Три плова

- В полет? - спросила она.

- В полет, - ответил он.

- А куда?

- В Загедан.

- Загедан, - повторила она. - Где же это Загедан?

- В том-то и дело, что я сам не знаю где,- сказал Баул.- Ничего, поищем!

3

Загедан - глухой уголок Кавказа. Искать его надо около хребта на высоте 1300 метров над уровнем моря. Он окружен горами, сюда никогда не залетали самолеты. Большие завихрения с гор делают опасными полеты над Загеданом.

С окрестным миром Загедан соединяет вьючная тропа. Ишаки пробираются по ней кое-как между скалами, доставляя продукты рабочим Загедана. В теснине живут две тысячи человек - чеченцы, ингуши, русские. Они работают на золотых приисках и на лесоразработках. Повалив лес - сосны и пихты, - загеданцы сплавляют его по бурной Лабе в долину.

Десять белых бараков вдвинуты в узкие проходы между скалами; отвоевав у камней с полгектара земли, жители поселка развели на нем огород, - вот и весь поселок. Ишак заревет- важное событие. Из окон высовываются головы: что прислали из долины? И навстречу ишачьему реву выбегают все, кто в этот час отдыхает: женщины, дети.

В начале июня в горах дошли дожди. Дирекция комбината в станице близ Загедана узнала, что очередной вьючный караван не смог пробиться в поселок. Размытые потоками дождя, скалы обрушили на узкие тропы тысячи глыб. Караван вернулся с мукой в долину. Глухой уголок сделался совсем недоступным.

- Отрезаны от мира начисто! - тревожились в поселке. - Главное, кончилась мука…

Две тысячи рабочих доедали последний хлеб. Дирекция знала, что в Загедане нет никаких запасов.

- Одна надежда - самолеты, - сказал директор комбината.

Он сообщил о случившемся начальнику управления. И тогда в кабинете Баула зазвонил телефон.

4

Две машины поднялись одна за другой с восточного аэродрома. На самолете «К-5» сидел за управлением Баул. Как только они опустились в Армавире, командир сказал:

- Надо разделить работу самолетов. «Р-5» отправится на разведку Загедана, а мой «К-5» снизится в станице - поближе к загеданскому ущелью. Там уж мы и позаботимся об обслуживании самолетов.

И «Р-5» отправился на разведку. Он вылетел из Армавира в три часа дня. Была ненастная погода, горы затянуло облаками. Самолет сперва шел над Лабой, затем долетел до хребта. Около хребта он нырнул в окошко и спустился с 3000 метров до 1500.

- Нет никакого поселения, - сказал пилот.

Он повернул самолет назад и на тринадцатом километре от хребта увидел поселок. Внизу заиграли белые пятна бараков. Самолет пошел низом. Пилот с бортмехаником заметили людей: бородачи в полушубках, в черных войлочных шляпах, серо-зеленых шинелях.

Загеданцы увидели самолет, который кружил над тесниной минут десять. Потом он взял курс на станицу. На обратном пути пилот заметил и золотые прииски.

- Нашел пропавших, - доложил пилот, сделав в станице посадку, командиру этого небольшого отряда Исаю Баулу.

- Теперь сообразим, как получше упаковать наше продовольствие да как его сбросить, - сказал Баул. - Муку будем насыпать не до краев - пускай свободно болтается в мешках.

Он назначил первый полет на утро.

И машины вылетели с грузом - на каждой тридцать мешков с мукой. Горы затянуло облаками. Облака мешали самолетам набирать высоту.

- Досаждают, - посетовал Баул, - потолок ограничивают.

Вспыхивали, гасли и снова вспыхивали дожди. Это сулило неприятность: обледенение. Как-никак, наверху 6 градусов мороза.

Горные пики, крутые склоны, отвесные скалы, ущелья… На самолете «К-5», где за управлением сидел Баул, парашютов не было.

- В глубокой теснине! - пропел Баул.

Он раз сказал жене:

«Я пролетал вчера над тесниной Дарьяла. Как демон! И где он там, прах его возьми, приземлялся?»

«На автожире, что ли?» - тоже пошутила жена.

«Все вы нынче грамотные! - проворчал Баул. - Автожиры, геликоптеры…»

Здесь тоже не приземлишься. И вся-то загвоздка, что надо идти на бреющий полет в этом мрачном и узком, как труба, коридоре. Надо спустить машины с 2700 метров до земли. И нужно возвращаться на базу на малых высотах, по ущелью, лавируя между скалами.

Его машина снизилась до 50 метров и оказалась на уровне тех великолепных загеданских сосен, о которых ему говорили в станице. «Р-5» опустился еще ниже- он пролетал в десяти метрах от земли.

В первый разворот самолеты сбросили только вымпелы. Это воздух дал земле знак: к вымпелам не подходить, еще пришибет мешком.

Потом полетели и мешки - один, другой… И бородачи хлопали каждому

сброшенному с самолета мешку с мукой: первому, второму… На борту «К-5» было три человека, и они сбрасывали каждый раз по пять мешков, а с «Р-5» сбрасывали по одному. Пройдя бреющим полетом, самолеты набирали опять высоту. Двадцать пять мешков - двадцать пять бреющих полетов.

Когда машины повернули за следующей партией муки, снова ударил дождь. «А в городе как?» - подумал Баул, представив себе веселые ручьи, круто сбегающие с высокой Нахичеванской улицы, мокрых галок, повеселевшие акации…

«Горожанам одно удовольствие - освежит на бульварах зелень, прибьет на асфальте пыль…»

Вспомнился Пылеед. Стоит там на улице со своими царапинами, обиженный…

«Зря обидел малого», - пожалел мальчугана Баул.

В облаках мелькнуло «окошко», завиднелись бурлящие воды Лабы. На привале бортмеханик достал плитку шоколада и съел ее целиком. Баул тоже полез за шоколадом, но есть не стал.

- Аппетит пропал? - осудил его бортмеханик, заприметив, как командир опустил плитку в карман.

- По совести, надоел. В каждый полет шоколад…

- Ой ли? А не сказка про Ивана-царевича и Жар-птицу?

- Во всяком случае, не для барышни оставлена, так что твои догадки того…

А погода все нехороша. Под крыльями самолетов - то же нагромождение покрытых снегом откосов. Мрачный, красивый беспорядок природы. Пики наползали друг на друга. Ущелья непроходимы. И опять началась полоса бреющих полетов.

Переночевав у своих самолетов, летчики взялись с утра снова за перевозку муки. Как и вчера, жалось к баракам все население поселка. Бородачи в полушубках и серо-зеленых шинелях хлопали каждому падавшему с высоты мешку.

5

В городе дождя не было. