1812. Великий год России

В начале XXI столетия в условиях динамичного и противоречивого развития российской исторической науки творческая деятельность Н.А. Троицкого продолжала оставаться активной. Его острые, полемичные работы и выступления (и не только по проблеме Отечественной войны 1812 г.) привлекали внимание научной общественности к дискуссионным аспектам нашей истории. Иногда позиция ученого вызывала неудовольствие не только среди научных оппонентов, но и в кругах власть предержащих, и тогда события приобретали неожиданный оборот, выходя за область научных споров.

Так, например, в духе самых худших традиций сталинских времен нешуточные страсти разыгрались по поводу критической статьи Н.А. Троицкого «"Обер-вешатель" на пьедестале почета», в которой он решительно выступил против установления в центре г. Саратова памятника П.А. Столыпину и разоблачал отлаженный в области механизм получения ученых степеней и званий высокими должностными лицами. Статья «задела за живое» не только историков, но и местных саратовских политиков — почитателей известного русского реформатора начала XX в. В результате, как это следует из публикаций местной печати[36], вице-губернатор Саратовской области В. Марон предъявил ректору СГУ Л. Трубецкому требование «уволить Троицкого в три дня», «расформировать кафедру» и даже разогнать исторический факультет, соединив его с… филологическим. В своей переписке с автором настоящей статьи Н.А. Троицкий высказывал, и не без основания, серьезные опасения за свою безопасность в связи со сложившейся вокруг его имени ситуацией[37]. Конфликт был разрешен без серьезных последствий для ученого лишь благодаря кампании протеста, которую развернула саратовская общественность в его защиту от произвола высших чиновников правительства области, устроивших травлю известного историка.

Приняв на себя неблагодарную и необходимую роль «дезинфицирующего начала» в современной историографии, Н.А. Троицкий, как он сам это отмечал в одном из своих выступлений[38], рисковал увеличивать количество своих недругов не только со стороны, но и обзаводиться ими из числа бывших друзей. Он сознательно шел на это не ради удовлетворения собственных амбиций, а ради чистоты нашей исторической науки. И хотя это сулило многие неудобства и даже потери, жизнь и научное творчество Н.А. Троицкого не дают повода усомниться в его самооценке, согласно которой «…выбрав однажды, в самом начале жизни, и навсегда путь историка, я ни разу не пожалел о сделанном выборе, хотя на этом пути терниев оказалось больше, чем лавров»[39].

В контексте подобных жизненных установок, с учетом новых особенностей в изучении темы Отечественной войны 1812 г., четко обозначившихся в историографии последнего десятилетия, Н.А. Троицкий стал готовить к повторному изданию свой главный труд о борьбе русского народа с наполеоновской агрессией — «1812. Великий год России».

По замыслу ученого, новая книга не должна была быть простым переложением уже известного широкому читателю материала, а органически впитать в себя те идеи, которые он высказывал в своих научных трудах и публикациях, изданных после 1988 г. В процессе работы историк исправлял те суждения и факты, которые не выдержали проверку временем. Некоторые положения авторской концепции подвергались уточнению. Но, главным образом, «1812 год» был существенным образом дополнен и расширен преимущественно за счет критического анализа современных дискуссионных аспектов темы с привлечением нового фактического материала.

Двадцать лет спустя после первого издания монографии Н.А. Троицкий основную цель второго издания видел в необходимости «обобщить данные источников и результаты исследований всех сторон эпопеи 1812 г. на современном уровне исторической науки» (с. 92). При этом автор книги, вновь не претендуя на последнее слово по каждому из вопросов темы, поставил перед собой главную задачу: «не только обобщить на уровне современных требований достигнутые к началу XXI в. результаты изучения наполеоновского нашествия на Россию, но и попытаться самостоятельно решить еще не решенные или спорные ее вопросы» (с. 93).

Такие целевые установки, фактически дословно взятые из первого издания книги, актуализировались результатом авторского анализа современной отечественной и зарубежной историографии проблемы, а также характеристикой ее источниковой базы.

Н.А. Троицкий признал определенные научные достижения в изучении наполеоновской эпохи, которые нашли отражение в трудах нового поколения российских исследователей (В.Н. Земцова, А.А. Васильева, В.П. Тотфалушина, В.М. Безотосного, А.И. Сапожникова, А.А. Смирнова, А.И. Ульянова и некоторых других). По мнению ученого, событием в историографии темы стали подготовка совместными усилиями историков из разных регионов России под руководством В.М. Безотосного и А.А. Смирнова и издание в 2004 г. первой отечественной энциклопедии, посвященной истории «Двенадцатого года».

Вместе с тем, как это подчеркивалось в историографическом введении, в постсоветской России до 2005 г. г. не было подготовлено обобщающей монографии об Отечественной войне 1812 г. Историки сосредоточивались преимущественно на частных аспектах проблемы. Основные направления исследований определялись изучением биографий и полководческого искусства М.И. Кутузова и М.Б. Барклая де Толли, хронологии и военного искусства противоборствующих сторон в Бородинском и Малоярославецком сражениях, наполеоновской тематики, состояния разведки России и Франции в 1812 г., комплектования и численного состава русских войск и другой научной проблематикой.

Проведенный Н.А. Троицким историографический анализ современной литературы подводит читателя к выводу о том, что значительная часть авторов новейших работ не вышла «из плена старых, царско-советских, апологетических… мифологем» (с. 81). Как это следует из содержания раздела, наиболее ярко приверженность старым взглядам и традициям проявлялась в сочинениях, посвященных М.И. Кутузову.

Оставляющими «убогое впечатление» определил Н.А. Троицкий появившиеся в 2005 г. две обобщающие книги по теме «Двенадцатого года»: «Битвы великих империй. Слава и горечь 1812 года» А.В. Шишова, вышедшей под рубрикой «Военные тайны России», и «Да, были люди в наше время…» Б.П. Фролова. Такая нелицеприятная оценка обосновывалась аналитическим разбором данных научно-популярных трудов, указывающим на недостаточную научную компетенцию и определенную исследовательскую недобросовестность их авторов.

Н.А. Троицкий принципиально не изменил своего отношения к зарубежной историографии, подчеркивая наличие в ней субъективистских подходов при объяснении освободительного характера войны, значимости русской победы и анализе причин поражения Великой армии. Как и в первом издании, ученый выделил наиболее объективные труды широко известных зарубежных историков — А. Жомини, Ж. Шамбре, Ж. Тири, Д. Чандлера и Р. Делдерфилда, К. Клаузевица, а также указал на обстоятельность, хотя и не бесспорность, новых исследований, подготовленных Р. Рьеном (США) и П. Остиным (Англия).

Практически не изменилась источниковая база работы. Как и в прежнем издании, её основу составили опубликованные официальные документы русских государственных, военных, дипломатических, карательных, финансовых учреждений и должностных лиц. С точки зрения историка, за двадцатилетний период, прошедший со времени первого издания книги, некоторые из перечисленных документов так и не нашли должного использования в научных трудах. При этом особо подчеркивалось, что значительная часть документальных источников, хранящихся в фондах пяти ведущих архивохранилищ Москвы и Санкт-Петербурга, ранее неизвестных исследователям, была впервые введена в научный оборот.

Самостоятельную группу составили источники личного происхождения: эпистолярное наследие, дневники, воспоминания и мемуары участников войны, которые позволили автору «1812 года» анализировать события, используя впечатления непосредственных свидетелей происходившего.

