? Когда дадите мне настоящие доказательства великой страсти, я не останусь неблагодарной.

Кастильянт понял, что у нее принято давать товар лишь после получения денег, и предложил ей двести пистолей, которые у него были с собой. Вручив их, он сказал:

— Если вы согласитесь дать мне какие-то знаки вашего расположения в обмен на это, я буду вам очень обязан; если же хотите получить сначала всю сумму, напишите расписку на полученный задаток.

Красавица предпочла наградить влюбленного поцелуем, а не писать расписку, и Кастильянт ушел, заверив, что принесет остальное на другой же день.

И не преминул это сделать. Едва деньги были отсчитаны, Арделиза сдержала слово, исполнив свои обязательства так честно, как только это возможно при подобном договоре. Хотя Кастильянт вошел к ней через ту же дверь, что и Криспен, она обошлась с ним лучше — то ли потому, что надеялась на особую выгоду, то ли он обладал каким-то скрытым качеством, не менее ценным, чем щедрость. Так или иначе, она не потребовала у него новых доказательств любви, чтобы вновь его осчастливить; за свои десять тысяч ливров он был любим в течение трех месяцев — вернее, встречал такой прием, как если бы был любим.

Между тем Кандоль, получив известия о новых проделках своей любовницы, написал ей письмо:

Пусть даже Вы сумели бы оправдаться передо мной во всем, в чем Вас обвиняют, я не решился бы далее любить Вас. Даже если бы мое решение Вас огорчило, — так Вы сами сделали все для своего несчастья. Я не могу любить Вас, не роняя себя. Обычно любовникам сладостно слышать имя возлюбленной; я же вздрагиваю, прочитав или услыхав Ваше. Мне постоянно кажется, что я сейчас узнаю о Вас какую-нибудь историю, которая окажется еще хуже предыдущей. А ведь мне незачем знать что-то еще, чтобы презирать Вас. Вы не можете ничего добавить к Вашей порочности. Знайте же, что я никогда Вас не прощу: ничего другого не может ожидать бесчестная женщина от порядочного человека, который глубоко ее любил. Я не вхожу ни в какие подробности, потому что мне не нужны Ваши оправдания. Вы достаточно изобличены; я никогда не смогу вновь стать Вашим другом.

Кандоль написал это письмо перед самым отъездом, готовясь вернуться ко двору. Он только что перед тем проиграл сражение, и сие немало способствовало горечи его послания. Он не мог вынести того, что потерпел поражение повсюду; будь он счастливее в любви, это несколько утешило бы его в военной неудаче. Итак, он отправился в путь, безмерно удрученный горем. В других обстоятельствах Кандоль летел бы во весь опор, но теперь, предчувствуя недоброе, ехал очень медленно. В дороге он начал ощущать недомогание. Когда проезжал Вьенн12, ему стало плохо, но, находясь в одном дне пути от Лиона, он решил добраться туда, зная, что там его будут лечить лучше. Однако Кандоль был так утомлен и измучен военной кампанией, что пережитые горести сразили его. Не помогли ни молодость, ни врачи: спасти его жизнь не удалось13.

Но и жесточайшая болезнь не могла заставить его забыть о неверности Арделизы, поэтому накануне своей кончины он написал ей письмо:

Если бы, находясь при смерти, я еще сохранял уважение к Вам, мне было бы страшно досадно, что я должен умереть, но так как я не могу больше Вас уважать, то и о жизни не сожалею. Она была мне дорога лишь потому, что я надеялся счастливо прожить ее подле Вас. Но ни немногие, увы, хорошие качества, которыми я обладал, ни величайшая в мире страсть не помогли осуществлению моих надежд, и я больше не привязан к жизни. Смерть избавит меня от многих несчастий. Если бы в Вас была хоть капля нежности, Вы не могли бы увидеть меня в теперешнем моем состоянии, не задохнувшись от слез. Но, благодарение Богу, природа позаботилась о Вас, и раз Вы были способны ежедневно доводить до отчаяния человека, любившего Вас как никто на свете, то смерть моя Вас не тронет.

Первое письмо, которое Кандоль написал Арделизе по поводу Кастильянта, напугало ее; она со страхом думала о его возвращении и, пожалуй, предпочла бы никогда больше его не видеть. Но когда до нее дошел слух о том, что Кандоль при смерти, и когда затем она узнала от своей подруги Фезики, что он скончался, Арделиза едва не умерла сама. Некоторое время она лежала без сознания и пришла в себя, только расслышав имя Миреля, желавшего, как ей сказали, говорить с ней. Мирель был главным поверенным тайн Кандоля. Он привез Арделизе письмо, которое тот написал ей на смертном одре, и шкатулку, где хранились ее письма и все, что она дарила возлюбленному на память.

