О чем говорят бестселлеры. Как всё устроено в книжном мире

Не знаю, как вы, а я после этой фразы сразу начинаю улыбаться – и, конечно же, главным образом потому, что вижу в этом описании себя в юности. Собираясь в поход после второго курса университета, я точно так же, как Милн и Филби, упаковала в рюкзак только самое необходимое – в том числе тексты древних авторов и, конечно же, вернейших моих друзей: гимназические словари Вейсмана и Петрученко, греческо- и латинско-русский соответственно. Впрочем, в этом мне было далеко до одного очень известного сегодня филолога-классика, который тогда же, отправляясь в археологическую экспедицию, брал с собой запасные шорты и зубную щетку, а еще огромный чемодан на колесиках, в который складывал всё свое земное достояние – пару десятков оранжевых томов древнегреческой библиотеки «Teubneriana» и жемчужину коллекции – огромный греческо-английский словарь Лиддл-Скотта (он тогда стоил целое состояние, то есть примерно сто долларов). Говорят, смотреть, как он три километра тянет за собой этот бесценный груз по крымской степи, было сплошным наслаждением.

Вообще горделивое (и, рискну предположить, в основе своей юношеское) желание захватить в дорогу весь свой «культурный багаж», перемещаться по миру одновременно и в материальном измерении, и в интеллектуальном, было неотъемлемой частью путешествия на протяжении очень долгого времени. Связанный же с этим дискомфорт не только не служил препятствием, но как будто, наоборот, подстегивал на подвиги в духе удалой читательской камасутры.

Так, Николай Гумилев на вопрос, как ему Сахара, отвечал высокомерно: «Я ее не заметил – я сидел на верблюде и читал Ронсара».

Родная душа и ровесник нашего Николая Степановича, один из вождей знаменитого восстания в Аравийской пустыне, интеллектуал, авантюрист и выдумщик Лоуренс Аравийский в своей восхитительной и почти полностью лживой книге воспоминаний «Семь столпов мудрости» писал, как коротал долгие переходы под палящим солнцем, читая на спине верблюда комедии Аристофана в оригинале. Учитывая, что ни один человек в мире не может читать Аристофана без словаря, единственный пригодный для этого словарь (всё тот же Лиддл-Скотт) выходил тогда исключительно в виде двухтомника, а ростом Лоуренс немного не дотягивал до полутора метров, эта картина видится мне фантасмагорической и озадачивающей.

Но даже относительно умеренные и не склонные ко всей этой читательской эквилибристике путешественники вроде осмотрительного Ивлина Во не видели возможности путешествовать без книг. Так, готовясь к долгой и крайне утомительной (ну, по нашим сегодняшним меркам) поездке в Африку, Ивлин Во писал, что взял с собой десяток «солидных томов» – всё, что планировал, но никак не мог прочесть в «оседлой» жизни.

Да что далеко ходить – моя родная бабушка, девушка скорее практичная, чем эфирно-воздушная, всю войну протаскала в вещмешке исчерканный томик Блока.

В русской традиции этот принцип – чтение как важная часть путешествия, книга как непременный дорожный аксессуар – отлит в чеканной строчке Багрицкого «А в походной сумке спички и табак, Тихонов, Сельвинский, Пастернак». Через тридцать лет она откликнется уже легким гротеском в классической песне барда Михаила Сидорова «Люди идут по свету»: «И самые лучшие книги они в рюкзаках хранят» (это обстоятельство подчеркивает тонкую душевную организацию грубоватых на вид туристов). А еще через пятьдесят эти же строчки станут основой для пародии в фильме «День выборов». Там дуэт лузеров-КСПшников в лыжных шапочках и свитерах с горлом исполняет со сцены псевдобардовскую песню с ключевыми словами «в рюкзаке моем сало и спички и Тургенева восемь томов».

Очевидно, что сегодня человек, идущий в поход с мешком книжек, – посмешище и только. Я сама недрогнувшей рукой пересадила на электронную книгу старшего сына, чтобы не возить с собой на каникулы его бесконечного Терри Пратчетта. А вид новинок, которые желает прочитать в отпуске мой муж, консерватор и папирофил («Безгрешность» Джонатана Франзена, «Sapiens» Ноя Юваля Харари, «Маленькая жизнь» Ханьи Янагихары, «Тобол» Алексея Иванова), внушает мне ужас. Тем же ужасом полнятся и социальные сети: «Как, ради бога, как, дорогие издатели, мы должны с этим ехать отдыхать?» Милая дуреха, каких-то двадцать лет назад лезшая в гору с полным рюкзаком словарей, вызывает во мне некоторое умиление, но понимания и узнавания – нет, не вызывает.

Можно довольно долго обсуждать, почему так вышло. Почему путешествия, ставшие объективно гораздо более простыми и комфортными технически, утратили сегодня один из своих традиционных атрибутов – толстые бумажные книжки. Кто-то наверняка сошлется на бездуховность и излишний прагматизм людей, для которых лишняя пара обуви оказывается важнее того самого «культурного багажа». Кто-то меланхолично заметит, что раньше люди ездили «в путешествия», а теперь исключительно «в отпуск» или «по делам». Что люди меньше читают вообще, что раньше бумажным книгам не было альтернативы и что в прежние времена бытовой комфорт не играл такой роли, какую он играет сейчас. Наверняка во всём этом есть некоторая доля правды. Но, на мой вкус, не вся правда.