Н.А. Троицкий для достижения большей объективности своих суждений также широко использовал русские публикации и зарубежные издания иностранных документов и мемуаров. Вместе с тем следует признать потерявшим на сегодняшний день актуальность авторское утверждение (со ссылкой на Б.С. Абалихина и В.А. Дунаевского) о том, что «в нашей литературе по истории 1812 г. «весьма редко привлекаются» (за небольшими исключениями) иностранные источники» (с. 92).

На слабое привлечение в советских исследованиях документов французского происхождения указывали не только Б.С. Абалихин, В.А. Дунаевский и Н.А. Троицкий, но В.М. Безотосный, который связывал такой недостаток с трудностями в преодолении языкового барьера[40]. Поэтому он признал в качестве первоочередной задачи необходимость активного выявления и вовлечения в научный оборот многочисленной трофейной документации, сосредоточенной в отечественных архивах, а также документального массива, опубликованного во Франции.

На тот период такие выводы были своевременны и актуальны. Ситуация принципиально стала меняться в конце 90-х гг. прошедшего столетия. Сегодня иностранная проблематика является предметом особого внимания со стороны современных российских ученых. Она четко определилась в самостоятельное, наиболее перспективное и активно развивающееся направление историографии «Двенадцатого года». С одной стороны, были предприняты собственные попытки всестороннего анализа зарубежной историографии и источниковой базы[41]. С другой стороны, с учетом иностранных источников и исследований стала восстанавливаться объективная картина войны. Сфера приложения научных интересов историков, касающаяся участия Франции и ее союзников в войне 1812 г., сегодня значительно расширена. Она захватывает наиболее общие вопросы военного строительства[42], реконструкцию по иностранным источникам хода Бородинского сражения[43]. На иностранной и на новой отечественной источниковой базе уточняются детали пребывания наполеоновских войск в Москве[44], эпизоды отступления французов из России[45], участь французских военнопленных[46] и другие вопросы. Общественный интерес к зарубежной историографии отразился в выпуске переводных изданий[47]. Для специалистов, освещающих действия неприятеля и русских войск, характерен вдумчивый, конструктивный, беспристрастный анализ первоисточников. Написанные преимущественно на зарубежных документальных материалах аналитические статьи, монографии и диссертационные исследования А.А. Васильева, В.Н. Земцова А.И. Попова, В. А. Бессонова и других историков выгодно отличают убедительность и аргументированность авторских суждений. Содержание этих работ позволяет констатировать возрождение в отечественной историографии провозглашенного еще в начале XX столетия основополагающего принципа изучения истории наполеоновского нашествия на Россию без «квазипатриотического… издевательства» и «шовинистических излияний» над французами[48].

Завершая анализ источниковой базы второго издания монографии Н.А. Троицкого, отметим, что использование разнообразных и разнохарактерных по своему содержанию источников, в том числе и иностранного происхождения, обеспечило её автору высокую степень доказательности и, как следствие, основательность и убедительность его во многом оригинальных мнений, идей и утверждений.

Н.А. Троицкий остался верен выбранному ранее методологическому подходу ориентированному на оценочные суждения классиков марксизма-ленинизма. Здесь в духе времени вносились необходимые коррективы. Так, если в первом издании его автор считал, что К. Маркс, Ф. Энгельс и В. Ленин «оставили нам ряд …основополагающих высказываний о войне 1812 г. (курсив мой. — И.Ш.)» (с. 5), то во втором издании, по существу не отказываясь отданного утверждения, Н.А. Троицкий, опустив слово «нам» и изменив «основополагающих» на «оценочных», тем самым снизил степень значимости идей классиков марксизма-ленинизма для изучения темы (с. 74). Об этом же свидетельствует купюра текста, связанная с разъяснением марксистско-ленинских положений о взаимосвязи внутренней и внешней политики государства, а также о связи целей войны с тем политическим строем, из которого война вытекает (ср. первое издание, с. 17; второе издание, с. 101).

Вместе с тем историк продолжал считаться с научным авторитетом основоположников, либо непосредственно ссылаясь на их суждения, либо давая их идеи в собственной интерпретации (ср.: первое издание, с. 20, 21, 27 и др.; второе издание, с. 103, 105, 112 и др.).

Соглашаясь с утверждениями о несостоятельности марксизма как универсальной теории исторического познания, все же нельзя отрицать в нем и рациональное начало, во многом также применимое к рассматриваемой теме. В этом отношении методологический подход Н.А. Троицкого вполне приемлем и правомерен, поскольку позволяет давать объективные оценки исторической реальности, и аргументирован всесторонним анализом самых разнообразных источников.

Даже самое беглое знакомство с новым трудом позволяет сделать вывод о том, что общий замысел работы не претерпел значительных трансформаций. Об этом свидетельствует сравнительный анализ оглавления первого и второго издания книг. Названия глав и параграфов остались в прежней редакции, тем не менее в структуру второго издания были внесены правки. Так, в первоначальном варианте книги Бородинское сражение рассматривалось в отдельной (четвертой) главе. Теперь это центральное событие Отечественной войны 1812 г. включено в главу «Отступление». При кажущейся незначительности авторского исправления оно все же имеет существенное значение. Данной перекомпоновкой структурных элементов монографии ее автор продемонстрировал новый подход к периодизации войны, подчеркнув, что Бородинское сражение не стало, как это утверждали некоторые советские историки, переломным в ходе военных действий и русская армия продолжила стратегическое отступление в глубь страны. Эта идея высказывалась автором и в содержании книги.

Практически без изменений остались основные концептуальные положения Н.А. Троицкого, объяснявшие генезис войны России и Франции. Он вполне аргументированно доказал, что «столкновение гегемонистских стремлений наполеоновской Франции и царской России вело к тому, что война между ними становилась вероятной. Сделал же эту войну неизбежной, породил ее, стал главной ее причиной конфликт между Францией и Россией из-за континентальной блокады» (с. 114).

Вместе с тем в содержании соответствующей главы второго издания («Пролог») было усилено критическое отношение к советской историографии. С этой целью, например, высказывается мысль о том, что советские историки в своем однобоком стремлении доказать реакционный характер политики Наполеона «помалкивали об ужасах крепостного режима тогдашней России, которые не стеснялась обличать даже царская пресса» (с. 98).

Соответствующим образом подвергся критике широко распространенный в советской историографии (а также поддержанный значительной частью современных историков) тезис о стремлении Наполеона к мировому господству В подтверждение этой точки зрения автор книги справедливо заметил: «О господстве над Соединенными Штатами Америки или над Японией и Китаем Наполеон не помышлял — речь могла идти в 1805–1807 гг. о господстве именно в Европе» (с. 101). Сообразуясь с данной точкой зрения, Н.А. Троицкий в другом сюжете отказался от своего прежнего утверждения, согласно которому «в 1812 г. путь к мировому господству преграждали Наполеону Англия и Россия» (первое издание, с. 28). В новом издании утверждалось, что к 1812 г. «…Наполеон посчитал возможным обеспечить для Франции… господство в Европе» (второе издание с. 51). В новое издание не вошло «ставшее лишним» и, как надо полагать, не вписавшееся в общую авторскую схему высказывание Наполеона, в котором он заявлял о своей готовности «обеспечить за Францией господство над всем светом» (первое издание, с. 28). В данном случае уместно также напомнить об используемом в литературе (со ссылкой на французские источники) свидетельстве французского посланника в Варшаве аббата Д. Прадта, согласно которому перед вторжением в Россию Наполеон заявил: «Через пять лет я буду господином мира: остается одна Россия, но я раздавлю ее»[49]. По всей видимости, Н.А. Троицкому все же следовало бы пояснить данные изречения французского Императора, которые закладывались в основу доказательства наполеоновских планов мирового господства.

