Объект 217

– Приказали завернуть по вашу душу. Удобно?

Подчистил землю под спиной Эльзы, выбросив мелкие камешки и сучья деревьев. Тщательно, интеллигентно вытер после этого платочком руки. Этот машинальный жест конвоира так разительно отличался от поведения капитана и пнувшей ее ногой Нины, что Эльза все же осмелилась поинтересоваться своей дальнейшей судьбой:

– Что вы хотите со мной сделать?

Старшина пожал плечами, но, посчитав, что не раскрывает никакой тайны, сообщил:

– Приказ простой – переправить вас через линию фронта. Там почему-то очень хотят с вами побеседовать.

Эльза застонала, но это вырвался стон бессилия, хотя Леша и подался на помощь.

– Ничего, скоро наши придут, – постарался подбодрить, а на деле лишь ввел в еще большее уныние Эльзу конвоир.

Сам, поминутно оглядываясь на пленницу, стал исследовать овраг с тонким ручейком по дну. Так вот где всю ночь соревновались соловьи с лягушками! Вода, пахнущая торфом, его не интересовала, принялся искать лесные лакомства. В ожиданиях и поисках не ошибся: земляничная поляна обнаружила себя мелкими белыми цветками. Только и ягода была еще та девочка – отгородилась от всего мира крапивой, дав сначала ей вырасти и только после этого под ее защитой сама заалев выпуклыми боками. А крапива, дурила, и рада стараться: готова жалить любого, кто протянет к недотроге руки, рискуя при этом самой оказаться вытоптанной…

Так и получилось. Смяв крапиву, Леша удовлетворенно улыбнулся, присел и принялся двумя руками, словно при стрельбе «по-македонски», выхватывать под зелеными зонтиками красную, покрытую легкими пупырышками ягоду и насыщаясь ею. Эльза, вынужденная трясти головой в борьбе с комарами, лишь облизала пересохшие губы. Благо ненасытным кровопийцам, как и людям, оказалась свойственна леность, и они роились вокруг пропитанных кровью бинтов, не утруждая себя дополнительными усилиями впиваться в тело.

Вернувшийся старшина, почесывая не сумевшие спастись, красные от крапивы руки, протянул девушке газетный кулек, полный земляники. Замешкались, как поступить со связанными руками Эльзы. В конечном итоге Леша развернул кулек и поднес, словно скатерть-самобранку, листок к губам пленницы. Та стала подбирать ими ягоду и вдруг отпрянула: из просвета в земляничном ковре в нее впился знакомый сверлящий взгляд с прищуром. Портрет Сталина, оказавшийся на надорванном клочке газеты, был уже весь в красных пятнах, и старшина пересыпал оставшееся лакомство себе в ладонь. Ощущая, как губы девушки касаются его руки, блаженно прикрыл глаза. Война – она одинаково лишила ласки что мужчин, что женщин. Какое, наверное, наступит блаженство после победы! Вот детей нарожается! В любви и нежности.

Дождавшись конца трапезы, поднял одну из упавших на землю ягод и словно мелком принялся дорисовывать Сталину красную бороду. Художество понравилось Эльзе, и хотя ягоды уже кончились, она коснулась липкими, но сладкими губами ладони старшины еще раз.

Бубенец и Нина в это время наблюдали из кустов, как торопливо перемахнул насыпь Кручиня. Похождения наблюдателя за самолетами их мало интересовали, и когда хотели уже продолжить свой путь, отпрянули назад: за политзэком крался парнишка. Приглушая рукавом звук, он несколько раз болезненно чихнул, и Нина, молча согласовав свои действия с командиром, окликнула:

– Эй, парень!

Семка поначалу отшатнулся от незнакомой парочки, но капитан с фотоаппаратом на груди стремительно подошел к нему, принялся поворачивать в разные стороны, не давая сомневаться в правильности и нужности своих действий. Радостно обернулся на спутницу:

– То, что надо, – и только в этот миг представился парню: – Я капитан Бубенец из Москвы, из редакции. Делаем материал о героизме людей в тылу, а у тебя очень красивое лицо. Ты очень подходишь для снимка. Ну-ка, замри так.

Пока капитан выстраивал кадр, Нина полюбопытствовала у «красавца»:

– А кто тут у вас лучше всех работает на стройке? Как ты считаешь, кого можно похвалить грамотой или благодарностью?

Боясь повернуться, расслабиться и испортить мужественность фотокарточки, Семка процедил сквозь зубы:

– Так бригада Прохоровой. Она лучшая. Они вон там, перед мостом, располагаются.