Потребность тащить на себе Платона и Фукидида в рюкзаке с вечно отрывающимися лямками – явление того же примерно порядка, что желание непременно заниматься сексом на пляже, потому что это романтично, всю ночь пить дурной портвейн, а наутро сдавать экзамен по матану, потому что это круто, или читать в метро Канта, чтобы все заметили (а книгу Шахиджаняна «1001 вопрос про ЭТО», напротив, стыдливо обертывать в газетку, чтобы никто не догадался). Читать что Аристофана, что Ронсара верхом на верблюде – очень неудобно, и ни один здравомыслящий человек не станет этого делать, не ожидая некоторого внешнего отклика на свою джигитовку. Не то что бы, запихивая в рюкзак книги на древних языках, я думала исключительно о том, как произвести впечатление на товарищей по походу – они и сами-то ничего тоньше «Истории альбигойцев» Николая Осокина в руки не брали, – но мысль, что книга в багаже тем или иным (часто исчерпывающим) способом тебя характеризует, признаю́, была.

На протяжении почти всего длинного XX века, с его повсеместным и разнообразным торжеством интеллектуализма, фраза «ты – это то, что ты читаешь» была практически аксиомой. Точно так же, как сегодня следящие за собой девушки публично стараются есть исключительно салат (а масляное печенье – тайком и в одиночестве), люди старались появляться на публике с «солидными томами», которые бы описывали их как личность самым выгодным способом. Тихонов и Сельвинский в походной сумке означали, что их владелец – человек мужественный и немного сорвиголова. Ронсар посреди Сахары – верный признак эстета, одиночки и нонконформиста. Блок в передвижном госпитале – свидетельство утонченной натуры. Путешествие, вне зависимости от его цели, было пространством публичности, своего рода сценой, а книга – эффектным и эффективным инструментом сценического самовыражения.

Сегодня всё изменилось. В ситуации распада иерархии культурных ценностей уже непонятно, как та или иная книга характеризует своего носителя и характеризует ли вообще. «Пятьдесят оттенков серого» – дань моде трехлетней давности или тонкая ирония? Пелевин – клеймо хипстера или просто первое, что попалось под руку? А вот это, в красной обложечке, – это вообще о чем?..

Точно так же и путешествие, став занятием гораздо более обыденным, одновременно стало и занятием куда более приватным, интимным. Самовыражаться в путешествии, среди чужаков, которые тебя не знают и не считывают твои тайные коды, да еще и при помощи такого ненадежного орудия, как книга, теперь бессмысленно.

Иными словами, появление новых форм бытования книги, возросшая любовь к комфорту, падение интереса к чтению – всё это безусловно важно, да. Но куда важнее, на мой взгляд, то, что статус книги как знака и путешествия как площадки пережил серьезную уценку. В этом, бесспорно, заключена определенная грусть, как в любом событии, размывающем контуры привычного нам мира. Но есть и хорошая новость: изнурительная эквилибристика с тяжелыми томами, от которых рвутся лямки рюкзаков и болит спина, более не обязательна.

Почему никто не любит нобелевскую премию по литературе

Результат Нобелевской премии по литературе не нравится никогда и никому. Если награда достается писателю, имя которого не на слуху, главная претензия сводится к брезгливому «А это еще кто?». Если же, не дай бог, премию получает тот, кого многие так или иначе знают – будь то Светлана Алексиевич или Боб Дилан, – скандал приобретает масштаб урагана и дохлестывает даже до областей, где живут люди с песьими головами, а книгу в последний раз видели много лет назад, да и то в закрытом виде. Главная же претензия в этой ситуации чаще всего звучит так: «Почему при живом и великом Х премию получает бездарный Y?».

Первое и главное, что следует знать про Нобелевскую премию по литературе, – процедура номинации и принятия решений в ней такова, что плохой писатель (бездарный и незначительный) премию получить не может в принципе: отсеется еще на этапе отбора номинантов. Нобелевское жюри выбирает между писателями хорошими, отличными и великими, никак иначе. Если же вы ничего не знаете о лауреате, это проблема скорее ваша (и нашего книжного рынка), чем собственно Нобеля. Так, когда вся российская общественность в лучших традициях «а это кто такой вообще, почему я его не знаю?» негодовала по поводу присуждения премии китайцу Мо Яню, на английском уже было опубликовано двенадцать его книг, а на немецком – восемь. Словом, прежде, чем возмущаться «неизвестностью» победителя и подозревать, что дело тут исключительно в «политике», лучше воспользоваться услугами Google: лично меня подобная практика многократно спасала от конфуза.