Без каких-либо принципиальных правок и дополнений остались параграфы книги, связанные с началом вторжения Наполеона в Россию, подготовкой вооруженных сил к войне, планами сторон и ходом военных действий до Бородинского сражения. Лишь в отдельных случаях усилены авторские точки зрения. В частности, автор развил критику советских и современных историков, объяснявших спасительный марш 2-й армии только «большим воинским мастерством», «искусным маневрированием» Багратиона. Ссылаясь на собственные высказывания главнокомандующего 2-й армии: «Дураки (французы. — И.Ш.) меня выпустили», Н.А. Троицкий полагал, что от верной гибели армию Багратиона спасло лишь безответственное отношение к организации боевых действий Жерома Бонапарта, на которого возлагалась задача замкнуть кольцо окружения русских войск у г. Несвижа (с. 203).

Вместе с тем в общей оценке действий Багратиона в ходе его самостоятельного отступления от границы следует признать правильность принимаемых им в критических ситуациях решений (отказ вопреки приказу царя от прорыва на Минск, действия под Салтановкой), которые обеспечили выполнение общей стратегической задачи соединения русских армий в Смоленске.

Более подробно, чем в первом издании, Н.А. Троицкий остановился на назначении М.И. Кутузова главнокомандующим действующей армии, уточнив список возможных претендентов на эту должность и обстоятельнее проанализировав причины такого решения (с. 240–243). В этой связи автор книги счел необходимым усилить негативные характеристики личных качеств русского полководца (с. 244), а также акцентировать внимание на критике тех историков, которые «вновь и вновь повторяют верноподданнический домысел А.И. Михайловского-Данилевского о том, что Кутузов был назначен главнокомандующим в «кризисный момент войны» в период наибольшей, смертельной опасности» для России» (с. 249).

Наиболее существенные дополнения и изменения Н.А. Троицкий внес в содержание глав, относящихся к рассмотрению Бородинского сражения, пребывания русской армии в Тарутинском лагере и отступлению французской армии из России.

Оценивая соотношение сил и средств противоборствующих сторон накануне генерального сражения, замыслы полководцев, ход сражения, руководство действиями войск, потери русской и французской армий, а также итоги сражения, ученый учитывал новые факты и суждения, получившие распространение в современной историографии.

Н.А. Троицкий не внес изменений в описание боя за Шевардинский редут, правильно указывая, что данный редут «вначале служил частью позиции русского левого фланга, а после того как левый фланг был отодвинут назад, стал отдельной передовой позицией» (с. 253). Вместе с тем, как представляется, было бы правильно более подробно остановиться на обстоятельствах, приведших к бою за Шевардинский редут и на оценках историков, расходящихся в своих мнениях о месте и роли этого инженерного сооружения в общем замысле русского командования. В частности, можно было упомянуть о проводимой 23 августа (4 сентября) М.И. Кутузовым рекогносцировке в районе дислокации 2-й Западной армии. Именно в ходе ее проведения выяснилось, что русские войска, первоначально занимавшие позиции вдоль реки Колоча, оказались расположены своим левым флангом к фронту наступления противника и, кроме того, могут быть легко обойдены по Старой Смоленской дороге. Поэтому и было решено отвести левый фланг к д. Семеновской.

В отечественной историографии по-разному оцениваются место и роль редута в общем замысле русского командования на Бородинское сражение. Очень часто он представляется заранее подготовленной (но недостроенной) передовой позицией русских войск, что не совсем соответствует действительному положению дел. Более того, как показывает сравнительный анализ боевых донесений и мемуаров участников событий, место и роль Шевардинского редута в общем замысле сражения стали изначально фальсифицироваться непосредственно в штабе Кутузова.

Анализируя с учетом последних подсчетов историков общую численность русской и французской армий перед Бородинским сражением, Н.А. Троицкий сделал обобщающий вывод: «В любом случае оказывается, что численный перевес под Бородином был на стороне россиян» (с. 258). Следовательно, как справедливо подчеркнуто в новом издании, русское командование уже к Бородинской битве сумело изменить соотношение сил в свою пользу. В свою очередь, к этому можно добавить, что разработанная перед войной М.И. Барклаем де Толли стратегия отступления русской армии в глубь страны полностью себя оправдала.

Н.А. Троицкий попытался ответить на закономерно возникающий из такого вывода вопрос: «Почему при численном превосходстве М.И. Кутузов вел оборонительное сражение?». В данном случае характер военных действий определялся, по мнению историка, исходя из тех сведений, которыми располагали штабы противоборствующих сторон. Как отмечается в книге: «Если Кутузов несколько преувеличивал силы своего противника, то Наполеон примерно в той же пропорции их преуменьшал… Поэтому вполне оправдан наступательный характер сражения со стороны Наполеона и оборонительный — со стороны Кутузова (с. 251).

В соответствии с первым изданием в новой книге дается анализ замыслов полководцев на сражение. Как и раньше, Н.А. Троицкий с пониманием отнесся к той особой заботе, которую М.И. Кутузов проявлял к своему правому флангу Теперь историк отказался от дискуссионности вопроса о том, чей вариант боевого порядка (Кутузова или Барклая) был рациональнее и прямо указал на просчет в действиях русского полководца, не принявшего предложение о перегруппировке части сил с правого на левый фланг, (ср. первое издание, с. 143–144, второе издание, с. 260).

Во втором издании значительные изменения внесены в описание хода Бородинского сражения. В целом Н.А. Троицкий, хотя и с оговорками, принял точку зрения Л.Л. Ивченко и А.А. Васильева, которые в начале 90-х гг. прошедшего столетия на основании скрупулезного анализа документов выявили нестыковки в общепринятой хронологии боевых действий. По этой причине историк отказался от своей прежней версии, по которой французы предпринимали восемь атак на Богратионовы флеши и смогли овладеть ими только к 12 часам дня (ср. первое издание, с. 148–152; второе издание, с. 267–270). Соответствующим образом с учетом новых взглядов им внесены необходимые коррективы и в другие сюжеты описания генерального сражения. Однако можно говорить об определенной непоследовательности историка при его ссылках на «восемь французских атак» при рассмотрении вопроса о роли пехотного корпуса Тучкова в замыслах Кутузова (с. 261).

При доработке первого издания книги Н.А. Троицкий учел ранее высказанные рецензентами замечания о неопределенности авторских выводов о том, кто же владел общей инициативой — Наполеон или Кутузов? Вновь проанализировав с привлечением новых и старых источников и литературы ход сражения, ученый категорично заявил, что Кутузов как главнокомандующий не проявлял должной оперативности (с. 300), и что «примеров мастерства как «хозяина битвы» даже самые ортодоксальные его почитатели найти до сих пор не могут, кроме одного-двух» (с. 277).

Н.А. Троицкий признал в качестве единственного, действительно серьезного примера личного вмешательства Кутузова в руководство битвой рейд русской конницы во фланг Наполеону (с. 277)[50]. Тем не менее он по-прежнему считал, что этот маневр в наполеоновский тыл не оказал решительного влияния на ход сражения. В данном случае полагаем нецелесообразным повторять уже приводимые нами соображения, которые дают основание усомниться в объективности такой точки зрения. Обратим внимание на тот факт, что в новом издании удалены, без каких-либо объяснений, все ссылки на приказ Наполеона «двинуть в огонь часть своего отборного резерва — дивизию Молодой гвардии» (первое издание, с. 166), и на отмену этого приказа после рейда русской кавалерии (ср. первое издание, с. 166, 167; второе издание, с. 278, 279). Но ведь именно эта взаимосвязь, ранее признаваемая автором, в первую очередь свидетельствует в пользу серьезного влияния рейда Уварова-Платова на последующий ход и итоги сражения.

Анализируя соотношение людских потерь, историк в очередной раз подверг критике стремление советских и современных исследователей подсчитать их «в нашу пользу» (с. 295–298). Всесторонне рассмотрев данный вопрос, Н.А. Троицкий подтвердил свою прежнюю цифру русских потерь — 45,6 тыс. человек убитыми и ранеными. В новом издании уточнен официальный минимум французских потерь — 28,1 тыс. солдат и офицеров. При этом замечено, что «обороняющаяся русская сторона понесла больший урон, чем сторона наступающая» и высказано авторское мнение по данному поводу (с. 298–299).

Н.А. Троицкий попытался объективно оценить общие итоги Бородина, усилив при этом критику архипатриотических представлений о Бородинском сражении как о «стратегической и тактической победе» Кутузова. Авторская точка зрения сводилась к тому, что формально, и стратегически и тактически, сражение выиграл Наполеон (с. 303). Но, по мнению историка, «мы вправе говорить и о русской победе при Бородине — победе нравственной» (с. 304).

В дальнейшем изложении войны 1812 г. историк сделал некоторые фактические дополнения о происходивших событиях. Так, в частности, с новыми деталями освещен ход совещания, проводимого Кутузовым по вопросу сдачи Москвы (с. 314–317). Более подробно проанализированы отношения среди русского генералитета в Тарутинском лагере (с. 329–336). Обстоятельнее, чем прежде, описано пребывание Александра I в армии в декабре 1812 — январе 1813 г. (с. 368–372).

В новом издании уточнены потери реликвий Кремля, боеприпасов, оружия и материальных средств, оставленных в Москве при отступлении русской армии (с. 324). Н.А. Троицкий привел, правда, без ссылок на источники, новые сведения о численности регулярных русских войск (130 тыс. вместо 120 тыс. человек) в Тарутинском лагере (ср. первое издание, с. 242; второе издание, с. 384). Уточнены силы и потери противоборствующих сторон в Малоярославецком сражении (с. 400), а также некоторые другие данные.

В целях реализации ранее поставленной задачи «не опровергнуть бытующее у нас представление о Кутузове как о национальном герое, а скорректировать его… уточнить истинный масштаб личности фельдмаршала»[51], Н.А. Троицкий продолжил развитие критического анализа личностных качеств и полководческого мастерства М.И. Кутузова. Собственную точку зрения автор «1812 года» высказывал в контексте критики советской и современной историографии.

В частности, в новом издании акцентируется внимание читателя на деморализованном состоянии русского полководца сразу после сдачи французам первопрестольной. Углубляя представления о Кутузове как о царедворце, Н.А. Троицкий объяснял инертность и апатию фельдмаршала не только потрясением, «которое он пережил, будучи вынужденным оставить Москву, но и тревогой перед тем, как отреагирует на это царь» (с. 318).

Критика личных качеств полководца обосновывалась анализом кутузовских донесений Александру I. Так, сообщая Императору о сдаче Москвы, Кутузов, как следует из авторского анализа документа, вводил Императора в заблуждение, докладывая, что из столицы эвакуированы все кремлевские сокровища, материальные ценности и имущество обывателей. «В действительности, — замечает Н.А. Троицкий, — почти все сокровища, арсенал и «все почти имущества» остались в зажженном городе» (с. 326). Подобным же образом, со ссылкой на донесение царю от 25 октября 1812 г. о результатах Малоярославецкого сражения, указывается, что светлейший «фальсифицировал результаты битвы, объявив, что Малоярославец 24 октября остался у русских и что Наполеон… совершил отступление к Боровску и Верее» (с. 402).

Отрицательное отношение Н.А. Троицкого к Кутузову проявляется в прямом обвинении главнокомандующего (вместе с Ростопчиным, но независимо от него) в сожжении первопрестольной и гибели в горящем городе 22,5 тыс. русских раненых солдат и офицеров. Как «более чем верх цинизма, не только воинское преступление, но и… преступление против человечности» оценил автор книги поручение обреченных на гибель раненых «человеколюбию» неприятеля (с. 325–326). Это обвинение историк подтвердил ранее замалчиваемым советскими и постсоветскими биографами Кутузова фактом, согласно которому на пути от Бородина к Москве, в Можайске, было оставлено от 10 до 17 тыс. (по разным источникам) русских раненых. Как полагал ученый, они «гибли тоже в огне, зажженном самими россиянами, т. е., должно быть, по Кутузовскому приказу» (с. 326).

Ссылаясь на свидетельства современников, находившихся в Главной квартире главнокомандующего, Н.А. Троицкий представляет Кутузова как дряхлеющего бездеятельного военачальника, окруженного «сонмищем помощников», среди которых оказывались «пролазы» и которым «светлейший чересчур доверял» (с. 340). В данном случае главнокомандующий охарактеризован как мастер интриги, который сумел последовательно выжить из армии двух своих наиболее «опасных соперников по славе…» — Л.Л. Беннигсена и М.Б. Барклая де Толли (с. 341).

Не менее категоричны авторские оценки Кутузова как полководца. «Отсутствие должной оперативности» и даже «невероятное воздержание» у светлейшего отмечались автором нового издания не только в Бородинском сражении, но и в бою на реке Чернишня 18 октября 1812 г. (с. 342), под Малоярославцем и Вязьмой (с. 423), в трехдневных боях под Красным (с. 443), на р. Березине (с. 461–462).

Вместе с тем автор с определенным одобрением отнесся к такой тактике «мудрого деятельного бездействия», при которой исключался любой риск и не форсировались боевые действия в надежде «истребить врага» посредством неустанных ударов по его «хвосту», с учетом воздействия на врага физико-географических факторов (с. 446). Давалось и новое объяснение такому характеру боевых действий, при котором успех достигался с минимальными потерями для преследующей стороны. В данном случае высказывалось предположение о том, что «к такому способу действий толкало его (М.И. Кутузова — И.Ш.) сознание своей вины за гибели раненых русских воинов, десятками тысяч брошенных в огне Можайска и Москвы» (с. 443).

Оценивая характер действий русской армии в последнем периоде войны, Н.А. Троицкий не отказался от термина «контрнаступление» и подтвердил ранее выделенные в нем этапы. При этом он в очередной раз откликнулся на получившую развитие в российской историографии дискуссию о приемлемости этого термина к действиям Главной армии[52]. В новой книге её автор повторил свои ранние суждения[53], о том, что «проблемы здесь нет, а спор о терминологии схоластичен» (с. 352).

Не повторяя пройденного по данному вопросу отметим два момента. Во-первых, замысел на проведение стратегического контрнаступления силами войск самого Кутузова, а также П.В. Чичагова и П.Х. Витгенштейна у русского командования действительно существовал и был разработан задолго до оставления Наполеоном Москвы. Об этом свидетельствует план Александра I, доставленный Кутузову в с. Красная Пахра А.И. Чернышевым (с. 353–354). Во-вторых, о «хорошо подготовленном контрнаступлении», при помощи которого Кутузов «загубил Наполеона и его армию», судя по содержанию «1812 года» Н.А. Троицкого, говорить не приходиться. Действительно, трудно связать хорошо подготовленное контрнаступление с управлением войсками без «должной оперативности» и с «мудрым деятельным бездействием».

Параллельно с уточнением личностных качеств и полководческого мастерства фельдмаршала Н. А. Троицкий выявлял истинный масштаб заслуг Барклая де Толли и Александра I, в очередной раз, высвобождая их «из-под камуфляжа» умолчания, домыслов и фальсификаций, (с. 343–345, 352–354, 356–358 и др.).