– Отлично, – похвалил парня Бубенец, пряча фотоаппарат.

– А… моя карточка в газете будет? – не верил Семка, наконец-то начав дышать полной грудью.

– Будет, – уверил фотограф. – А ты нас сможешь проводить до бригады Прохоровой или куда-то торопишься? – Посмотрел в сторону, где исчез Кручиня.

Боясь оказаться уличенным в таком неблаговидном занятии, как шпионская слежка, Семка отчаянно отрекся от бдительности, которую хотел проявить, выслеживая белогвардейца:

– Нет, свободен. Мы… мы только из суточного дежурства. На НП, воздушную и наземную разведку ведем. Бдительно. А там у Прохоровой… девушка есть. Я могу показать. Комсомолка. Ее снимете?

– Если красивая и передовик – снимем, – щедро пообещал капитан и это.

Нина вдруг осторожно вытянула шею и, кого-то увидев, за спиной парня принялась суматошно показывать командиру двумя пальцами на плечи – идет лейтенант. Бубенец присел, потянув вниз Семку, начал высматривать местность. Негромко обрадовался:

– Ой, какой кадр! Ну-ка, сядьте вдвоем вон там на рельсы. Так, чуть дальше. И смотрите вдаль. А я с нижней точки…

Усадив Нину и Семку спиной к себе, лег между рельсами, приладил к работе аппарат. Возможно, лейтенант и прошел бы мимо, не заметив съемки, но Семка неожиданно чихнул. Этого оказалось достаточно, чтобы через мгновение за спиной у Бубенца заскрипела под офицерскими сапогами щебенка. Скрежет замер аккурат над распластавшимся фотографом, но капитан невозмутимо сделал еще несколько снимков, прежде чем с восторгом повернулся к нетерпеливо ожидавшему к себе внимания Соболю.

– А все же я молодец, – пригласил порадоваться случайного свидетеля своей работы капитан, оставаясь лежать на спине и перематывая пленку. – Такой кадр! А название кто оценит? «С мечтой о Победе!» Или лучше – «Дорога к Победе». И на всю полосу шапкой заголовок: «Дорога железная, а люди – золотые». А? Пойдет? Капитан Бубенец, фотокорреспондент из Москвы, – как старший по званию протянул лейтенанту руку. Но скорее не поздороваться, а подняться с его помощью со шпал.

Отряхнулся, ожидая ответного представления. У СМЕРШа отдельных знаков отличия и эмблем нет, все маскируются под те части, к которым оказались приписаны, так что лейтенанту, соблюдая субординацию, тоже пришлось назвать себя.

– А это Нина, из ЦК комсомола, – продолжил капитан. С контрразведкой лучше дружить и предугадывать их желания, самому давая пояснения. – Одной командой приехали. Ваша стройка на особом внимании у руководства страны…

– Начальнику стройки представились? – задним числом пожалев, что пришлось раскрываться незнакомцам, настороженно поинтересовался Соболь.

– Даже чаем напоил, – успокоила смершевца торопливо подошедшая на подмогу капитану Нина. – Порекомендовал поработать в бригаде Прохоровой. Вот, ищем. Парень обещает довести.

– Этого парня я сейчас… – замахнулся на Семку расслабившийся лейтенант. А что газетчики идут к Прохоровой – это правильно. Это достойно Валентины.

– Товарищ лейтенант, мне бы с вами поговорить, – неуверенно прошептал Семка, сам понимая, что это не совсем к месту.

– Еще раз бездельником увижу, выгоню со стройки. Без благодарностей и снимков в газете, – продемонстрировал перед москвичами свою ретивость в службе Соболь. А что, может, это журналисты тоже отметят и на одном снимке можно будет оказаться вместе с бригадиром. Ясное дело, без обозначения должности, но вроде как на втором плане… – А я как раз к Прохоровой, могу составить компанию, – предложил Соболь свои услуги гостям, прекрасно понимая, что все его желания по поводу совместного снимка – детские мечты. Тут хотя бы одну Валентину Ивановну прославить на всю страну…

– Ура! – по-детски захлопала в ладоши провожатому Нина. Не поняв, что предает того, с кем только что изображала влюбленную пару.