Сказанное не означает, что политика совсем не важна: конечно, нобелевское жюри обращает внимание и на национальную принадлежность кандидата, и на его политические взгляды, и на степень популярности (или, напротив, гонимости) на родине, и старается соблюдать в этом вопросе определенный баланс. Однако первый и главный критерий отбора, своего рода входной билет в пантеон небожителей, чьи кандидатуры в принципе рассматриваются нобелевским жюри, – это всё же литературное мастерство.

Ну, а вторая аксиома, логично вытекающая из первой, состоит в том, что выбрать среди великих, выдающихся и просто очень хороших писателей одного самого-самого – невозможно технически, а это значит, что удовлетворить сразу всех всё равно не удастся, нечего и пытаться. Какие-то результаты кажутся более логичными, какие-то менее, но совсем дурацких решений «нобелевка» не принимала уже очень много лет, так что ресурс доверия ей должен быть достаточно велик.

Словом, с тем, что главная литературная награда мира часто достается писателям недостаточно, с нашей точки зрения, известным, а также с тем, что результаты редко удовлетворяют сколько-нибудь широкий круг наблюдателей, дело обстоит сравнительно просто. Куда сложнее – но и интереснее – ответить на вопрос, почему «Нобель» таков, каков он есть, и почему «при живом Х» премию и в самом деле часто получает менее известный, популярный и влиятельный Y.

Для этого нам, как водится, придется вернуться к истокам – а именно в 1897 год, когда Альфред Нобель писал свое знаменитое завещание. Уже в самой формулировке, предложенной учредителем премии, присутствовала некоторая неоднозначность: награду в сфере литературы предлагалось вручать «тому, кто создаст наиболее выдающееся литературное произведение идеалистической направленности». Очевидно, что слово «идеалистическое» не могло не вызвать многочисленных вопросов. Какой смысл вложил в него Нобель? «Идеалистический» в том же смысле, в каком оно употребляется в словосочетании «идеалистическая философия»? Или как производное от слова «идиллия»? Долгое время этот вопрос оставался спорным; остается он таковым и сегодня, однако недавние исследования профессора Стуре Аллена, рассмотревшего оригинал завещания под микроскопом, позволили хотя бы отчасти пролить свет на исходный замысел Альфреда Нобеля.

Аллен выяснил, что слово «идеалистическое» – idealisk – стало результатом исправления: первоначально в документе стояло однокоренное ему слово idealiserad, означающее «идеализирующее». Казалось бы, легче от этого не становится, но кое-что всё же можно понять, если наложить этот странный термин на ту историческую эпоху, в которую возникла премия. А эпоха это была счастливая, немного наивная, обманчиво устойчивая и мирная.

В 1887 году варшавский врач и лингвист-любитель Людвик Лазарь Заменгоф представил миру новый синтетический язык – эсперанто. Собранный из элементов нескольких европейских (преимущественно романских и германских) языков, он, по идее своего создателя, должен был стать универсальной лингва франка для всего мира и надежным фундаментом для построения нового – единого и гармоничного – общества на всей планете.

Через семь лет после явления миру эсперанто, то есть в 1894 году, барон Пьер де Кубертен на собравшейся в Сорбонне международной ассамблее представил проект возрождения Олимпийских игр, и всего через два года после этого новая Олимпиада стала реальностью. Кубертен был уверен, что в ситуации, когда все международные военные конфликты, по сути дела, исчерпали себя, глобальные спортивные состязания станут способом ненасильственной конкуренции между народами – эдакой мирной сублимацией военных забав.

Меньше чем через год после первых Олимпийских игр, прошедших в Афинах с большой помпой, публике было представлено завещание Альфреда Нобеля, закладывавшее основы такой же здоровой соревновательности, только не в физической, а в интеллектуальной и культурной сферах.

Эти три формально не схожих события точнее всего передают общее настроение умов в конце XIX века. Мир тогда виделся надежно обустроенным и поделенным, европоцентричным (отсюда ориентация именно на европейские языки и достижения европейской цивилизации) и, в общем, окончательно сформировавшимся. Казалось, что теперь, когда общемировой дом выстроен и отделочные работы закончены, в нем осталось только наводить порядок, стеклить балконы, выбирать обои и придумывать общие для всей глобальной семьи ритуалы. И конечно же, в этом доме особым спросом должны были пользоваться культурные объекты, способствующие гармонизации и умиротворению всех его обитателей, то есть да – те самые, idealiserad или «идеализирующие» реальность.

Конечно, подобный подход сразу обозначал неизбежность конфликтов в будущем. Одной из самых некрасивых страниц в истории «нобелевки» по сей день остается ее демонстративное неприсуждение Льву Толстому – бесспорно самому известному, важному, обсуждаемому и влиятельному писателю той эпохи. Однако очевидно, что Толстой с его репутацией бунтаря и не вполне благонадежного искателя духовных истин существенно уступал в качестве лауреата тишайшему «идеалистическому» Сюлли-Прюдому, автору философских поэм «Справедливость» и «Счастье». Точно так же первое вручение премии неевропейскому литератору – им в 1913 году стал до невозможности европеизированный бенгалец Рабиндранат Тагор – вызвало изрядный скандал: это было нарушением другого негласного принципа премии, а именно ориентации на Европу как на бесспорного и безусловного культурного монополиста.