Делая заключение, историк в целом повторил свои прежние выводы. Вместе с тем он обратил внимание на цену победы, подчеркнув что «победоносная русская армия, преследуя Наполеона, понесла потери немногим меньше, чем побежденная и чуть ли не «полностью истребленная» французская армия (с. 475), и критически, чем в предыдущем издании, охарактеризовал цели и итоги заграничного похода (с. 481).

Таким образом, новый «1812 год» Николая Алексеевича Троицкого, несомненно, в очередной раз станет заметным явлением в историографии «Двенадцатого года». Проведенный нами историографический анализ книги позволяет сделать вывод о том, что общая авторская концепция истории наполеоновского нашествия на Россию, разработанная более двадцати лет назад, не потеряла своей актуальности и в настоящее время. Это дает основание выразить уверенность в том, что в год 195-летнего юбилея Отечественной войны 1812 г. новая публикация вызовет живой интерес у российского читателя и будет способствовать повышению научной активности в изучении этого героического периода нашей истории.

Игорь Шеин

Введение

течественная война 1812 г. — одна из самых героических страниц истории нашей Родины. Победа русского народа над завоевателем, который считался величайшим военным гением мира и к моменту нападения на Россию был увенчан ореолом всемогущества и непобедимости, поразила воображение современников и поныне волнует их потомков, служит для одних предметом гордости, для других — неразгаданной загадкой, а для третьих — грозным предостережением: «Не ходи на Москву!». Поэтому «гроза двенадцатого года» вновь и вновь привлекает к себе внимание исследователей, оставаясь в числе вечных тем исторической науки. «Русской Илиадой» назвали ее современники. Ей посвящено наибольшее число исследований по сравнению с любым другим событием в тысячелетней истории дореволюционной России. Специально о войне 1812 г. написано более 10 тыс. книг и статей, не считая великого множества разделов в мировой литературе о Наполеоне, которая еще к 1908 г. включала 200 тыс. названий[54] и с тех пор значительно выросла.

* * *

Гроза двенадцатого года Настала — кто тут нам помог? Остервенение народа, Барклай, зима иль русский бог?

В этих строках А.С. Пушкина (28. Т. 4. С. 178. В скобках даны ссылки на список основных источников и литературы. Первая цифра (курсивом) означает порядковый помер но списку. Прим. авт.) отражены все основные концепции историков «грозы двенадцатого года», выделяющих как главный источник русской победы либо народную войну либо действия армии, либо суровый климат России, либо, наконец, «промысел божий».

Русская официально-дворянская историография (главные ее представители: Д.П. Бутурлин, А.И. Михайловский-Данилевский, М.И. Богданович, все трое — генералы) давала преимущественно внешнее описание военных событий, без выяснения их социально-экономической и политической обусловленности. При этом она восхваляла «единение сословий вокруг престола» (6. Ч. 2. С. 344), заслоняла народ дворянством, а на первый план как спасителей России выпячивала царскую персону (1812 год — это «бессмертный памятник» Царю, «гимн во славу его»: 24. T. 1. С. XIII), географические условия страны и «всевышний промысел» (3. Т. 3. С. 408). Серьезно обесценивает труды дворянских историков обилие всякого рода домыслов. Недаром самого авторитетного из них, А.И. Михайловского-Данилевского (бывшего в 1812 г. адъютантом М.И. Кутузова), хотя он и слыл в официальных кругах чуть ли не гением, в лице которого Россия «имеет своего Гомера»[55], современники называли первым после Крылова «русским баснописцем»[56].

Либерально-буржуазные исследователи (А.Н. Попов, К.А. Военский, В.И. Харкевич и др.) осудили верноподданническую фальшь и субъективизм дворянской историографии, отвергли ее коренные тезисы о единении народа вокруг трона и о решающей роли Царя в войне. Они выдвинули на передний план экономический фактор, заговорили даже о классовой борьбе в России 1812 г., но выказали другие слабости, недооценив патриотизм народных масс и преувеличив роль буржуазного, прогрессивного начала в борьбе Наполеона с феодальной Россией.

Крупнейшим достижением либерально-буржуазной и вообще всей русской дореволюционной историографии 1812 г. стал коллективный труд «Отечественная война и русское общество» в 7-ми томах под редакцией А.К. Дживелегова, С.П. Мельгунова, В.И. Пичеты, изданный в 1911–1912 гг. к 100-летию войны. Здесь исчерпывающе проявились как сильные, так и слабые стороны буржуазной концепции, в частности, тот объективистский (с претензией на абсолютную истину) метод исследования, о котором К.А. Военский не без гордости писал: «Перед лицом беспристрастной истории не должно быть ни своих, ни чужих, а лишь то, что дороже, выше и прекраснее всего на свете, — правда»[57].

Самое прогрессивное направление в отечественной историографии всегда рассматривало феномен 1812 г. как народную войну: «Прежде воевал Наполеон только с правительствами… теперь воюет он с народом» (Ф.Н. Глинка) и как «начало свободомыслия в России» (А.А. Бестужев). Истоки этого направления восходят от декабристов и А.С. Пушкина к Н.Г. Чернышевскому и Н.А. Добролюбову (11. С. 191; 28. T. 1. С. 271–272)[58]. Советская историография использовала научное наследие дворянских и разночинских революционеров, но главной своей опорой сочла марксистско-ленинскую методологию.

К. Маркс, Ф. Энгельс и В.И. Ленин действительно оставили ряд конкретных работ[59] и оценочных высказываний о войне 1812 г. — ее происхождении, событиях и людях, последствиях и значении[60]. Однако советские (особенно военные) историки зачастую лишь декорировали свои труды цитатами из классиков марксизма, утрируя одни их высказывания и замалчивая другие. Хуже того, иные из таких историков плохо знали и скандально путали сказанное классиками: приписывали (по примеру И.В. Сталина) совместную работу Маркса и Энгельса о М.Б. Барклае де Толли одному Энгельсу[61], а статью Энгельса «Бородино» и его знаменитое письмо к И. Вейдемейеру от 12 апреля 1853 г. — Марксу (2. С. 42)[62]; использовали статью «Аустерлиц», будто бы написанную Энгельсом[63], хотя давно было установлено, что Энгельс не писал такой статьи[64]; без тени сомнения утверждали, что «К. Марксом и Ф. Энгельсом совместно написана статья «Политическая и военная жизнь Наполеона»»[65], тогда как это не статья, а 5-томная монография, и главное, ни Маркс, ни Энгельс (ни совместно, ни порознь) ее не писали, а написал ее (индивидуально) А. Жомини (17). При такой путанице в обращении с трудами канонизированных авторитетов оказывались возможными резюме о том, что «К. Маркс и Ф. Энгельс не считали Наполеона прогрессивным деятелем» (2. С. 41), хотя и Маркс, и Энгельс многократно и обстоятельно разъясняли прогрессивную сторону деятельности Наполеона[66].

В советской историографии 1812 г. можно выделить три этапа, хронологически совпадающих с главными этапами развития нашей исторической науки вообще: 1) с 1917 до середины 1930-х годов; 2) со второй половины 1930-х до конца 1950-х годов и 3) с конца 1950-х годов.

На первом этапе господствовала точка зрения академика М.Н. Покровского, который талантливо разоблачал предвзятость дворянских и буржуазных схем, но впал в другую крайность: счел «совершенно праздным» вопрос о виновниках войны, оправдывал агрессию Наполеона как спровоцированный «акт необходимой самообороны» и отрицал народный характер войны со стороны России; по его мнению, война велась исключительно в интересах дворянской верхушки, а патриотизм русского народа был местным, домашним, всего лишь ради «защиты своего очага от мародеров»[67].