Прочитав последнее письмо, Арделиза залилась неудержимыми слезами. Графиня, которая, видя плачевное состояние подруги, не отходила от нее, предложила, чтобы немного рассеять ее горе, открыть шкатулку. Сверху там лежал носовой платок, в нескольких местах запятнанный кровью.

— Ах, Боже мой! — вскричала Арделиза. — Возможно ли, чтобы я увидела это и тотчас не умерла! Как! У него, бедняжки, было столько других сувениров, более красноречивых, а он сберег даже этот платок! Есть ли на свете что-нибудь трогательнее?

И рассказала Фезике, как несколько лет тому назад она, сидя рядом с Кандолем за рукоделием, порезалась, а он попросил у нее платок, которым она отерла руку, и оставил его у себя. Затем подруги нашли в шкатулке браслеты, вышитые кошельки, волосы Арделизы и ее портреты, а когда дошли до писем, Фезика спросила, нельзя ли ей прочитать некоторые из них. Арделиза позволила, и Фезика развернула первое:

Здесь говорят, будто Вы потерпели поражение. Может быть, это ложный слух, распускаемый завистниками, но может быть, и правда. Томясь неизвестностью, я молю, Господь, сохранить жизнь моего возлюбленного и оставляю армию на Твое попечение. Да, Господи, не только армию, но также и государство, и весь мир в придачу. С тех пор как мне сообщили эту новость, причем я ничего не узнала о Вас лично, я делаю по двадцать визитов в день. Завожу разговор о войне в надежде услышать что-нибудь утешительное. Повсюду говорят о поражении и ничего о Вас. Не смею спросить, что с Вами сталось, но не из боязни показать, что люблю Вас. Слишком велика моя тревога, чтобы я думала об осторожности; но я страшусь узнать более, чем мне хотелось бы знать. В таком состоянии я нахожусь и буду находиться до первого регулярного курьера, если у меня хватит сил его дождаться. Я беспокоюсь вдвойне оттого, что Вы много раз обещали мне посылать во всех чрезвычайных обстоятельствах нарочного гонца, и его отсутствие в этом случае представляется мне зловещим.

Все время, пока растроганная Фезика читала это письмо — медленно, ибо у нее перехватывало горло, — Арделиза лила слезы. Дойдя до конца письма, обе долго не могли говорить.

— Я больше не стану сегодня читать, — вымолвила Фезика, — ведь если это так тяжко мне, то вам, конечно, намного тяжелее.

— Нет-нет, — возразила Арделиза. — Продолжайте, прошу вас; слушая эти письма, я плачу, но ведь и вспоминаю о нем.

Итак, Фезика развернула новое письмо, и вот что там оказалось:

Что же это такое! Неужели я навсегда лишилась из-за Вас покоя? Неужели так и буду жить в вечном страхе потерять Вас, думая, что Вы можете погибнуть или перемениться ко мне? Пока продолжается кампания, я не перестану терзаться жестокой тревогой; каждый вражеский выстрел кажется мне направленным в Ваше сердце. И вот я узнаю, что Вы проиграли сражение, но не имею никаких сведений о Вас. Когда же, измученная смертельным страхом, узнаю я наконец, что Вас спасла моя фортуна — ведь, как Вы убедились, Вы ничем не обязаны Вашей, — до меня доходит известие, что Вы пребываете в Авиньоне в объятиях Армиды, найдя в них утешение в несчастье. Если это так, я от души сожалею, что Вы не погибли в том проигранном бою. Да, мой милый, я предпочла бы видеть Вас мертвым, нежели непостоянным, ибо тогда бы радостно верила, что живи Вы дольше, то любили бы меня всегда. Теперь же в моем сердце одна лишь ярость, оттого что Вы забыли меня ради другой, которая не любит Вас так, как я.

— Возможно ли? — вопросила Фезика Миреля. — Кандоль любил Армиду?

— Нет, сударыня, — отвечал Мирель. — Возвращаясь из армии, он задержался на два дня в Авиньоне, чтобы немного встряхнуться, и дважды встречался там с Армидой; судите сами, можно ли это назвать любовью. Но, сударыня, — прибавил он, обращаясь к Арделизе, — кто же так хорошо осведомил Вас обо всем, что происходило?

— Увы! — произнесла она. — Я знаю обо всем только по слухам. Однако решительно все говорят об этой страсти и даже упоминают, что она явилась отчасти причиной его смерти; здесь нет никого, кто не знал бы об этом.