С грехом пополам пережив Первую мировую войну, уже к окончанию Второй мировой изначальная ориентация премии на гуманистические идеалы, традиционную повествовательную манеру, созидательный пафос и европейские ценности полностью исчерпала себя. Именно тогда у руля литературной «нобелевки» (то есть во главе Нобелевского комитета в сфере литературы) встал Андерс Остерлинг – филолог, критик и неутомимый искатель литературной новации. С его приходом главный вектор премии сместился в сторону художественного эксперимента – «идеализация» вместе с «идеализмом» отошли в прошлое, уступив место новым трендам, стилям, интонациям и голосам: типовыми лауреатами этих лет были Сэмюэль Беккет (обошедший Джона Р. Р. Толкина), Герман Гессе, Андре Жид, Уильям Фолкнер. Присуждение премии «традиционному романисту» Джону Стейнбеку было воспринято как своего рода отступление и сдача занятых ранее позиций – сам Остерлинг называл это решение в числе самых неудачных.

Этот тренд продержался вплоть до смерти Остерлинга в 1981 году. С этого момента литературная «нобелевка» приобретает черты, знакомые нам сегодня. Из премии, ориентированной сначала на фиксацию и, если можно так выразиться, поэтизацию общепринятой нормы, а после – на поиск и легитимизацию художественной новации, главная награда мира становится своего рода выставкой достижений литературного хозяйства. Ключевым понятием для Нобелевской премии по литературе становится «разнообразие»: теперь она призвана показывать миру литературу во всём ее причудливом – гендерном, национальном, культурном, жанровом, стилистическом, идейном и прочем – богатстве.

Схожая метаморфоза, кстати, произошла с сестрой Нобелевской премии – Олимпиадой. Даже самые наивные потребители спортивного контента давно осознали, что главное событие любых Олимпийских игр сегодня – не собственно состязания, но церемонии открытия и закрытия: прекрасный (и очень редкий) случай напомнить всему миру о том, что в нем существует, скажем, Белиз или Берег Слоновой Кости, и что в этих странах тоже метают диск, бегают и играют в футбол. Таким образом Олимпиада способствует приращению привычного для обывателя культурно-географического пространства за счет новых – ну, или просто основательно подзабытых – территорий.

Нечто похожее делает сегодня Нобелевская премия. Она не выбирает самого лучшего – главного, объективного и потому единственно законного – чемпиона в поэзии, прозе или драматургии: она обозначает рубежи нашего сегодняшнего понимания литературы, ежегодно и планомерно включая в него всё новые и новые объекты. Гоголевский Ноздрёв, очерчивая контур своих владений, говорил Чичикову: «Вот граница! Всё, что ни видишь по эту сторону, всё это мое, и даже по ту сторону, весь этот лес, который вон синеет, и всё, что за лесом, всё мое». Примерно так же и «нобелевка»: награда Светлане Алексиевич (помимо вполне очевидного стремления напомнить миру о существовании Беларуси и намекнуть Александру Лукашенко, что не всё в порядке во вверенном ему королевстве) – это в первую очередь сигнал: нон-фикшн – тоже литература, тоже «мое». Премия Бобу Дилану – сообщение, что поющаяся поэзия – тоже поэзия, ничуть не хуже записанной буквами на бумаге. Премия Мо Яню – свидетельство, что в Китае есть вполне великая (и при этом подцензурная) литература. И шутники, драматически воздевающие руки горе и восклицающие: «Ну, дальше только комиксам и подростковому фэнтези!», плохо понимают логику Нобелевского комитета. Да, рано или поздно премию получат и комиксы, и, даст бог, Джоан Роулинг, потому что всё это тоже безусловно важная и влиятельная часть литературы (ну, или очень скоро ею станет) – и в этом качестве должно быть включено в нобелевское пространство, взвешено, оценено и признано годным.

Словом, Нобелевская премия по литературе сегодня – не писательский конкурс красоты, но результат сложного, осмысленного и увлекательного картографирования и размежевания литературного пространства, достойный всяческого интереса и уважения, но в первую очередь – простого читательского доверия. Потому что – вот тут мне кажется исключительно важным вернуться на три шага назад и повторить важную мысль, приведенную чуть выше, – среди кандидатов на Нобелевскую премию практически не бывает писателей неважных, легковесных, случайных или бездарных. И возможно, если принять эти два факта как аксиому, решения Нобелевского комитета будут вызывать больше сочувствия и меньше раздражения.

Список

Семь отличных книг нобелевских лауреатов, которые вы, возможно, не читали

1. Сельма Лагерлёф. Нобелевская премия 1909 года

Морбакка.

