Помоги проекту - поделись книгой:
— Ты как сюда попала? — поинтересовалась соседка.
Ольга честно рассказала ей про сценарий, продюсера, ресторан и аварию и по взгляду товарки по несчастью поняла, что для той это все чистое кино: ресторан, любовник, ехали на «Лексусе», попали в аварию! «Счастливая!» — выдохнула тетка Рая и поделилась с Ольгой своей историей. Оказалось, что у Раи все было куда прозаичнее — работала грузчиком, таскала тяжелые ящики, получила травму и попала в больницу. Когда удивленная Ольга спросила, почему Рая работала грузчиком — вроде не самая женская профессия?! — соседка ответила, что так сложились ее жизненные обстоятельства. «Муж не хочет работать, лежит дома с пультом у телевизора тридцать лет и три года, как Илья Муромец, а у нас четверо детей, которых надо кормить. Поэтому, когда подвернулась эта работа, я и пошла, не раздумывая. Жаль, что теперь придется искать другую — здоровье уже не то…»
…Героическая тетка Рая давно храпела возле умывальника, а Ольга остаток ночи, мучаясь бессонницей и болью, размышляла о том, откуда берутся подобные тетки. Когда-то же Рая была девочкой, девушкой, что же ее превратило в тетку? Ведь, наверное, в детстве она не мечтала быть грузчиком? Небось представляла себя принцессой, хотела принца и алые паруса?! А потом из принцессы получилась русская женщина во всей красе! И коня остановит, и в горящую избу без проблем — все-то наши женщины могут, и, глядя на них, поневоле подумаешь о том, что мы живем в эпоху матриархата и что женщины теперь зачастую сильнее мужчин.
На следующий день в палату пришел Гоша — принес Ольге цветы и апельсины, ее одежду и косметику. Ольга тут же переоделась в домашний кружевной халат, синюю половину лица закрасила тоном «Шанель» (получился однородный багровый цвет — все лучше, чем было) и вопросительно взглянула на Гошу: ну, что скажешь? У Гоши был виноватый и несколько хитрый вид, в том смысле, что Гоша не очень-то хотел признаваться в том, что виноват, ни себе, ни, упаси боже, Ольге, и потому, наверное, говорил с ней нарочито бодрым, жизнерадостным тоном — как с дурой. «Лялечка, это ничего! Заживет, как на…»
— Как на собаке! — подсказала Ольга, не удивляясь его оптимизму. Конечно, Гоше-то что, не у него ведь сотрясение мозга и перелом ребер!
Гоша надолго не задержался — предложил Ольге оплатить отдельную палату (она отказалась — общество соседки ее ничуть не тяготило) и ушел: столько дел, столько дел…
Потом Гоша еще пришел в больницу два раза, а затем уже отделывался звонками. А через неделю позвонил и между делом сообщил, что сценарий, который он прежде предлагал писать Ольге, отдали в работу другому сценаристу. В смысле? — не поняла Ольга. Гоша прояснил смысл: мол, никто не знает, сколько она будет приходить в форму, а у них сроки поджимают. Ольга заверила, что сможет сдать сценарий в срок, но Гоша — здесь ничего личного, кроме денег, детка! — твердо сказал, что не может рисковать, и, смягчив интонацию, посоветовал ей не думать о работе, а лечиться. «Спасибо за заботу, — горько усмехнулась Ольга, отложив телефон, — только я не могу позволить себе не думать о работе, потому что у меня на шее пятилетний сын!»
Ольге было обидно и больно — Гоша не выдержал испытания «медными трубами» и оказался неправильным принцем; теперь ясно как день, что на его помощь ей рассчитывать не приходится. Впрочем, она давно привыкла надеяться только на себя — с тех самых пор, когда поняла, что реальность расходится со сказками, на которых ее растили в детстве. Да-да, дело в том, что девочку Олю, как и большинство девочек, взращивали на специальной нежной «девичьей литературе»: сказках, легендах, мифах о Спящей красавице и прочих принцессах, чья жизненная задача всецело заключается в ожидании персонального принца на белом коне (лучше бы «Мерседесе»). В итоге девочки вырастали с верой в то, что принц однажды постучится в их башню, приобнимет, поцелует, наполнит их жизнь счастьем и смыслом, и терпеливо ждали этого грандиозного события. Так было и с Ольгой до недавних пор, пока она (прынцесса — сороковник на носу, а ни одного даже завалящего принца за всю свою жизнь не встретила) не пришла к выводу о пагубности подобного девичьего воспитания. Давайте скажем честно — современной женщине нельзя ждать милостей от природы, ей никто никаких принцев и «Мерседесов» просто так не даст, она должна сама пойти и завоевать полцарства. И когда Ольга это поняла, в ее миропонимании все как-то встало на свои места.