Точка зрения М.Н. Покровского на войну 1812 г. проводилась тогда и в общих курсах русской истории (Н.А. Рожкова, С.А. Пионтковского, Н.Н. Ванага), и в сводных военно-исторических трудах (А. И. Верховского, А.А. Свечина, В.Г. Сухова), и в исследованиях на смежные темы (как, например, «Александр I» А.Е. Преснякова). Специальных же работ о 1812 г. в советской историографии до середины 1930-х годов не было.

После известных постановлений ЦК ВКП(б) и СНК СССР 1934–1936 гг. о преподавании истории война 1812 г. стала исследоваться более конкретно. К тому же надвигавшаяся тогда военная опасность усилила и патриотически заострила интерес советских людей к событиям 1812 г. В 1938 г. академик Е.В. Тарле первым из историков СССР вернул в употребление применительно к войне 1812 г. термин «Отечественная»[68], который до тех пор с 1917 г. не применялся.

Самым выдающимся достижением советской историографии 1812 г. на втором ее этапе стала монография Е.В. Тарле «Нашествие Наполеона на Россию», впервые опубликованная в 1937 г. Здесь глубоко и ярко раскрыты все особенности войны 1812 г. и прежде всего (как никогда ранее) ее народный характер. Годом ранее вышла книга Е.В. Тарле «Наполеон» — одна из лучших в мире биографий Наполеона I, где с той же силой и выразительностью показан русский народ как главный герой 1812 г.

Есть в исследованиях Е.В. Тарле 1936–1937 гг. и недостатки: умаление остроты социальных противоречий и классовой борьбы в России 1812 г., переоценка роли «естественных факторов» (географических пространств, голода, холода) в разгроме Наполеона, влияние буржуазной концепции «золотого моста», который будто бы Кутузов строил для Наполеона на пути от Москвы к Неману.

В канун и после Великой Отечественной войны, до конца 1950-х годов, был издан еще целый ряд специальных работ о 1812 г. — книги М.С. Свечникова (31), Н.А. Левицкого (23), С.Н. Дурылина, П.А. Жилина, Л.Г. Бескровного, Н.Ф. Гарнича, Л.Н. Бычкова[69], статьи А.И. Молока, Н.Г. Павленко, И.С. Звавича, П.Г. Рындзюнского, И.И, Полосина, А.В. Предтеченского[70] и др. К сожалению, многие из них несли на себе печать конъюнктурщины, порожденной культом личности И.В. Сталина. После того как в 1947 г. Сталин заявил, что «наш гениальный полководец Кутузов… загубил Наполеона и его армию при помощи хорошо подготовленного контрнаступления»[71], советская историография войны 1812 г. стала концентрироваться исключительно вокруг личности Кутузова. Наиболее показательны в этом смысле книги П.А. Жилина и Л.Г. Бескровного, а в особенности сочинение Н.Ф. Гарнича, заслуженно высмеянное журналом «Крокодил»[72].

С конца 1950-х годов, после XX съезда КПСС, началось более объективное и творческое изучение Отечественной войны 1812 г., стимулированное ее 150-летним юбилеем, который широко отмечался в 1962 г. К 1990-м годам были обстоятельно исследованы такие аспекты темы, как подготовка России к войне и ее армия перед войной[73], Россия и континентальная блокада[74], ход военных действий, их планирование и руководство ими[75]; партизаны[76] и народное ополчение[77], классовая борьба в России 1812 г.[78], война 1812 г. и народы России[79]. Изданы разные по объему и значению биографии[80], среди которых выделяется блестящий труд А.3. Манфреда (22). Очень ценен ряд превосходных работ А.Г. Тартаковского на стыке историографии, источниковедения и конкретной истории 1812 г. (33)[81]. Историография темы все чаще становилась предметом специальных исследований, из которых надо выделить совместную работу Б.С. Абалихина и В.А. Дунаевского[82]. К числу достижений советской историографии 1812 г. на последнем ее этапе наряду с монографиями можно отнести и статьи, более значимые, чем иные книги[83], а также ряд диссертаций, к сожалению, так и не опубликованных (И.О. Максимова, В.Н. Сперанского, Ю.Л. Епанчина).

Из трудов обобщающего характера, опубликованных в последние три десятилетия Советской власти, наиболее известны два — А.Г. Бескровного (2) и П.А. Жилина (16). Оба они имеют очевидные достоинства и недостатки. Так, в книге А.Г. Бескровного с наибольшей в советской литературе обстоятельностью рассмотрены историография темы и военно-экономический потенциал России (отчасти и Франции) к 1812 г. Но эта книга изобилует и необоснованными выводами. Утверждается, например, что Наполеон выигрывал войны, лишь «пока он имел дело с феодальными армиями Австрии и Пруссии» (2. С. 597), словно при Аустерлице и Фридланде он не «имел дела» с армиями России; что русская армия в 1812 г. ни в чем не уступала противнику, ибо в основе ее организации, устройства и пр. якобы «были новые буржуазные отношения» (Там же. С. 182); что «Бородинское сражение явилось последним актом оборонительного периода войны, после него начинается период контрнаступления» (Там же. С. 398), и т. д. (подробно об этом речь пойдет в соответствующих главах).

П.А. Жилин справедливо оспаривал тезис Л.Г. Бескровного о начале русского контрнаступления сразу после Бородина, но в остальном соглашался с ним и даже шел дальше по пути идеализации всего отечественного, хотя бы и феодального, особенно же личности М.И. Кутузова. Подняв знаменитого фельдмаршала на недосягаемую высоту, П.А. Жилин не допускал, чтобы тот мог совершать ошибки: на 860 страницах его книг «М.И. Кутузов» и «Отечественная война 1812 года» нет ни одного критического замечания по поводу каких-либо действий Кутузова.

П.А. Жилин и Л.Г. Бескровный заложили в советской историографии 1812 г. особую, квазипатриотическую традицию, смысл которой в том, чтобы возвеличить и приукрасить все «наше», русское (с Кутузовым как надклассовым и непогрешимым феноменом во главе), а все «чужое», враждебное, в данном случае особенно французское, разоблачить и принизить. В результате феодально-крепостническая Россия представала из сочинений советских историков, включая даже поздние труды Жилина и Бескровного, державой, которая «шла по пути прогрессивного развития» и отстаивала «независимость», «неприкосновенность» других держав в борьбе против буржуазной Франции с ее «жесточайшим режимом», «наполеоновской тиранией» (2. С. 593–594; 16, С. 27, 333).

В 1987–1989 гг., к 175-летию войны 1812 г., хлынула на книжный рынок юбилейная литература. Это, в первую очередь, изданная 100-тысячным тиражом монография О.В. Орлик[84] — первой и пока единственной в отечественной историографии женщины, дерзнувшей написать специально обобщающее исследование о войне. Монография сориентирована строго «по Жилину», хотя и обставлена внешними приметами горбачевской «перестройки»: Орлик открыла и закрыла ее цитатами из решений «перестроечного» XXVII съезда КПСС, а в указатель имен между М.Б. Барклаем де Толли и М.И. Кутузовым поместила М.С. Горбачева. В старом, «жилинском» ключе выдержаны брошюра И.И. Ростунова[85] и особенно пространное (почти 40 с.) послесловие Н.И. Рязанова к сборнику писем и записок Кутузова[86]. Рязанов даже отступил от Жилина к Н.Ф. Гарничу, которого он часто (вперемежку с Лениным и Жилиным) цитирует и вслед за которым повторяет небылицы о том, что Кутузов при Бородине «одержал полную стратегическую и тактическую победу» и гнал Наполеона 11 верст прочь от Бородина (С. 554). Сегодня это сравнительно недавнее сочинение Рязанова выглядит анахронизмом.