М.: АСТ: Corpus, 2011. Перевод со шведского Н. Федоровой

В России Сельму Лагерлёф знают преимущественно как автора культовой детской книги «Чудесное путешествие Нильса с дикими гусями». Шведы больше всего ценят ее трехтомную эпическую сагу о семействе Лёвеншёльдов. А лучшая (самая светлая, нежная, лиричная и утешительная) ее книга – это определенно «Морбакка», названная по имени родового поместья Лагерлёфов, где прошло детство писательницы. Простой и ясный детский мир, ежедневная радость бытия среди живописной природы и разных, не похожих друг на друга, но одинаково хороших людей, домашний уют и безопасные, но от этого не менее захватывающие приключения, – вот, собственно, и всё, из чего состоит «Морбакка»; но что еще, в сущности, нужно? Всё, что мы любим в книгах Астрид Линдгрен про детей из Бюллербю, Эмиля из Леннеберги и Мадикен из Юнибаккена, только написано раньше и заметно лучше.

2. Иво Андрич. Нобелевская премия 1961 года

Мост на Дрине.

М.: Правда, 1985. Перевод с сербско-хорватского Т. Вирты

В нашей стране нобелевского лауреата Иво Андрича – коммуниста, героя социалистического труда СФрЮ и председателя союза писателей Югославии – забыли настолько прочно, что ни одна его книга не переиздавалась по-русски с 2000 года. Между тем роман «Мост на Дрине» – эпическое полотно, охватывающее историю Сербии с XVI века по начало XX, – можно читать сегодня с не меньшим удовольствием, чем полвека назад, когда он гремел по всему миру. В центре повествования в полном соответствии с названием находится мост, построенный по приказу турецкого султана в сербско-боснийском городе Вышеград. Этот мост – незыблемая константа, вокруг которой завихряются десятки судеб, на котором (и в ближайших окрестностях которого) происходят события в диапазоне от комических до трагических и от исторически-судьбоносных до фольклорно-сказочных. Увлекательная историческая проза с легким налетом благородной модернистской игры – эдакий привет Умберто Эко и Милораду Павичу из социалистической Югославии пятидесятых годов XX века.

3. Чеслав Милош. Нобелевская премия 1980 года

Долина Иссы.

СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2012. Перевод с польского Н. Кузнецова

Единственная книга польского поэта и мудреца Чеслава Милоша, которая хоть как-то соответствует определению «роман». Впрочем, соответствие это довольно условное: сладостно тягучий, многоплановый автобиографичный текст «Долины Иссы» растекается в разные стороны, категорически отказываясь выстраиваться вдоль стандартной романной магистрали «пролог – эпилог». Исса – сонная, затененная деревьями река – струит свои воды где-то в темной литовской глухомани, а на ее берегах течет жизнь – архаичная, мало изменившаяся со времен Средневековья. Черт мучает и сводит с ума лесника. Экономка местного ксендза накладывает на себя руки и становится привидением. Оплакивает своих ушедших в армию сыновей бабка главного героя – девятилетнего Томаша, мальчика из польской шляхетской семьи. Охотники, раздувая щеки, трубят в рога среди осенних лесов, в господском саду поспевают яблоки, а борцы за независимость Литвы подбрасывают в комнату Томаша боевую гранату. Жизнь накануне великой смуты XX века во всей ее красоте, полноте и многообразии, а кроме того, один из самых завораживающих образчиков того, что принято называть «прозой поэта».

4. Тони Моррисон. Нобелевская премия 1993 года

Возлюбленная.

М.: Иностранная литература, 2005. М.: Эксмо, 2016. Перевод с английского И. Тогоевой

Любимая писательница Опры Уинфри, афроамериканка Тони Моррисон пишет романы, обладающие уникальной способностью разрывать читателю сердце, и из всех ее книг «Возлюбленная» – не только самая знаменитая, но и самая душераздирающая. В середине XIX века молодая рабыня Сэти бежит со своими детьми из рабства, однако их след берет поисковый отряд, призванный вернуть хозяину его живую собственность. Для того чтобы спасти от рабства двухлетнюю дочь, Сэти ее убивает, руша тем самым собственную жизнь и жизнь своих старших детей. То, что на входе обещает слезливую мелодраму в духе «Хижины дяди Тома», на выходе оборачивается пугающей, трогательной и невыразимо печальной историей в лучших традициях «южной» американской прозы с одной стороны, и хорроров Стивена Кинга – с другой. Один из величайших романов XX века – и, бесспорно, главная книга об американском рабстве со времен «Гекльберри Финна». Что называется, катарсис гарантирован.

5. Герта Мюллер. Нобелевская премия 2009 года

Сердце-зверь.

СПб.: Амфора, 2010. Перевод с немецкого Г. Снежинской

Герта Мюллер, выходец из семьи банатских швабов (немцев, живущих на территории Румынии), стала, пожалуй, самым неизвестным нобелиатом за последние тридцать лет – к моменту присуждения ей премии на английский был переведен только сборник ее эссеистики, а на русский – лишь пара стихотворений. Однако после публикации по-русски ее самой известной книги стало очевидно, что Нобелевский комитет не ошибся с выбором. «Сердце-зверь» – это отчасти роман, отчасти воспоминания о юности, пришедшейся на годы расцвета режима Чаушеску. Как и сама Мюллер, героиня-рассказчица происходит из семьи «орумынившихся» немцев. Дочь бывшего эсэсовца, она уезжает из темного, безрадостного села в город – учиться в университете. Но город не лучше деревни: как и там, здесь всё пропитано страхом и ложью, а укрыться от глаз «охранников» еще сложнее – если вообще возможно. Ужасы тоталитаризма и щемящая бесприютность юности, упакованные в формат поэтичной, головокружительно певучей прозы, помимо объективных достоинств словно бы специально отформатированы под российского читателя: да, всё узнаваемо, всё как в нашем социалистическом прошлом, только, пожалуй, еще жестче.

