Сука

– Фигня. Так и запомни: детский лепет. Ты переросла его, и на самом деле важное прозвучит сегодня впервые.

– Я вся внимание.

На самом деле мне не смешно. Просто некоторым людям проще, когда они шутят между собой. Это игра по правилам. Между тем я по запаху чую, что он настроен необычно. Возбужден, насторожен и немного… боится?

– И что же это такое? Суперважное?

– Сейчас. Подожди, дай мне еще минуту. От этого будет зависеть очень многое. Если ты воспримешь как-то криво, все останется как есть.

Я прижимаю уши.

– Я навсегда останусь в клинике?

– Не знаю. Но если точка сборки не сдвинется, все окажется напрасно.

Я ничего не понимаю. Он кивает:

– Ну, поехали.

Он поднял голову, и лицо его стало обычным. Уверенным и легким.

– Тебе известно, что такое психотравма?

Здрасте, приехали. Только-то?

– Известно, аж оскомину набило.

– Ну да. Допустим… Я говорю, допустим, твои родители погибли под обстрелом, ты не смогла принять их смерть и блокировала это воспоминание. Тебя спасла собака, и ты ее задвинула в их нишу.

– Не надо повторять очевидную схему. Я заучиваю ее с шести лет.

– Конечно, извини. Это все – необходимое вступление.

– Ну и что дальше?

– Способ социализации – вот где собака зарыта! Извини. Ты здорова. Психически более или менее сохранна. Твоя проблема – необычный способ социализации, вот и все. Дай мне договорить, и станет ясно!

Он настойчиво поймал мой взгляд и продолжил четко и раздельно, как белый стих:

– Только молчи пока! Тихо. Вот. Положим, ты родилась в семействе людей, как любой другой ребенок. У тебя сорок шесть хромосом, соответствующих твоему виду «человек», и ты об этом знаешь. С рождения ты проходила стандартные этапы, обучаясь ходить, говорить, писать в горшок и так далее. Твоей очередной ступенью было определение себя как человека. В этот момент исчезли люди, и тебе некуда стало себя приткнуть. Иной ребенок мог бы замереть, затормозиться в развитии в ожидании благоприятных обстоятельств. Ему бы повезло. Или погибнуть. Твое же сознание продолжало активно работать, переработав данные обстоятельства. Созрев для понимания: «Я – человек», ты завершила этот этап вопреки всему. Даже тому, что зеркала разбились. Ты не могла стать как папа или как мама. Из предложенного окружения ты могла стать только собакой.

– Вы поняли? – осторожно спросила я, боясь спугнуть свою удачу.

– Что? – так же настороженно отозвался он.

– Что я не заблуждаюсь, не притворяюсь и не болею. Я собака. Потому что мне так было дано. Это так же, как вам дано быть человеком. И это нельзя изменить.

– Давай договоримся о понятиях, – соскользнул он с крючка. – Что значит для тебя быть собакой?

О, это был провал. Я моргнула и равнодушно уставилась в окно. Исчезла птица. Кость челюсти остро ткнулась мне в предплечье.

– Нет-нет, только не теперь! Не смей замыкаться, говори со мной! Что это значит? Что ты мыслишь как собака? Или что ты вернешься в родную стаю и будешь жить как все, среди своих? Растить чужих щенков. Бывают же бесплодные собаки?

Я бросилась на него через стол. Обеими ногами оттолкнувшись от сиденья, прыгнула вперед и, раскорячившись на коленях на столе, вцепилась ему в горло.

– Спокойно! – попытался унять меня он, но я не отпустила.

Под столешницей была тревожная кнопка, и на самом краешке сознания я ждала, когда же он нажмет ее и нас разнимут. Но он не пожелал помощи.

– Меня жена убьет, – насмешливо сказал Лермонтов, не отрывая взгляда от отражения. – Поговорили… Я буду ждать твоего вывода. Свободна.

Он никого не вызвал.

– Я могу идти?

– Я же сказал. И вот что, чисто из любви к искусству.

Демонстративно он подошел к столу и выключил диктофон, с которым всегда работал. Если б только он этого тогда не сделал!

– Если бы ты была собакой, не стала бы меня душить. Впилась бы зубами в горло. Любой, самый не созданный для этого пекинес предпринял бы эту тактику. Это инстинкт. У тебя – руки. У нее – зубы. Я знаю, как и ты, что ты в какой-то мере собака. Я еще не знаю, насколько ты собака. Ты и сама не знаешь.

