О знаменитостях, и не только…

— Какая, Мишуня, смелость с твоей стороны. Да у тебя не хватит духу не то что выступить, а проголосовать против его исключения. Головой ручаюсь.

— Свою рыжую голову держи при себе — глядишь, со временем пригодится, — парировал Миша. — Поспорим на бутылку коньяка, понятно армянского. — И после короткого раздумья добавил: — Выступать мне и впрямь не стоит. А вот против исключения Лени из партии я уж точно проголосую.

«Ладно, спорим, — решил я. — Эх, как бы мне хотелось проиграть».

Сразу же после закрытого партийного собрания подбежал я к Жене Подколодному.

— Ну как?

— А так. Исключили нашего Леню из партии.

— Единогласно?

— А ты что думал? Кому же охота опосля самому с партийным билетом расстаться!

Вечером на пути домой подошел я к Мише Киту и сказал тихонько:

— Спор-то ты, Мишуня, увы, проиграл.

— Понимаешь, тяну я руку из кармана, а она, черт побери, не вылезает, и все тут, — пробормотал Миша.

И такой у моего Мишуни был несчастный, потерянный вид, что не хватило у меня духу и дальше упрекать его в трусости. Кто знает, как бы я сам поступил, окажись на его месте.

До конца учебы оставалось всего два месяца, но Леониду защитить диплом так и не разрешили.

Сдал я последний экзамен и, понятное дело, решил отметить столь приятное событие домашним выпивоном. И тут позвонил Леонид — сказал, что хотел бы поздравить меня «с получением высшего образования». Пришел, пожелал мне за рюмкой водки дальнейших успехов на ниве переводческой, а потом стал оплакивать свою судьбу. Да на том не остановился, а принялся громко так поносить МГБ. Я аж похолодел от ужаса.

— Лень, стены-то тонкие, не дай Бог соседи услышат.

Но Леонид завелся, и удержа ему уже не было.

— Тоже мне мудрые карательные органы! — ярился он. — Сами себе на ровном месте врагов создают. Ладно, мой отец в молодости и впрямь примкнул к троцкистам. Значит, человека за это надо к стенке ставить? Взяли, однако, и расстреляли. Хорошо, а мать моя здесь при чем? Она-то о заговоре троцкистов и вовсе из газет узнала. А ее раз… и в ссылку. Ну а теперь за меня взялись. Только со мной этим собакам…

— И с тобой за милую душу расправятся, если и дальше будешь охаивать наших доблестных чекистов. Ты что, спятил! Скажешь одному, другому, а третий помчится прямиком в МГБ, если уже не помчался.

— Надеюсь, первым сексотом ты все-таки не будешь, — достало у Лени сил пошутить.

— Первый ничего не видел и не слышал. Но у тебя язык без костей. Ты ведь не уймешься. Неужто не понимаешь, в какой стране живешь?

— Плевать я на них хотел, на этих псов гончих. Э нет, меня… — и осекся, сообразив наконец, что стена-то ненадежная и это всего-навсего коммуналка с пятью разными семьями.

Много позже, в послесталинском 1957 голу, пришел ко мне в Настасьинский переулок мой друг, итальянский славист Анджело Мариа Рипеллино. И прямо с порога попал в кухню, где вовсю дымились кастрюли и чайники. Уборная же была на все пять семей одна. Оглянувшись с видимым испугом вокруг, Анджело прошептал, невольно закрыв глаза:

— Лев, это что, твоя гарсоньерка? Так ведь сюда и приличную любовницу приводить стыдно. Неужели ничего получше найти не мог?

Тут в кухню вошла моя жена Муся, любезно поздоровалась с гостем и через отдельный коридорчик провела его в нашу комнату. По высоченным потолкам и камину нетрудно было догадаться, что прежде дом принадлежал богатому господину. Так оно и было — до октября семнадцатого года домом владел глава крупного банка. Пять нынешних комнат были тогда гостиной, где хозяин каждую неделю устраивал пышные приемы для именитых гостей. Садились они у мраморного камина и заводили умные разговоры о судьбе России.

Судьба владельца банка сложилась довольно удачно. Дом он сразу после революции, понятно, потерял, но сам уцелел, успев уехать за границу.

С той поры прошло добрых тридцать лет. Теперь у камина сидели не дворяне и купцы, а мы с Леней Капелюшем. Уже вполголоса он продолжал жалеть себя и проклинать полковника Мудрого — чтоб его понос прохватил и больше не отпускал!