6. Элис Манро. Нобелевская премия 2013 года

Ты кем себя воображаешь?

СПб.: Азбука-Аттикус, 2014. Перевод с английского Т. Боровиковой

Канадка Элис Манро получила премию как «мастер современного короткого рассказа», и это безусловная правда: лучше нее рассказов сегодня не пишет никто. Впрочем, «Ты кем себя воображаешь?» – скорее, не сборник рассказов, а роман, разбитый на несколько взаимосвязанных эпизодов, рассказывающих о жизни двух женщин – Фло и ее приемной дочери Розы. Роза пытается выбраться из нищеты, закончить университет, запрыгнуть в захлопывающуюся дверь социального лифта, влюбиться, выйти замуж. Фло пытается защитить Розу от реальности и от нее самой – ну, или, если угодно, удержать ее рядом, удушить любовью и ревностью, запереть в своей социальной страте, лишить будущего. Банальность в духе «Одной жизни» Мопассана в пересказе, а в реальности – тончайшая, сотканная из полутонов и полутеней, виртуозная по замыслу и исполнению история человеческой души. Если бы Чехов жил сегодня, он определенно писал бы как Элис Манро.

7. Боб Дилан. Нобелевская премия 2016 года

Хроники.

М.: Эксмо, 2005. Перевод с английского М. Немцова

Формально «Хроники» Боба Дилана – это автобиография, однако рамки жанра для Дилана тесны, а читательские ожидания он, как автор контркультурный, видал в гробу. Именно поэтому пишет он не о годах своей славы и уж тем более не о том, как родились самые главные, самые успешные его песни, а о мелких частностях, имеющих значение главным образом для него самого. Треть книги – про год, предшествовавший переезду Дилана в Нью-Йорк, сто страниц – про один запавший ему в душу зимний день, меньше двадцати страниц – про Вудсток и пик славы в середине шестидесятых… Однако из этой специфической выборки, из демонстративного отказа соответствовать каким-то канонам и требованиям, из умолчаний и недомолвок, рождается образ Боба Дилана куда более живой, достоверный и цельный, чем из любого самого подробного жизнеописания.

Откуда растет английская литература и что роднит ее с литературой русской

29 марта 1857 года в ответ на привычную команду «Скуси патрон» 34-й Бенгальский полк туземной пехоты отказался повиноваться офицерам. За несколько месяцев до этого в полк поступило новое вооружение – знаменитые винтовки Энфилда, патроны к которым были обернуты в особую бумагу, пропитанную, по слухам, смесью говяжьего и свиного жира. Оболочку эту полагалось надрывать зубами, и именно это обстоятельство повлекло за собой полковой бунт: мусульман пугал свиной жир, индусов – жир говяжий. С этого ничтожного пустяка началась одна из самых драматичных и страшных страниц в истории Великобритании – восстание сипаев, кровавой волной прокатившееся по Индии и едва не стоившее империи самой богатой и важной из ее колоний.

Конечно, несчастная обертка от патронов стала просто катализатором процесса, назревавшего уже давно. Сегодня нам странно представить себе, что до начала восстания жители Индии не были гражданами Британской империи – в сущности, у них вообще не было никаких прав гражданства: все они считались собственностью Ост-Индской торговой компании. Грубая вестернизация, которую та проводила, не считаясь с интересами местных жителей, а также постоянные войны, в которых солдатам и унтер-офицерам из числа индусов и мусульман (их-то и называли «сипаями») отводилась роль пушечного мяса, превратили всю Индию в побулькивающий котел, крышку с которого могло сорвать в любой момент – что, собственно, и произошло.

Сипайское восстание пробушевало почти два года, унесло жизни более чем восьмисот тысяч человек и, наконец, стихло (если в данном случае уместно данное слово) после фактического уничтожения Дели британскими войсками. Масштаб казней среди побежденных превзошел даже изначальную чудовищную жестокость самих восставших (Василий Верещагин, на своей известной картине запечатлевший расстрел вождей восстания из пушек, судя по всему, немного сгустил краски, но общую тенденцию передал верно). Однако Британская империя сумела извлечь из произошедшего урок: жители Индии уже в 1859 году стали подданными королевы, Ост-Индская компания была официально упразднена, и колониальная система вступила в новый период своего существования – период планомерного взращивания и культивации лояльной по отношению к англичанам колониальной элиты. Высшие слои индийского общества – образованные на английский манер и вовлеченные в местную политику – должны были стать фундаментом британского владычества в Индии.

В принципе, это был логичный шаг: точно так же, потеряв за восемьдесят лет до этого свои американские владения, Англия решилась предоставить права самоуправления доминионам (регионам с преимущественно белым населением – Австралии, Новой Зеландии, Южной Африке). По сути дела, Великобритания предложила жителям колоний свой вариант «великой сделки» (этим термином социолог Вера Данэм описала негласный договор между населением СССР и сталинской диктатурой – санкция на террор в обмен на небольшие поблажки в быту): верность короне в обмен на урезанные гражданские права, небольшую долю власти, доступ к образованию, карьере и определенному набору материальных благ. В той ситуации это было лучшее, на что приходилось рассчитывать, и потому не стоит удивляться, что сделка была с готовностью принята. В империи, над которой никогда не заходит солнце, началось ускоренное формирование принципиально нового привилегированного класса, могущество которого зиждилось не столько на исконных богатстве и знатности, сколько на интегрированности в имперскую структуру. Представители этого класса (их прекрасно воспел Редьярд Киплинг в романе «Ким», описывая одноклассников героя по престижной школе Святого Ксаверия) хранили связь с корнями и продолжали чувствовать себя индусами (пакистанцами, бирманцами), но их духовной и культурной метрополией отныне и навеки стала Англия, а со своими собратьями из других колониальных регионов они подчас ощущали больше родства, чем с собственными соплеменниками.

В этом контексте очень показательна история легендарного певца, лидера группы Queen Фредди Меркьюри – урожденного Фарруха Булсара, отпрыска семейства парсов из индийского Гуджарата. Отец Фарруха сделал недурную карьеру в Высоком суде Англии и Уэльса и в качестве повышения был переведен в занзибарский его филиал – именно там, на Занзибаре, и родился будущий певец. Не желая полностью отрывать Фарруха от исторической родины, родители отправили его в школу Святого Петра, расположенную в Индии и предназначенную для детей «туземной элиты» и живущих там англичан. Обучение там велось на английском и, понятное дело, на английский манер, хотя ученикам дозволялось смотреть болливудские фильмы и вообще ощущать себя индийцами – в той или иной степени. Закончив школу в возрасте шестнадцати лет, Фаррух вернулся к родителям на Занзибар с намерением получить место в колониальной администрации, однако двумя годами позже Занзибар объявил о своей независимости, а всем британским управленцам, в мгновение ока ставшим коллаборационистами, пришлось в спешном порядке бежать. Куда же, как вы думаете, устремилось семейство Булсаров, в одночасье оказавшееся вне закона в стране, которую они на протяжении многих лет считали домом? Назад, в Гуджарат, где их ждала годами не виденная полузабытая родня? Конечно же, нет: родители Фредди-Фарруха не без труда раздобыли билет на самолет в Лондон – в то единственное место, где, как им казалось, они еще могли почувствовать себя своими и где лежала их подлинная родина.

Если вы думаете, что мы слишком удалились от темы литературы, то вы не вполне правы. Одной из главных проблем разваливающейся Британской империи стал травматичный разрыв тех самых культурных связей, которые соединяли и сплачивали колониальную элиту. Англоязычная, космополитичная, глобалистски настроенная и в значительной мере унифицированная на всей протяженности империи, – она оказалась расчленена. Это была, в общем, не такая большая плата за политическую и экономическую независимость и избавление от колониального гнета, но сказать, что разрыв этот прошел безболезненно, будет изрядным преувеличением. В недавнем прошлом жители большого мира, индийские, африканские и прочие англизированные интеллектуалы оказались заперты в клетках национальных государств со всеми их достоинствами и недостатками.

Не стоит удивляться, что в этой ситуации возникла потребность в менее формальных узах, которые позволили бы жителям колоний сохранить свое духовное единство, не поступаясь при этом государственной независимостью. Так на свет появилось Британское Содружество – British Commonwealth (не все знают, что слово это искусственное, и имеет вполне конкретного автора – его придумал еще в двадцатых годах прошлого века британский политик и адепт эзотерического колониализма Лайонел Кёртис). Оно, по сути дела, стало союзом той самой колониальной – вернее, уже постколониальной – элиты, которая училась по одним учебникам, читала одни и те же книжки, играла в общие спортивные игры, но оказалась разнесена по разным странам и принципиально разным культурам.

Понятно, что главным цементирующим инструментом этой новой наднациональной общности стал спорт – в первую очередь регби и крикет, в которые до сих пор успешно играют только страны-участницы Британского Содружества. Однако не менее значимая роль выпала и на долю литературы, формальным организующим механизмом которой на долгие годы стала Британская Букеровская премия.