А Гоша… что Гоша — он оказался всего лишь очередным персонажем из галереи слабохарактерных мужчин, которых она изрядно повидала. Кстати, одним из ярчайших персонажей в этой галерее был отец ее сына, который, узнав о ее беременности, не выказал ни малейшего желания стать отцом и нести хоть какую-то ответственность за ребенка. «Дорогая Ляля, ребенок сейчас некстати, давай подождем пару лет…» Помнится, она тогда сначала растерялась, а потом твердо сказала ему, что ребенка оставит; на что ее несколько инфантильный любовник ответил, что в таком случае она должна рассчитывать только на собственные силы. Вот она и рассчитывает исключительно на свои силы и за пять лет Ванькиной жизни ни разу не обратилась к его отцу за помощью.
…Дни в больнице тянулись долго и нудно. Днем Ольга пыталась работать — писала статьи для журнала, в который хотела устроиться работать, по вечерам звонила маме в Краснодар, чтобы узнать, как там Иван. Ее травмы потихоньку заживали, однако до выздоровления еще было далеко.
Единственным, что скрашивало ее больничные будни, стали странные отношения, возникшие у нее с доктором Олегом Рокотовым. Однажды, заглянув в палату, Олег спросил ее, почему она грустит. Ольга пожала плечами: а чему радоваться? На улице весна, где-то цветет сирень, а она чахнет в больнице! Доктор хмыкнул, но вскоре вернулся с охапкой свежей сирени: «Вот вам — весна…»
— В больничном саду наломал, любитель красивых жестов! — подсказала Ольге соседка тетка Рая.
А Ольга смотрела в это сиреневое разлапистое чудо и тихо улыбалась, потому что весну она почувствовала именно в этот миг. Когда на следующий день во время обхода Олег традиционно спросил ее, на что она жалуется, она поняла, что ей ему жаловаться ни на что не хочется. Все-таки мужчина. Молодой, сильный, красивый. И ей в его глазах хотелось выглядеть женщиной. С того букета сирени между ними возникла симпатия, какое-то притяжение. Рокотов ухаживал за ней — приносил ей цветы, конфеты, травил больничные байки, говорил комплименты, и Ольга откликалась на его мужское внимание, в ее душе распускалось что-то весеннее, женское, расцветало наперекор всему. По вечерам она выходила из палаты и подолгу стояла в больничном коридоре у распахнутого окна. В городе бушевала весна в той ее прекрасной поре, когда все цветет, пахнет, спешит жить.
Как-то в один из таких вечеров, когда Ольга стояла у окна, к ней подошел доктор Рокотов и обнял ее. Он целовал ее шею, лицо, волосы. В нем было столько мужской энергии и силы, что даже скрюченное от боли тело Ольги стало оживать, отзываться на его призыв. И все-таки она отстранилась: нет, не здесь, не сейчас… Он кивнул, словно понимая, и сказал, что, как только ее выпишут, они вдвоем поедут к нему на дачу, где будет много сирени и целая вечность для любви. «Ты согласна?» Ольга спрятала смущение за улыбкой: хорошо, она подумает! — и ушла в свою палату.
В эту ночь она долго не могла уснуть, думала об Олеге. Она и боялась новых разочарований и ошибок, и в то же время чувствовала разбуженное им желание любить, жить. Ничего удивительного — в эту пору весны даже сильная и самостоятельная женщина хочет быть просто женщиной. Ей подумалось: а вдруг на этот раз к ней пришло то большое, настоящее, чего она ждала всю жизнь?! И Ольга решила: пусть эта весна будет. Еще раз рискнуть, выдохнуть и — в омут с головой. Поверить. Разрешить себе быть женщиной.
…На часах было около полуночи. Ольге захотелось увидеть Олега прямо сейчас, и она вышла из палаты в тихий больничный коридор. В ординаторской Олега не оказалось, его нигде не было. Когда Ольга в очередной раз прошла по коридору, из ее палаты высунулась тетка Рая:
— Оль, ищешь своего хирурга? Да он небось амуры крутит с медсестрой в процедурке! За ним такое водится… Не хотела тебе раньше говорить, чтобы не расстраивать…
В этот миг Ольге показалось, что ей опять хорошо врезали по только начавшим заживать ребрам. Все же она нашла в себе силы пойти к процедурному кабинету и рвануть дверь, которая — как интересно! — оказалась закрытой. Ольга затарабанила в дверь, и когда молоденькая медсестричка с красным, перекошенным от злости лицом открыла дверь и зашипела на нее, она поняла, что Рая была права; тем более, что тут и Олег вышел из процедурки и, словно не замечая ее, поспешил в ординаторскую. Ольга почувствовала такую боль, будто у нее вновь произошло сотрясение мозга. Ну, или сотрясение души.
Она добралась до палаты и легла на кровать.
— Я ж говорила! — сочувственно сказала тетка Рая.
Ольга отвернулась к стене и накрылась одеялом с головой.
Утром она позвонила Гоше, сообщила, что ее сегодня выписывают, и попросила, чтобы он передал ключи от ее квартиры их общей знакомой. «Ну что ты, мать, — запротестовал Гоша, — зачем так? Давай я заберу тебя из больницы через час и отвезу домой!»
— Не надо, — отрезала Ольга и, пресекая Гошины возражения, прервала разговор.
Ольга вдруг подумала о том, что за эти две недели в больнице она прожила целую жизнь.
А потом пошла в ординаторскую и попросила взъерошенного и хмурого Олега выписать ее.
— Извини, я дал слабину, поддался эмоциям, — Олег выглядел смущенным, — но поверь, у меня с ней ничего нет, мы только коллеги. Ну, ты же взрослая девочка, должна понимать?!
— Выпиши меня, я здорова, — повторила Ольга.
Олег ответил, что про выписку говорить рано. Может, через неделю… Ольга честно предупредила его, что в таком случае она просто уйдет из больницы.
— Значит, у меня будут неприятности, — вздохнул Олег. — Ты хочешь, чтобы у меня были неприятности?
Ольга задумалась — хочет ли она, чтобы у Олега были неприятности? Сирень, его сильные руки… И честно сказала:
— Нет. Не хочу.
Олег удовлетворенно кивнул:
— Я в тебе не сомневался.
— Но мне надо домой, — настаивала Ольга.
Олег пожал плечами:
— Тогда напиши расписку, что врачи не несут никакой ответственности за твое решение. Иначе говоря, что ты сама за себя отвечаешь.
Ольга едва не рассмеялась — да она всю жизнь сама за себя отвечает!
В заявлении на имя главврача она написала, что несет полную ответственность за свое решение покинуть больницу. Для нее самой это звучало так: я — взрослая девочка и отвечаю сама за себя. Подписав, она отдала заявление Олегу: «Надеюсь, теперь у тебя не будет неприятностей». Олег что-то говорил ей о последующем лечении, но она его не слушала.
Уже в палате, когда она собирала вещи, зазвонил ее мобильный телефон. Звонили из журнала, куда она недавно предложила свои услуги журналиста, — приглашали в редакцию, чтобы обсудить детали сотрудничества. Закончив разговор, Ольга выдохнула: работа есть, значит, и все остальное тоже наладится, скоро заберет сына, и будут жить. Все путем. Сдюжат.
Ольга обвела взглядом палату, дала свой номер телефона «тетке возле умывальника» — ставшей родной Рае: «Звони, если что!» — задержалась взглядом на букете сирени и ушла из больницы.
Солнце ослепительно било в глаза. Напротив входа в больницу стояла новая машина Гоши. Ольга улыбнулась и, пройдя мимо прошлого, пошла по своей стороне улицы.
Галина Илюхина
Изнанка капитализма, или Ремонт вдвоем
Я — рантье.
То есть считается, что я ни хрена не работаю и безо всяких хлопот получаю денежки.
Небольшие, но приятные. Если не выпендриваться, то хватает на еду, квартплату, темное «Василеостровское» пиво и колготки.
Это незамысловатое счастье мне обеспечивает квартирка в центре нашего славного города. Не та, в которой я живу, а еще одна, которую я сдаю, наживаясь на несчастье других, у которых такой квартирки нет, а жить где-то надо.
Поскольку я честный рантье, то перед каждой сдачей квартирки я привожу ее в надлежащий вид. То есть подмазываю краской облупившееся и отмываю загаженное.