Взяв лейтенанта под руку, стала что-то расспрашивать на ходу. Капитан подмигнул Семке – не унывай, не ты первый и не лейтенант последний у нее. Поспешил за новоявленной парочкой. Парень сел на рельс, не зная, начинать ли радоваться фотографированию или все же бояться, что лейтенант не даст разрешения печатать его снимок в газете. А как было бы замечательно – его портрет на всю страну. Который на рельсах с женщиной – плохо, там лиц не видно. Да и незачем ему фотографироваться с какой-то фифочкой, засмеют знакомые. А вот если дадут портретную карточку! А почему бы и нет? Он не напрашивался, фотограф сам ухватился – лицо красивое…

Повторял про себя практически те же мысли, что обуревали мгновение назад лейтенанта, хотя разница от простого наблюдателя до офицера – ого-го! Может, еще до чего бы домечтался, но послышались шаги, и, как только что делал капитан, Семка пригнулся, прячась от посторонних. По насыпи шли Стеша и та красивая девчонка, что лежала на дрезине и про которую он говорил фотографу. Значит, выздоровела.

Стеша и вела с ней разговор об этом же:

– Что-то врачиха не пришла к тебе сегодня.

– Ну и ладно, – отмахнулась девчонка. – Я посмотрела таблетки, что она оставила мне, – это мел. Обыкновенный мел. Мамка в аптеке учила разбираться в лекарствах.

– Как это? – не поняла, остановившись, Стеша. – Как мел? А им можно лечиться?

– Откуда я знаю, как и почему. Вреда от него, конечно, никакого, но и пользы ноль на палочке.

– Надо сказать Наталье!

– Много чести, – не согласилась делиться тайной разоблачительница.

– Опять двадцать пять! Какая же кошка пробежала между вами?

– Серо-буро-малиновая.

– Хороший цвет. Ни одной искринки от радуги. Сядь, передохни, а то рановато подхватилась-то.

Почти насильно усадила на крайний, сиротливый без сцепки с другими собратьями металлический обрубок рельса. Насчет своего здоровья Зоря попыталась отмахнуться:

– Все у меня нормально. Шума больше. Главное, кирку, что оставила на участке, подобрать. Сама знаешь, как ругают за утерю инструмента.

У Семки не ко времени засвербило в носу, нестерпимо захотелось чихнуть, и он усиленно принялся нажимать на переносицу, болью перебивая желание.

– А что за парень, который чуть не сел на меня в дрезине? – вдруг заговорила о нем девчонка, и Семка перестал дышать. – Так уставился потом…

– А у них, у мужиков, такая очередность: сначала глаза распахиваются, потом руки, – со знанием дела поделилась секретами взрослой жизни Стеша. – А вот чтобы хотя бы потом, когда-нибудь, душа и сердце – это не у всех и не всегда получается.

Сдержаться от чиха у Семки не получилось – слишком вслушивался в ответ и запоздал с переносицей. Девчата от неожиданности буквально подпрыгнули, Стеша без промедления тут же бросилась к кустам. Успела схватить Семку за шиворот прежде, чем тот попробовал дать стрекача.

– Я тут… случайно, – забился он перепелкой в сильных руках ловчего. – Меня фотографировали…

– В куста-а-ах? – подивилась Стеша.

– Не, в кусты я потом… В смысле, мне нужно было только присесть… В смысле, спрятаться. Я ничего там не делал!!

Говорил Стеше, а глаз не сводил с Зори, которая накручивала локон на пальчик, глядя в противоположную сторону: ее эта встреча совершенно не касалась и не волновала. Юношеская симпатия рождалась, вышивалась на глазах, но настолько белыми нитками, что Стеша не только отпустила парня, а и легонько подтолкнула, ободряя, в сторону Зори.

– Ладно, пойду я схожу за твоей киркой, а вы тут меня подождите. И без ручных глупостей, – по привычке показала возможные действия на себе.

Уже и шаги ее стихли, и уже могли послышаться чьи-то другие, а Семка все никак не мог сдвинуться с места и подобрать первых слов. Зоря вздохнула, похлопала по рельсу рядом с собой, взяв инициативу на себя:

– Садись. Привет. Тебя как зовут?

– Семка.

– А чего так смотришь?

– К-красивая, – бросился в омут с головой парень. Все! Смерть! Сейчас получит по полной…

Не знал, не наработал жизненного опыта, когда даже на неправду, если она красивая, женщины ни при каких обстоятельствах не обидятся. И что для них восхищения много не бывает. Пословица «Хлеб маслом не испортишь» – это про них…

Только девушка делано взмахнула руками:

– Ну вот, сразу обманывать.

– Почему? – поник ухажер.

– Я не просто красивая, а очень красивая, – засмеялась Зоря своему озорству. – Да садись ты, – пригласила присесть повторно.