Впрочем, как анахронизм воспринимаются и переизданные в 1988 г. (посмертно) две последние книги П.А. Жилина[87], поскольку они повторяют — часто вопреки фактам и документам — все сказанное Жилиным ранее: мол, русская армия к 1812 г. была «значительно выше армий Западной Европы», включая французскую; Кутузов как полководец — выше Наполеона, а военное искусство феодальной России — самое передовое в мире и т. д.[88].

Отчасти переходный характер в юбилейной литературе о 1812 г. носят обобщающие труды В.Г. Сироткина и творческого дуэта Б.С. Абалихин — В.А. Дунаевский. В первом из них[89] уже нет «патриотических» гипербол и подлогов, столь характерных для Жилина или Гарнича, но шокируют читателя фактические несообразности[90], и главное, «по-жилински» идеализируется Кутузов (С. 169, 185, 232 и др.). Что касается книги Абалихина и Дунаевского — по теме и названию очень масштабной[91], то она, при всем желании авторов протиснуться сквозь толщу догматических наслоений к научной критике, сохраняет на себе печать сталинской школы. Таковы их попытки представить доказанное (Москву сожгли россияне) спорным, а недоказуемое (Кутузов как полководец «превосходил Наполеона») — доказанным (С. 79, 112–113)[92].

В постсоветской России об Отечественной войне 1812 г. историки не забывают. Правда, обобщающего исследования о войне в целом после распада СССР и до 2005 г. не было. Зато вышел в свет ряд биографий М.И. Кутузова, где 1812 г., естественно, отводится центральное место. Самую подробную из них составили Ю.Н. Гуляев и В.Т. Соглаев[93]. В ней есть приметы нового, более научного подхода к теме по сравнению с трудами П.А. Жилина и К°: отвергнут жилинский вымысел о «конфликте между Кутузовым и царским правительством», без «патриотических» извращений рассмотрены итоги Бородина и причины пожара Москвы, разысканы новые данные о самом Кутузове и его времени. Но большей частью Гуляев и Соглаев повторяют официозно-советскую (отчасти даже царскую) трактовку темы с характерными для нее прикрасами, умолчаниями и домыслами. Кутузов и здесь идеализируется как «Спаситель Отечества» (это его титло вынесено в название основной главы о войне 1812 г.), а критические высказывания о нем его соратников и современников, включая генералиссимуса А.В. Суворова и канцлера А.А. Безбородко, адмирала А.С. Шишкова, генералов П.И. Багратиона и Н.Н. Раевского, объясняются в основном «недопониманием масштабности» Кутузова (С. 255).

Не вышли из плена старых, царско-советских, апологетических по отношению к Кутузову мифологем и две последние по времени его биографии[94]. Если И.А. Андрианова сумела при этом рассказать о Кутузове (учащимся школ, гимназий, лицеев) по-своему, интересно, то А.В. Шишов изготовил всего лишь скучную компиляцию из сочинений П.А. Жилина и Ю.Н. Гуляева — В.Т. Соглаева. Выпуск в свет книги Шишова под названием «Неизвестный Кутузов» с подзаголовком «Новое прочтение биографии» и с эмблемой на обложке «Архив» — это циничный вызов специалистам. В ней нет ничего нового, ничего неизвестного, а что касается ссылок на архивы, то их Шишов сделал три, и все они списаны из книги Гуляева и Соглаева[95]. Кстати, даже названия всех глав в труде Шишова тоже списаны у Гуляева и Соглаева, а заодно и значительная часть текста. В двух авторитетных изданиях тут же появились коллективные рецензии о «шишовском» «Кутузове». Вывод всех рецензентов был однозначен: Алексей Васильевич Шишов — плагиатор и мародер[96].

Изданный в Калмыкии (посмертно) сборник статей Б.С. Абалихина[97] повторяет все прежние, вплоть до курьезных, попытки автора доказать, что «Кутузов как полководец превзошел Наполеона», с опорой на А.И. Михайловского- Данилевского, П.А. Жилина и даже на брошюру ЦК ВКП(б) о Кутузове (С. 10, 58–59, 114, 115 и др.).

По старинке, словно бросая кличь «Назад, к Жилину!», трактуют события 1812 г. и особенно ход Бородинской битвы некоторые из современных военных историков[98].

Нельзя признать удачной книгу В.Г Сироткина «Наполеон и Россия» (М., 2000) с претензией на едва ли не глобальные обобщения[99]. Автор явно не сориентировался в теме, полагая, будто из «всемирной историографии», относящейся к Наполеону, «странным образом выпала (?! — H.T.) одна из ключевых тем — «Наполеон и Россия»» (С. 3). Очень портят книгу (при наличии в ней ценных фактов и выводов) поверхностные суждения, небрежность в подаче материала и еще больше, чем в предыдущем его труде, обилие фактических ошибок.

Что же касается последней книги В.Г Сироткина «Наполеон и Александр I» (М., 2003), то она — не более чем воспроизведение всех шести глав стародавней монографии того же автора «Дуэль двух дипломатий» (М., 1966) с добавлением одной, кстати, очень слабой 7-й главы. А вот предисловие сочинено заново с рекламной целью поднять собственный рейтинг и, главное, унизить своих оппонентов, по адресу которых Сироткин выдал бранный до неприличия набор эпитетов[100].

Амбициозно (но дилетантски) звучит в новейшей историографии «Двенадцатого года» голосок Лидии Ивченко. Она печатает страдальчески-апологетические статьи о М.И. Кутузове, в которых преклоняется перед фельдмаршалом до абсурда: всю свою жизнь, начиная со 2-го класса школы, Ивченко восхищается тем, как ее кумир произносит с телеэкрана слово «г…о». Это слово в устах Кутузова Ивченко восприняла для себя раз и навсегда как «глоток свободы»[101]. «Ивченковский» Кутузов напрочь лишен каких-либо недостатков: критиковать его могли только завистливые «недоброжелатели» (вроде генералиссимуса А.В. Суворова и канцлера А.А. Безбородко, генералов П.И. Багратиона и Н.Н. Раевского, М.А. Милорадовича и Д.С. Дохтурова, не говоря уже об Императоре Александре I), а я, по разумению Ивченко, так и не смог найти у Кутузова никаких недостатков и попросту их выдумал[102].

К сожалению, в новейшей литературе много и застарелых, и новоявленных (оценочных и фактических) оплошностей такого рода: Кутузов-де — «любимый ученик» Суворова и к 1812 г. «пользовался репутацией непобедимого полководца»[103]; Багратион — «друг Кутузова»[104], а генерал-адъютант Наполеона Л. Нарбонн-Лара — «внебрачный сын Людовика XV»[105]. А вот и вариация на вечную тему «Слон и Моська»: А.И. Попов считает, что великий российский историк Е.В. Тарле творил всего лишь «на "лубочном" уровне мышления»[106]. Копилку курьезов напоминает раздел о войне 1812 г. в любом из трех школьных учебников по истории России XIX века — А.Н. Баханова, П.Н. Зырянова, А.А. Левандовского.

Но как бы то ни было, почти за два десятилетия со времени первого издания моего «1812 года» накоплено много творческих достижений. И.А. Шеин подготовил в качестве докторской диссертации и опубликовал как монографию самое обстоятельное из всех существующих исследование историографии «Двенадцатого года»[107]. Новаторскими и строго документированными выглядят монографии В.Н. Земцова о Бородинском и А.А. Васильева о Малоярославецком сражениях, В.П. Тотфалушина и А.Г. Тартаковского о М.Б. Барклае де Толли, В.М. Безотосного о разведке России и Франции в 1812 г., С.В. Шведова о комплектовании и численном составе русских войск[108].