В России многие ошибочно соотносят название этой престижнейшей награды англоязычного мира со словом book – книга. На самом деле это не так – название Букеровской премии восходит к корпорации Booker-McConnell, в 1968 году учредившей приз за лучший роман, опубликованный в Великобритании и написанный гражданином одной из стран Британского Содружества. Важная подробность состоит в том, что корпорация эта разбогатела на грабительской эксплуатации жителей Британской Гвианы и поставках сахара из колоний в метрополию, а непосредственным инициатором учреждения премии стал Джок Кэмпбелл, барон Эскан – глава «Букер-Макконелл», лучший друг писателя Йена Флеминга и прямой потомок английских работорговцев. Иными словами, несмотря на то, что в 2002 году премия сменила спонсора и сегодня официально называется премией Мэн Букер (Man Booker Prize), в ее венах течет постколониальная кровь, а сама она до недавнего времени оставалась одной из, если можно так выразиться, духовных скреп Британского Содружества. Весьма символично, конечно, что одним из первых лауреатов премии стал Джеймс Гордон Фаррелл за роман «Осада Кришнапура», рассказывающий о самом драматичном эпизоде того самого Сипайского восстания.

Подобная генеалогия главной награды англоязычного мира многое сообщает нам и о британской литературе последних пятидесяти лет. Англоязычный мейнстрим, который мы привычно именуем «английской литературой», в действительности является литературой глобальной, ориентированной на то, чтобы быть одинаково понятной, близкой и интересной интеллектуальной элите на всём пространстве Британского Содружества. Именно этим (а вовсе не запоздалыми угрызениями совести, как кажется многим) объясняется то, что Букеровскую премию так часто вручают жителям бывших колоний и доминионов: выходя за пределы узко национального, локального, авторы из этих стран вносят свою лепту в поддержание общего постимперского культурного контекста. И это же обстоятельство делает британского Букера чрезвычайно успешным литературным проектом: ему удалось сформировать определенный канон – иногда несколько искусственный (как, скажем, в случае с романом Шигози Обиомы «Рыбаки», написанным словно бы по методичке «Как получить Букеровскую премию и не слишком устать»), но в целом живой и продуктивный.

Ориентация на глобальную, по сути дела, международную аудиторию предсказуемым образом делает британскую литературу наиболее конвертируемой и понятной за пределами англоязычного мира. Обращенная к читателям по определению очень разным, она легко находит отклик в том числе и среди российских читателей. Исторические параллели и аллюзии, вечные конфликты типа «свой – чужой», а также традиционные семейные, любовные, классовые драмы и умеренная консервативность стиля – всё это делает британскую букеровскую литературу чуть ли не самой востребованной в мире.

Конечно, за пределами этого постколониального канона существует не менее интересная, живая и своеобразная собственно английская литература, куда более ориентированная на внутренний британский рынок и обособленная от остального мира. А после того, как в 2014 году Букеровскую премию начали присуждать еще и американским авторам (писатель Джулиан Барнс, к слову сказать, назвал это решение абсурдным), и сами контуры английской постимперской литературы начали понемногу размываться. Однако годы культивирования определенного типа словесности не могут не приносить результатов: сформированный Букеровской премией мейнстрим (глобалистский и общечеловеческий по своей сути), подобно выхоленному за долгие годы английскому газону, остается одним из символов современной культуры.

Эта ориентация на универсальность роднит английскую литературу с литературой российской. Нравится нам это или нет, но русский язык – язык имперский, на протяжении долгих лет остававшийся для множества народов принудительным и навязанным извне, однако успевший за это время впитаться и прорасти в их культурную среду. Это имперское языковое пространство подарило нам множество прекрасных вещей – от украинских повестей Гоголя и прозы Тараса Шевченко до книг Фазиля Искандера и Чингиза Айтматова, а сегодня, уже после краха империи, обогащает отечественную словесность текстами Наринэ Абгарян, Мариам Петросян, Сухбата Афлатуни, Дины Рубиной, Андрея Иванова из Эстонии и многих других писателей, включенных одновременно в два контекста – национальный и наднациональный. Универсалистские и ориентированные не столько на Россию как таковую, сколько на пространство русского языка, они формируют некий аналог Британского содружества, а именно – подлинный «русский мир»: просторный, разнообразный и при этом начисто лишенный милитаристских коннотаций.

Список

Десять отличных романов «букеровского мейнстрима»

1. Джулиан Барнс. Предчувствие конца

М.: Эксмо, 2012. М.: Иностранка. 2017. Перевод с английского Е. Петровой

Компактный и ясный роман о лакунах в памяти, способных пустить человеческую жизнь по принципиально другому руслу.

2. Антония Байетт. Обладать

М.: Гелеос, 2006. М.: Иностранка, 2015. Перевод с английского В. Ланчикова, Д. Псурцева.

Огромный и прекрасный роман о любви, поэзии и времени.

3. Салман Рушди. Дети полуночи

СПб.: Лимбус-пресс, 2006. М.: АСТ: Corpus, 2014. Перевод с английского А. Миролюбовой

Книга, признанная «золотым эталоном» букеровского романа по итогам первых сорока лет существования премии. Сложным образом переплетенные истории о людях, родившихся в ночь обретения Индией независимости.

4. Арундати Рой. Бог мелочей

СПб.: Амфора, 2004. М.: АСТ, 2015. Перевод с английского Л. Мотылева

Роман о близнецах, скроенный по лекалам индийского кинематографа, но при этом мудрый, сложный и обжигающе эмоциональный.

5. Элеанор Каттон. Светила

СПб.: Азбука-Аттикус, 2015. Перевод с английского С. Лихачевой