Последние мои жильцы были аккуратными и ненавязчивыми нижнетагильцами. Жили тихо (судя по соседям) и покупали солидные вещи (судя по коробкам). Теперь вот перебрались в Белокаменную, а у меня началась страда.
Мы с моим мужем Вадинькой совершили беглый осмотр и пришли к заключению, что, невзирая на нижнетагильскую аккуратность, подмазывать-таки придется — прошлые заплатки-закраски облупились, и вид был, мягко говоря, не очень.
Вадинька купил краску, колер, валик, специальную ванночку, красивую кисточку и нарядные резиновые перчатки — розовые с желтеньким. Впрочем, перчатки я у него отняла, потому что они ему оказались малы.
Собирались на дело мы каждый сам по себе, поэтому у меня с собой был увесистый мешочек с нужностями, а у Вадиньки не было ничего — только то, что он купил в магазине.
В квартирке я переоделась и оказалась совершенно готовой к труду и обороне: старые штаны-рубашка и бандана. А Вадинька оказался готов еще быстрее, потому что переодеваться ему было не во что.
Мы с Вадинькой вообще очень по-разному подходим к вопросам ремонта. Я все делаю быстро и иногда хорошо. Вадинька все делает ОЧЕНЬ быстро. То есть настолько быстро, что мое быстро ему кажется медленно. И он всегда меня подгоняет. И учит, как нужно сделать ловчее и так, чтобы не делать ненужных глупостей, — типа, подстилать газеты, наклеивать малярную ленту и т. п. Уайт-спирит же есть, фигли.
Предстояло соскоблить потолок в ванной, а потом частично покрасить трубы. И стенку над ванной.
Вадинька рвался в бой и хотел делать все сам.
Зная, что при скоблении потолка на голову сыплется всякая хреновня, я благородно пожертвовала Вадиньке свою бандану, очень веселенькую — по черному фону беленькая паутинка и мелкие черепа. Вадинька сделался красивый, как капитан Блад. И полез под потолок.
Не успела я оглянуться, в смысле, не успела я поговорить с двумя моими хорошими знакомыми по телефону, как Вадинька уже выскоблил весь потолок до самого мяса и усыпал всю ванную комнату ровным слоем серо-белой дряни, включая непосредственно ванную емкость, унитаз и коврики. И стал громко кричать.
Я прибежала и обнаружила, что нужна ему как женщина. То есть должна стоять рядом, держать то, что дают, и давать то, что попросят. И главное — молча. Держать предполагалось валик, банку с краской и кисточку. А Вадинька держал ванночку для валика, в которой было немножко краски. Немножко ее было потому, что основная ее масса уже пролилась в саму ванну, на слой дряни — ведь когда смотришь наверх, то ванночка же наклоняется непроизвольно. А уайт-спиритом никак, потому что дряни же слой.
Женщиной я оказалась никакой. То есть главное условие не выполнила. Увидев краску в ванне, я зарычала басом и припомнила все прежние горести, включая два (!) разбитых Вадинькой унитаза в прошлый ремонт. И один бачок. Я схватила копье и проткнула мерзавца насквозь палку от швабры и стала тыкать в стоящего на краю ванны Вадиньку, чтобы он уже убрал свою гадскую задницу у меня из-под носа и дал мне наконец спасти то, что осталось от ванны. Вадинька заметался и юрко спрыгнул вниз, вылив остатки краски на кафельный пол. Непроизвольно. Я завыла. Вадинька с невероятной скоростью скользнул в коридор и крикнул, что ему надо срочно в магазин — купить еще краски. Я только успела проводить глазами свою нарядную бандану, которая плавно влетела в дверь ванной и приземлилась в медленно растекающуюся по кафелю кремовую лужу.
Надо отметить, что скорость у Вадиньки действительно феноменальная. Особенно при наличии мотивации. Пока я, причитая, размазывала по полу краску тряпкой с уайт-спиритом, Вадинька успел сбегать в магазин, починить две телефонные розетки, сам телефон и выкрасить все двери в квартире. В общем, продемонстрировал себя настоящим мужчиной — хозяйственным и положительным.
А потом я еще почти час оттирала Вадиньку тем же уайт-спиритом. Всего. Включая одежду и волосы, ибо бандана — помните, да? Эх.