Плодотворно работают над изучением частных вопросов истории 1812 г. В.А. Бессонов, С.А. Малышкин, А.И. Сапожников, А.А. Смирнов, А.И. Ульянов. Издан ряд содержательных биографий (В.М. Безотосного и А.И. Сапожникова о М.И. Платове, Е.П. Иванова о П.П. Коновницыне, о А.И. Кутайсове, Л.К. Розеншильд-Паулин о Я.П. Кульневе, М.В. Горностаева и А.А. Кондратенко о Ф.В. Ростопчине) — правда, с неизбежными преувеличениями. Так, генерал Кульнев поставлен в один ряд с К.З. Мининым, Д.М. Пожарским и А.А. Суворовым[109].

Совместными усилиями историков из разных регионов России составлена энциклопедия «Отечественная война 1812 года» (М., 2004. Руководитель авторского коллектива — В.М. Безотосный). Ее издание стало событием в историографии «Двенадцатого года». Но, к сожалению, энциклопедия изобилует пробелами и ошибками. В ней есть статьи «Фитиль», «Шомпол», «Юбка» (с пояснением: «часть мундира ниже талии»), но нет статей о многих историках (покойных, разумеется) — авторах монографий о войне 1812 г.: М.С. Свечникове, П.А. Ниве, Л. Мадлене, X. Беллоке, Л. Страховском и др.

В обзорно-обобщающей статье В.М. Безотосного, которая открывает энциклопедию, заявлено, что термин «Отечественная» применительно к войне 1812 г. «закрепился» в историографии «после выхода в 1816 г. работы Ф.Н. Глинки "О необходимости иметь историю отечественной войны 1812"» (С. 6). Между тем каждому специалисту должно быть ведомо, что высказанное в 1816 г. предложение Глинки долгое время оставалось «гласом вопиющего в пустыне». В первых специальных исследованиях о войне (после 1816 г.!) Д.И. Ахшарумова, А.А. Писарева, Н.А. Окунева и даже в официальном («по Высочайшему повелению») 2-томнике Д.П. Бутурлина не употреблялся термин «Отечественная», и только с выходом в свет 4-томника А.И. Михайловского-Данилевского (1839 г.) этот термин закрепился и стал общепринятым доныне, исключая 1917–1937 гг., когда он на 20 лет был изъят из употребления.

Тот же В.М. Безотосный на с. 11 энциклопедии и Г.И. Герасимова на с. 116 ставят в заслугу феодальным монархам — победителям Наполеона то, что «установленный Венским конгрессом политический порядок позволил Европе сохранить мир в течение почти сорока лет», но молчат о другом: почти все эти годы против этого порядка вспыхивали и сотрясали Европу революции (в Испании, Португалии, Неаполе 1820 г., в Пьемонте и Греции 1821 г., во Франции и Бельгии 1830 г., вновь в Испании 1834–1843 гг. и в Португалии 1836 г., снова во Франции 1848 г., в Австрии, Венгрии, Германии, Италии 1848–1849 гг. Добавлю к этому перечню восстание декабристов в России 1825 г. Прим. авт.).

Вопреки общеизвестным фактам утверждается все в той же обзорной статье, будто на совете в Филях «большинство участников» высказались за оставление Москвы (С. 8), а ряд легковесных статей А.И. Попова[110] о партизанском движении 1812 г. с претензией на пересмотр всего и вся из того, что выявили его предшественники, вообще не энциклопедичен.

Итак, к 2005 г. назрела потребность в создании новой обобщающей монографии о войне 1812 г. И появились в этом году сразу две такие монографии, но, к глубочайшему огорчению специалистов, ни одну из них нельзя признать научной в подлинном смысле слова. Одна из них имеет вычурное название («Битва великих империй. Слава и горечь 1812 г.») под рубрикой «Военные тайны России», хотя ни одной тайны и вообще ни одного нового слова в книге нет. Автор ее — А.В. Шишов, репутация которого как плагиатора, «мародера от истории» уже настораживает читателя. И не зря. В книге нет научного аппарата, но есть рекомендательный список литературы, где значится «Неизвестный Кутузов» самого Шишова — тот самый, большей частью списанный у Ю.Н. Гуляева и В.Т. Соглаева. Естественно, в «Битве великих империй» Шишов «жилинизирует» историю 1812 г. так же, как он это делал в «Неизвестном Кутузове». Франция у него готовится к нападению на Россию, а Россия — только к обороне (С. 10, 27). Кутузов и все «наше», русское, идеализируются (ни слова о феодально-крепостнической системе в России, о роли Кутузова в сожжении Москвы и вообще о каких-либо его ошибках и недостатках). Даже цитируется по Жилину извращенный перевод высказывания Наполеона о том, что из всех его сражений (включая Лейпциг и Ватерлоо!) «наименьший успех» он имел при Бородине (С. 260).

Вторая монография, изданная тоже в 2005 г., называется: «Да, были люди в наше время…» Отечественная война 1812 г. и заграничные походы русской армии» с несколько странным грифом: «По благословению Патриарха Московского и Всея Руси Алексия II». Автор ее — Б.П. Фролов, ранее в историографии «Двенадцатого года» не замеченный.

Книга Фролова оставляет столь же убогое впечатление, как и «Битва великих империй» Шишова. Правда, Фролов снабдил свой труд научным аппаратом, но абсолютно игнорировал ВСЮ «послежилинскую» отечественную и ВСЮ, кроме русских переводов К. Клаузевица и А. Жомини, зарубежную историографию. В результате книга представила собой архаичный гибрид творений А.И. Михайловского-Данилевского и П.А. Жилина (кстати, полдесятка приложений к книге даны «по материалам» этих двух официозов — царского и советского). Причины войны, соотношение сил и планы сторон, ход военных действий, конкретные факты, события, люди характеризуются, как правило, в аномально-официозном, царско-советском духе.

Зарубежная историография издавна и поныне, за редким исключением, умаляет освободительный характер войны 1812 г. со стороны России и значимость русской победы. «Виновниками» разгрома наполеоновских полчищ объявляются либо иностранные советники Александра I и М.И. Кутузова (так считали, например, немцы Т. Бернгарди, А. Грубе, отчасти К. Клаузевиц (18. С. 82, 112)[111], либо — чаще всего — стихийные факторы, вроде географических пространств России и холода. Версию о «русской зиме» как первопричине всех бед французов выдвинул сам Наполеон в 29-м бюллетене своей «Великой армии» (38. С. 157), а подхватили ее почти все французские историки, даже такие серьезные, как Э. Лависс и А. Рамбо, А. Вандаль (7. Т. 3. С. 547)[112], ряд немецких, английских, американских[113].

Наиболее объективны в зарубежной историографии 1812 г. труды А. Жомини (17), Ж. Шамбре (39), Ж. Тири (Франция), Д. Чандлера и Р. Делдерфилда (Англия) и, безусловно, К. Клаузевица, который освещал войну 1812 г., хотя и не без ошибок, но в целом на уровне своей репутации как одного из величайших военных историков и, пожалуй, самого авторитетного (наряду с А. Жомини) знатока наполеоновских войн. Все они признавали главными причинами гибели «Великой армии» Наполеона в России не столько стихийные факторы, сколько просчеты завоевателей и патриотизм, «самоотвержение, мужественный дух» россиян, их готовность к «войне на истребление», а также «железное упрямство» Императора Александра I (17. С. 353; 18. С. 154–155)[114]. Обстоятельны, хотя и отчасти спорны исследования Р. Рьена (США) и более писателя, чем историка, П. Остина (Англия)[115].