На прощание Леонид клятвенно пообещал мне держать язык за зубами. Отныне с приятелями и друзьями он беседовать будет только о футболе, погоде и девочках.

Но вскоре о своем обещании он напрочь забыл. В кругу самых близких верных друзей стал снова почем зря честить «этих вшивых эмгебистов — развелось их на Руси видимо-невидимо».

Один из «верных» друзей донес куда надо, и через неделю Леню арестовали. После коротенького суда получил он свои десять лет «за клевету на советские карательные органы» и отбывал их в одном из сибирских лагерей.

Домой в Москву он вернулся через семь лет, уже после смерти Сталина, и был полностью реабилитирован. Блистательно окончил архитектурный институт и стал работать в архитектурной мастерской. Снова зачастил в свой любимый ресторан «Арагви».

А еще через три года умер от рака желудка. Знаю, читал, что врачи отрицают прямую связь между жизненными потрясениями и этой страшной болезнью. Все равно, убежден, что убили Леню Капелюша совместными усилиями тюрьма, лагерь и рак.

Но все это произошло уже после весьма своевременной кончины вождя народов Иосифа Виссарионовича.

Тогда же, в сталинском сорок девятом, адмирал военно-морского штаба объяснил нам, группе моряков и переводчику лейтенанту Вершинину, что мы из Москвы поедем через Прагу в столицу Италии Рим. Затем доберемся до порта Остия, а оттуда уже на корабле поплывем в Неаполь. Ясное дело — не любоваться там ночными фейерверками, а чтобы принять итальянский эсминец. Каковой Италия, проиграв по милости Бенито Муссолини войну, отдавала нам в счет репараций. После ремонта миноносцу предстояло пересечь Средиземное море и через Босфор и Дарданеллы выйти в море Черное. Конечной же целью нашего плавания была Одесса.

Через день вся наша группа получила новенькие штатские костюмы, сели мы в купе новенького поезда и поехали в Прагу. Сидим себе, беседуем чинно-мирно, и вдруг немолодой, усатый чех обращается к нам с вопросом на чистом русском языке:

— Вы что — советские военные моряки?

Вот тебе и на! Битый час нам в штабе втолковывали, что вплоть до прибытия в Рим мы являем собой делегацию торгового флота, и уже в начале пути нас «разоблачили».

— Откуда вы взяли, что военные? — со злостью спросил глава нашей группы Валентин Колесников.

— Так вы все в одинаковых чешских костюмах. Серых, двубортных, — охотно объяснил чех. — Одна такая делегация недавно в Прагу уже приезжала.

— Нет, мы люди штатские, — угрюмо отозвался мой новый приятель, старший лейтенант Петя Маслов.

— Конечно, конечно! И все до одного в штатских костюмах, — с улыбочкой подтвердил чех. И поймав взгляд нашего командира, торопливо поинтересовался: — Ну как там Москва? Ведь я в ней часто по делам бываю.

— Растет и крепнет, — отрезал Петя. На этом сей «дружеский» диалог и закончился. На шестые сутки мы добрались до Рима и прямо с вокзала поехали в наше посольство. Где нас опять предупредили и вразумили, каким здесь нужно быть бдительным. Притом каждую минуту и в любом месте. Ведь Италия кишмя кишит агентами ЦРУ и их итальянскими пособниками. Ходить по улицам можно только группой. А если кому по нужде надо, то у туалета двое всегда должны стоять на страже.

Мои морячки от столь страшных вестей совсем ошалели — боялись нос из гостиницы высунуть. Меж тем я упорно подбивал их сходить в Ватиканский музей.

На стенах там висят лишь картины великих художников прошлого, так что бояться каких-либо провокаций не приходится. На успех своего начинания я не больно-то надеялся, но ребята неожиданно согласились. «Хоть по улицам пройдемся да на витрины магазинов поглазеем. А заодно и на твоих Мадонн поглядим. Тоже любопытно».

Увы, в музее гид сильно озадачил меня самого.

— Вы, конечно, русские беженцы? — без тени сомнения спросил он.

— Почему вдруг — советские граждане. А что здесь, собственно, необычного? — наигранно удивился я.

— Да за последние девять лет вы здесь первая советская группа.