Подчинять парней, делая из них слепых послушных котят, доставляло удовольствие, но что с этим бесплатным добром делать дальше, не ведала. Выручила война – на нее можно было переводить любой разговор:

– Немцев скоро погонят, как думаешь?

– Скоро! – отдал голову на отсечение Семка. Кивнул на уходящие вдаль рельсы, принялся убеждать: – Глянь на нашу дорогу. Она словно к Победе ведет. Так что дорога у нас железная, а люди – золотые!

Зоря даже отстранилась, чтобы получше рассмотреть притворявшегося немтырем соседа:

– А вот сейчас точно красиво сказал!

Семка пожал плечами, даже попробовал выразить недоумение:

– Да нет, обычно. Мне б только самому успеть на фронт, еще чуть больше года до призыва.

– А я еще до оккупации дважды сбегала с санитарным поездом. Ссаживали, – поведала и свои мытарства из-за проклятой молодости Зоря. – Потом мамка заболела. А когда пришли немцы, то чуть не угнали в Германию.

Замолчала, как осеклась. Словно ненароком проговорилась о том, чего нельзя знать посторонним.

– Сбежала? – предположил первое собеседник.

– Там не сбежишь… Не сбежишь, – потемнела глазами девушка и словно враз осунулась. Не став рассказывать об этой страничке своей биографии, поведала лишь конечный итог своей оккупационной одиссеи: – Спасибо, подпольщики все семафоры и стрелки на вокзале в день отправки взорвали, а то бы уже батрачила на немчуру. Что опять смотришь?

Семка не успел за прошедшие минуты ни набраться мужества повторить правду, ни придумать что-либо попроще. Девушка сама все счастливо поняла и строго предупредила:

– Если хвалить все время, сороки унесут.

Угроза тем не менее обрадовала Семку.

– Так и в небе найти можно, – развеял он страхи девушки. Пояснил сказанное: – Хочу пойти в летчики. Как старший брат. Его под Сталинградом сбили. А отчим под Москвой погиб. Сначала он, а потом Зоя Космодемьянская и панфиловцы. У меня еще три сводные сестренки есть, так что я за старшего…

Доля, выпавшая что на Зорю, что на Семку, могла насытить биографии сразу нескольких человек и даже их придавить своей тяжестью. Но прошлое уже столько раз ими передумывалось, что стало оставлять местечко и заглядывать в будущее.

У парня оно связывалось с будущей профессией:

– Ты умеешь самолетики из бумаги делать?

– Не, только пилотки. Из газет, – улыбнулась далекому довоенному детству, в котором пилотки еще были не настоящие, Зоря. – В классе в тимуровские походы ходили.

– Научу, ничего сложного, – обрадовался наконец-то своей нужности и полезности Семка. – А хочешь, мы его с твоим именем сделаем?

Девушка прикусила губы, не позволяя им расплыться в счастливой улыбке. Имя даже на воздушном осоавиахимовском шаре ей никто не обещал, а тут сразу – самолет! Хотя нет, однажды она увидела слово «Зоря» на скворечнике, который прибивали в День птиц на школьном опытном участке. До сих пор не знает, кто написал его чернильным карандашом на днище…

– Фантазер, – поблагодарила парня толчком в плечо. И хотя готова была слушать и дальше про самолеты имени самой себя, от смущения перевела разговор на общие для всех дела. – А мы в бригаде каждый день гадаем и спорим, когда Победа придет. Разное время называем, а я думаю, что весной. Чтобы цвело все, чтобы это счастье красивым было…

Послышались шаги возвращающейся по насыпи Стеши, и Семка заторопился:

– Давай завтра на этом же месте…

Только вот вместо морячки появился куда-то спешивший лейтенант Соболь. Почему-то откровенно обрадовался, увидев парочку. Не обращая внимания на Зорю, подозвал Семку, буквально за рукав провел его несколько шагов по шпалам. Взялся за комсомольский значок на рубашке:

– Ты еще не забыл, что комсомолец?

– Никак нет! – От предчувствия какого-то важного поручения у парня пересохло в горле.

– Тебе будет задание. Но если кому хоть слово, хоть запятую…

– Я…

– Идешь в бригаду Прохоровой. По левой стороне от насыпи. Находишь там своих корреспондентов и наблюдаешь за ними. Тайно. Куда, с кем, чего делают. – Лейтенант сам оглянулся. Хотел подмигнуть наблюдавшей за ними Зоре, но времени не имелось даже на это. – Но помни: если увидят – убьют.