VII

Котов вновь повернулся к дальнему лесу. Поодаль в том направлении читался рваный пунктир проезжей грунтовки. Жидко присыпанная гравием, она сбегала за холм прочь от Пескова на северо-восток. Нам предстояло углубиться и пересечь территорию, подконтрольную неприятелю. Долго ли, коротко идти – как повезет. И если повезет, то долго.

Наплывами грунтовку прятал туман промозглого утра, тогда мы почти теряли направление. Но потом ветер сносил его по сторонам, там впутывая в пегий сухостой.

Плелись молча, не глядя вокруг, шагом разминая одеревенелые в стылой сырости суставы. Ноги мерили чужую мертвую землю, неприютную, пустую, до одури похожую на нашу. Мысли мои качались в мерный такт шагам, и, будто в полудреме, мне казалось, что под мутной пудрой тумана ботинки ступают по белым лилиям… по розам… хризантемам… что это?

Хризантемы. Шла я именно по ним. Длинная тень куцей лесополосы у перепаханного каменистого поля еще хранила туман. Но едва мы вышли из ее укрытия, как серенький рассвет стал подбирать его обрывки, и поворот дороги постепенно открылся. Был он неряшливо усыпан фальшивыми цветами диких акриловых оттенков.

Ветер перебирал полуразобраные лепестки, ерошил в грязи. Дорога, окруженная с двух сторон старой мусорной свалкой, более всего походила на место проведения вдруг сгинувшей майской демонстрации. «Ура, товарищи!» Повсюду хлам, обломки досок, остовы скамеек – и среди них обильное тряпье крупных соцветий преимущественно розового, желтого и фиолетового цветов, смешанное с черными останками стеблей живых когда-то растений.

Все помалкивали недоуменно. Я долго не могла уловить, что еще мне это напоминает. И мощно, и неуловимо. Что-то про старух в платочках… Вдруг под ногой звякнуло, как горсть крупных монет. Наугад я пнула ботинком оранжевый проволочный веник. Под ворохом цветов лежал широкий лоскут, обрывок военного мундира. На нем, как новые, сияли в ряд ордена и медали времен Великой Отечественной. Я подняла его. Он оказался прикреплен к кривой плотной планке. Разглядев находку, я поняла, где мы.

– Стоп! Эй, авангард! В обход давайте!

– С чего это? – отозвался Гайдук и сразу остановился.

– Это не свалка. Это кладбище.

– Да ладно.

Мы сбились в кучу. Я показала лоскут. Котов первым протянул руку:

– Дай сюда.

Металл прозвенел. С тыльной стороны он накрепко застрял в проеме между серо-черных сухих человеческих ребер.

– Не понял…

– Это с трупа. Из старой могилы. Отсюда… – Я махнула вбок.

Взводный исподлобья всмотрелся в мусорное поле по левую руку. Туман совсем исчез. В рассветном солнце теперь легко было различить осколки прессованного гранита и мятые чугунные ленты оград. Кладбище делила надвое асфальтовая лента трассы. По сторонам ее сдавила широкая канава, там стояла талая вода. Мы оказались посередине цветочной дороги. Вперед или назад – все те же триста метров.

– Ну это вообще бред… На хрена по могилам-то?.. – пробубнил Шапинский.

Котов дернул ртом, нелепо помотал моей находкой, не зная, как следует поступить. Тихо заблеял смешком Довгань.

– Попробуй только. Бивни плюнешь, – шепнул ему сквозь зубы Котов и поднял голос: – Взвод! Вперед, небыстро. Под ноги смотреть. Шаг в шаг, двинули!

Сотни долгих шагов в тишине по дороге, усеянной лепестками цветов. Хруст под ботинками. В этом хрусте – глухое эхо того, что подробностями пухло в голове и ярче, и отчетливее стократ.

– Ну ты красава, Кот! – шагая чуть в стороне от других, громко похвалил Гайдук.

– Чего тебе?

– Ай, молодца. Сусанин, блядь. Завел соратничков в могилки.

– Заткнись и шлепай молча, гнида.

В спокойствии Котова звучала необоримая усталость.

– Ага. До первой садки…

– Не понял. Чего доебался?

– По трупам – это что! Это ладно. Тем ребятам уже параллельно. Но что ты лезешь, как по тракту? Белый день кругом. Еще чутка – и нас видать со Спасской башни станет! Если сейчас вдарят, так нам ховаться разве в ямки под покойничков.

– А куда? Здесь негде свернуть, – вяло объяснил Котов.

– Это ты сепарам потом доложишь, повеселишь парней.

– Что предлагаешь? – не сбавляя шага, осведомился Котов.

– Не хрен идти, где негде свернуть.

– Конкретнее.

– Глянь по карте ближний хутор. Лучше заброшенный, тут их валом после перестройки. На худой край чего жилое, помельче, там уж глянем, кто там кто. Да так, чтоб подобраться не во чистом поле. А по леску, по болотцу. Хотя б по лесополосе. На день там станем. Ночью – дальше. Так, в несколько ходок, доберемся. А даст бог – еще и разузнаем чего нового.

– Это от местных-то? Я их инфу в гробу видал.

– Везде люди живут.

– Люди, нахуй. Ты погляди, что мутят, отморозки!

Котов хмуро глянул на кладбище.

– Сами они, что ли? – еле слышно отозвался Гайдук.

– Ты что, гад, мелешь?! А это мы их, что ли?

Гайдук набычился, но взгляда не отвел.

– На что мешать с землей свои могилы? То тебе даже не хата. Назад не поставишь.

– Дебил, это подстава. Сурово, да без жертв среди мирного населения. Типа, это мы. – И резко новым тоном: – Сам, часом, казачок, не местного розлива?

– Кабы так. Мож, уж дома чаек хлебали бы. Сходи с дороги, если хочешь хоть куда-то дотопать.

Гайдук пропустил шаг и отстал, разом оборвав разговор. В усталой тишине послышалось странное размеренное бормотание. Я пошарила взглядом.

– Довгань! Молишься, что ли?..

– Холодно! Холодно. Холодно! – маршируя, на каждые два шага повторял тот.

– Э, Довга. Эй! – попытался остановить его Сотник.

Тот не дал себя задержать, вывернулся и, бубня и чеканя шаг, ушел вперед.

Тем временем кладбище стекло нам за спину, замкнулось высокой поваленной оградой. Сразу за ней стояли три нетронутых свежих холма без крестов и дальше – черный сплошной частокол неснятых подсолнухов. Свернутые на сторону под одним углом крупные головы их глядели в землю.

Котов приостановился и гаркнул внезапно:

– Взво-од! Рули в подсолнухи.

– Что, больной?

– Кот! Там хрен пройдешь, гля, сосны!

– Молча. Бегом, блядь! Повторять не буду. – Он втянул голову в плечи и свернул первым.

И вовремя. Мистически вовремя, настолько быстро все произошло. Только мы влезли в эти несгибаемые будыли, оглушенные грохотом скрюченных черных листьев, наждачной обсыпью стеблей и собственным матом, как по нашей цветочной дороге из-за холма пошли танки. Живые и тяжкие, невероятные, как в кино. Рев двигателей скоро-скоро заткнул последнюю глотку, тогда мы рассмотрели их предельно близко. Четырнадцать «шестьдесят четвертых» без знаков в тринадцати шагах от носа.

– Мамочки…

– Ухо в землю. Лежать, блядь.

Мы вросли в сыру матушку на добрую треть. Рослые лысые стебли не могли быть сколько-то серьезным укрытием. Меня свело в дугу от чуть приподнятого лба до пальцев ног. Под локтями в лунки быстро набежала вода, но холод уступил место горячей тонкой дрожи.

Машины бодро текли мимо нас на Песково. Моторы стрекотали невероятным стальным грохотом, он все глубже давил меня в грязную жижу. Я ребрами чувствовала судорогу земли, она вползала мне в мягкий низ живота холодом, похожим на ужас.

Склизкий пот стал липким, как клейстер, в кишках крутануло. Словно спутались, смялись в голове все доводы рассудка. Не передать, как мне хотелось вскочить и рвануть бегом в голое поле. Во весь рост. Так надо. Прочь. Пусть заметят. Меня, всех, похуй. Пусть стреляют. Только бы дальше, дальше, дальше от этих стальных туш!!! Полной пятерней я врылась в грязь и не отпускала. Хотела зажмурить глаза, вместо этого… восемь. Девять. Десять! Одиннадцать! Сколько еще? Меж пальцев скользила земляная каша, под ногти лезли мелкие камни. Глубже. Господи! Не веря себе, я всеми силами цеплялась за землю.

Но все. Последний корпус хаки, и на нем – оранжевая лампочка «конец колонны». Все, все. Все стихло. И вдох и выдох сквозь оскал, чтоб успокоиться.