— Неужто первая? Что-то не верится.

— Ну, полгода назад приходил сюда секретарь вашего посольства с господином. Но они оба хорошо говорили по-итальянски и в моей помощи не нуждались. А правда, что у вас не только квартиры, но и жены общие? — без всякого перехода поинтересовался он.

— Жен у нас в стране строго по одной на каждого мужчину, — с победной улыбкой ответил я.

— «Унита» то же самое пишет. Так это же чистой воды пропаганда!

Начальник наш слово «пропаганда» ухватил и стал громко мне выговаривать:

— Какого черта ты с этим фашистом разболтался, болван?

К несчастью, слово «фашист» понял гид. Он весь побагровел и закричал:

— Я фашист? Да я партизаном был, с ними сражался!

Международного скандала все же удалось избежать. Я объяснил гиду, что мой начальник от души радуется тому, что наци-фашисты при отступлении не взорвали этот удивительный музей.

На улице наш командир объяснил мне — если я еще раз поведу их в эти чертовы музеи, где полно всяких умников, Москвы мне больше не видать. Настал, слава Богу, день, когда мы отплыли из Остии в Неаполь. Мой бывший преподаватель Вальтер-Мизиано рассказывал нам об этом изумительном приморском городе. После чего у меня сложилось такое о нем представление — там почти все чудесно поют, играют на гитаре и мандолине и часто устраивают шумные карнавальные шествия.

Неаполитанский порт с его величественным «Кастель дель Ово» встретил нас, однако, вовсе не музыкой и песнями, а огромной меловой надписью на стене этого замка: «Дураков у нас нет».

Не скрою, столь самоуверенное заявление немало меня удивило — что это за город, где живут одни умники?

Не прошло и месяца, как я убедился воочию, что Неаполь и в самом деле город веселых, находчивых людей. Они умеют наслаждаться жизнью даже тогда, когда нет денег на обед и не знаешь, что тебя ждет завтра.

Двадцать пять лет спустя, в семьдесят третьем году, я встретился в Риме со знаменитым итальянским драматургом Эдуардо Де Филиппо. И ко времени этой встречи я уже был способен оценить его слова:

— Дорогой Лев, мои пьесы не итальянские даже, а неаполитанские. Понять их могут только мои сограждане. На другой язык, по-моему, они вообще непереводимы.

— Однако у нас, в Союзе, твои комедии знают лучше даже, чем многие пьесы советских драматургов. К примеру — ту же «Филумену Мартурано», — возразил я.

— О, можно лишь позавидовать, как в театре Вахтангова сыграли в этой моей пьесе Цецилия Мансурова и Рубен Симонов! — отозвался он.

— Нет ли в твоих словах, Эдуардо, серьезного противоречия?

— Ну, Россия — вообще страна сплошных противоречий! — воскликнул Де Филиппо. — Смотри, у вас трудно купить хороший костюм и красивый галстук. В то же самое время в Москве великолепное метро, фантастические небоскребы, и везде чудесные дороги.

Я кисло улыбнулся.

— Прямо-таки везде?

— По крайней мере в Москве, — поправился Де Филиппо. — А главное — вы страна, где очень любят книги, кино и театр. Вот и на моих гастролях в Москве ни одного свободного места не было.

— На «Мэра района Санита» лишний билетик за полкилометра до входа спрашивали, — подтвердил я.

— Видишь! — возрадовался Эдуардо. — Только и это еще не все. Знаешь, что меня особенно удивило?

— Очереди?

— Вовсе нет, Лев. Во время войны в Неаполе за хлебом еще и не такие очереди были. Поразили меня ваши люди, их спокойная уверенность, да и страха потерять работу у них нет. Ты же сам видел, многие неаполитанцы до сих пор не имеют работы, постоянной, надежной. Правда, далеко не все мои сограждане рвутся работать, — с улыбкой заключил он.

Вот когда я понял, что советская пропаганда не столь уж и примитивная. Ведь даже такой наблюдательный человек, как Де Филиппо, ей поверил.

Но свой родной Неаполь он и в самом деле знал «как свои карманы». И он тысячу раз был прав, говоря, что понять душу этого уникального города туристам не дано. В нем надо пожить, и долго. Похоже, только в Неаполе мирно сосуществуют трудолюбивые ремесленники, строительные рабочие, моряки и главари каморры, честные торговцы и наглые обманщики.

Что верно, то верно — многие неаполитанцы физический труд не любят и не уважают, предпочитают ему мелкую контрабанду, а порой и беззастенчивый обман. С каким, однако, изяществом они оставляют тебя в дураках!

Приведу для наглядности лишь один эпизод, случившийся со мной лично.

На узкой, круто идущей ввысь виа Толедо в том бесконечно далеком сорок девятом году торговал одеждой черноволосый, высокого даже для северян роста парень. Хотя в магазине напротив цены были чуть ли не на четверть ниже, торговля шла весьма бойко. Стало мне любопытно, каким таким способом малый этот привлекает покупателей. Подошел я к нему и спросил: «Сколько стоит вон тот костюм спортивного покроя?» Он назвал цену, и я сказал, что для меня это слишком дорого. Хотел уйти, но не тут-то было. Парень схватил меня за руку и принялся громовым голосом убеждать:

— Примерьте, синьор. Хуже ведь вам от этого не станет. А я на глаз вижу — костюм вам на редкость к лицу.

Еще минуты три мы поторговались, а потом я сдался. Примерил костюм, сунул руку в карман и… нащупал там часы. «Сказать — не сказать»? После недолгих колебаний я все-таки вытащил часы и промычал:

— Может, костюм кто до меня примерял и забыл часы.

— О Боже, это мой друг Пьетро! Вы даже не представляете себе, как я вам благодарен. Отнесу их сегодня Пьетро, и он будет вне себя от радости, — затараторил юный продавец. На секунду умолк, а потом деловито осведомился: — Ну, так берете костюмчик? Поверьте мне на слово — жена полюбит вас во сто крат больше.

— Жены у меня пока нет, а костюм мне, увы, не по карману.

— О, для столь приятного синьора я охотно сделаю скидку, — не сдавался торговец, — три тысячи лир — и костюм ваш.

— Ладно, подумаю. Но в любом случае вернусь, — сказал я и стал торопливо спускаться к порту.

Потом, уже в гостинице, попивая обжигающе горячий чай, я внезапно подумал, что в Неаполе воистину дураков нет. Ведь как все тонко и мудро просчитал паренек с виа Толедо! Покупатель сует руку в карман пиджака, а там часы. После короткого замешательства иностранец — покупали у него в основном иностранцы — решает, что он совершил выгоднейшую сделку. Возвращается он с обновкой в гостиницу и лишь тогда обнаруживает, что часы-то — грошовая штамповка. Ан дело сделано.

На другой день, как и обещал, пришел я снова на виа Толедо и без обиняков спросил у хитреца:

— Сколько человек тут же на улице возвращают тебе часы?

— Один из десяти, — ничуть не удивившись моему вопросу, ответил продавец. — Так берете костюмчик? Вам продам его почти без магазинной надбавки.

Костюм я купил и нимало о том не пожалел — за такое представление не грех и немного переплатить.

К великому сожалению, многие итальянцы Севера видят в неаполитанцах сплошных воров, контрабандистов и мошенников. А вот если бы северяне почаще смотрели предельно честные, без малейших прикрас пьесы Эдуардо Де Филиппо, глядишь, они свое априорное суждение вскоре бы изменили.

Последний раз мы встретились с Де Филиппо в 1987 году в Риме. Со мной хотела поехать и Луче д’Эрамо, прекрасная писательница и редкой доброты человек.

Я удивился:

— Зачем тебе сразу после тяжелого гриппа ехать к нему домой?

— Знаешь, Лев, жить в одном городе с великим Де Филиппо и ни разу с ним не встретиться — просто дико, — с подкупающей искренностью ответила она.

Позвонил я из ее квартиры Эдуардо, и к телефону подошла его жена, синьора Изабелла, молчаливая, по-королевски величественная женщина. Она сказала, что, увы, Эдуардо приболел и нельзя ли отложить встречу дня на три. Но когда узнала, что назавтра я улетаю в Москву и хотел лишь дать Де Филиппо том его пьес, изданный «Искусством» и составленный мною, сказала: «Подождите минуту».

Посовещавшись с мужем, она пропела в трубку:

— Леоне, приезжайте, будем рады снова повидаться с вами.

Луче из деликатности, по мне так даже чрезмерной, решила со мной не ехать.

— Раз он болен, двоих ему не снести, — невесело пошутила она.