А завтра, пожалуй, пойду в квартирку одна: там еще батареи надо красить.
И пусть мне кто-нибудь попробует сказать, что рантье — это тот, кто ни хрена не делает. Убью.
Анна Бобровская
Дождалась
— …И вот он взял мою маленькую сестренку и сунул ее в духовку! У нее обгорели руки и ноги. Мать кричала зверем, успела вытащить ее. А он схватил пистолет и пошел на мать. Пьяный вусмерть. Тогда я взял нож и хотел ударить его в спину, а мать кричит мне: «Не бери грех на душу», я пожалел его, не стал убивать, он же брат мне родной. А он взял и выстрелил в меня. Посадили его — отсидел, а теперь он миллионер, приходит к нам в дом, обзывается и детям моим шампанское на голову льет…
Анна сидела, смотрела на этого маленького блаженного полуармянина и думала: «Какая прелесть! Мало того, что все бомжи, бесхарактерные и женоподобные мужики со своим плачем: „Бедный я, несчастный“, которые встречались мне так же часто, как встречаются желтые M&Ms в пакетике с M&Ms, — мои, теперь еще и все придурковатые таксисты, судя по всему, тоже мои. Может, „Яндекс“ внес меня в список терпил, и теперь, как только во время заказа машины высвечивается мой номер, включается красная лампа с надписью „Срочно, водитель для терпилы!“».
— …Вот так, моя хорошая, люди разные бывают. А жена, жена жрет меня поедом. Чего ей надо, не пойму, злая, злая она женщина… И дочь так воспитывает, что отец плохой!
— Сочувствую, — холодно прокомментировала Анна, чтобы не провоцировать таксиста. — Спасибо, всего вам доброго!
— И вам и вам, моя хорошая. Себя берегите, детей…
Анна торопливо захлопнула дверь и, видя, как таксист дружелюбно, словно неугомонный пес хвостом, машет ей рукой, смягчилась и тоже махнула ему букетом ромашек.
Обвешанная пакетами, вцепившись пальцами ног в новые туфли, которые внезапно стали ей велики, она поклацала к подъезду. И только успела подумать о том, как сейчас будет пытаться достать мобильный, чтобы узнать у Ады, которая была ее подругой со времен первой выкуренной сигареты в школьном саду, номер ее домофона, как дверь гостеприимно распахнулась, да так, что чуть было не ударила ее по голове. Из подъезда стремительно вылетел замшевый пиджак в очках, а вместе с ним укороченные брюки и отшлифованный современный ирокез. «Симпатичный пиджак… — пролетело у Анны, но тут же еще пролетело, — дверь!».
— Молодой человек, вы не могли бы… — подала голос Анна, пытаясь поймать ногой дверь. Но увы, пиджак оказался во власти наушников, а Анна во власти двери, пакетов, цветов и слетающих туфель. Кое-как она просочилась в подъезд и решительно начала свое шествие на второй этаж. Миновав пролет, она услышала стук входной двери, а через десять секунд голос, притом невежливо громкий:
— Девушка, у вас креветки сыплются!
Анна обернулась и увидела пиджак в наушниках. Он же вышел из подъезда! Значит, зачем-то вернулся и теперь требовательно жал на кнопку лифта.
Анну аж перекосило.
— Спасибо, — с трудом выдавила она.
Пиджак вошел в лифт. Анна раздосадованно бросила пакеты в пролете, сверху возложила ромашки, гневно скинула туфли и пошла собирать беглецов пакетного рабства.
— Козел! Всем козлам козел козлиный. Пиджак он замшевый надел, прыщ убогий. Тварь, прости меня господи! — Анна чувствовала, что каждое слово доставляет ей удовольствие, и даже поймала себя на том, что зубы ее сцепились и давят друг на друга, высекая скрип. — Долбоящер хренов!
Отлегло… Собрав все вещи, Анна преодолела оставшийся пролет и уже звонила в квартиру подруги.
— Ань, ты чего, решила мне кнопку по другую сторону двери выдавить или просто сделать меня инвалидом по слуху? — открывая ей, удивилась Ада. — Не надо, у меня только температура спала!
— Прости, — перевела дух Анна, — тут один мудак в пиджаке взбесил меня просто!
— Знаю я этого мудака, спала с ним однажды, до тех пор, пока не завязала с мужиками. — Ада перехватила у Анны сумки и, заземлившись под их тяжестью, потащилась на кухню. — И тебе того же желаю, — дозвучала она уже из-за угла.
— Ты знаешь, я бы с удовольствием пошла в лесбиянки, жили бы с тобой душа в душу! Но вот не стоит у меня на это дело, — вздохнула Анна. — Мне уже тридцать пять, и мысли о религии «чайлфри» как-то отвалились.
— ЭКО — и нет проблем! — хмыкнула Ада. — Для того чтобы родить, совершенно не обязательно спать с обезьяной.
…Вечер прошел под приятно вливающееся прохладное просеко, козий сырок, креветки, оливки, пиццу и разговоры о высоком: последние спектакли в Гоголе, «странные звуки в машине, может шруз», йога и чакры, неудачные отношения подруг, фестиваль короткометражек, психологические тренинги, надо бы летом в Грецию, «кстати, у меня в секс-шопе скидочная карта — возьми» — «какой мне секс-шоп, мой секс — это работа и ипотека» — «туфли купила — говно» и «спасибо тебе за ромашки и все эти мешки, а то даже и попросить некого» — «ты с ума сошла, фигня — надо чаще встречаться!».
Пьяная и лиричная Анна садилась на заднее сиденье такси. Водитель приступил к выполнению заказа. Они мчались по ночной Москве, и Анна вдруг почувствовала, что ей хочется кому-нибудь позвонить или написать, и что сердце ее сжимается под ноты обволакивающего душу радио «Релакс», и есть только она, город и огоньки, огоньки, бесконечно пролетающие мимо огоньки…
Она и город, приятная музыка, огоньки, что-то не так. Анна внимательно, чуть, правда, покачиваясь, посмотрела на водителя. Он был нормальный. Он был лучше чем нормальный, молодой симпатичный мужчина, который всю дорогу молчал и просто вез ее, ничем не нагружая. Это заинтриговало и даже смутило ее.
— Знаете, давно мне… — и тут Анна начала икать. Она пыталась остановить приступы икоты, но, как назло, начинала икать сильнее.
Водитель остановился и молча вышел из машины. Через три минуты он вернулся и открыл дверь со стороны Анны.
— Попейте, — с этими словами он участливо протянул ей бутылочку воды «Перье» с предусмотрительно чуть свинченной крышечкой, и Анна перестала икать.
Голос таксиста как будто вошел в нее, и Анна слегка зависла, но только на пару секунд. Икота снова принялась отбивать в ней сигналы азбуки Морзе. Анна смущенно попыталась пить красиво и без покачивания — попытка, безусловно, стоила того, но Анна потерпела фиаско. Вода безжалостно ползла по подбородку, каплями обрушиваясь в декольте. Таксист подал платок, чем окончательно ее обескуражил. «Платок! Откуда у него платок? Последний раз я видела платок у Ричарда Гира в фильме „Красотка“. Вот это да!» — подумала Анна и начала сомневаться в нормальности этого мужчины.
А он тем временем мягко и ласково предложил:
— Давайте как в детстве: икота, икота, перейди на Федота, знаете такую присказку?
— Мне она не помогает… — Анна расстроенно опустила глаза.
— Тогда вали! — рявкнул таксист.
Анна вытянулась, как сурикат на поле. Глаза ее округлились — она растерянно думала, что сказать. Ничего не придумав, она резко захлопнула свою дверь перед носом таксиста и начала вставлять ноги в туфли, из которых она выбралась, пока наслаждалась состоянием «я и город». Но это было непросто, туфли оказывали сопротивление, а ноги в состоянии «мы и просеко» не могли с ними совладать. Тогда Анна скрючилась и принялась вылавливать обувь руками, и только ей практически удалось победить первую туфлю, как она почувствовала, что машина тронулась. «Фак!» — выплюнулось у нее само собой и упало в выпавшую из рук, ту самую, пойманную пару секунд назад туфлю, из-за ловли которой она даже не услышала звук захлопнувшейся водительской двери.
— Остановите! — разгневанно закричала Анна.
— Простите, я вас напугал. — снова спокойно и мягко проговорил парень. — Но зато вы больше не икаете. — Он обернулся, и Анна увидела, что тот смущенно улыбается.
— Кажется, нет… — не теряя возмущенности, ответила Анна.
— Можно я угощу вас кофе? Просто кофе в людном месте, чтобы вы не думали, что я снова намерен вас пугать, — предложил таксист.
Поделиться книгой: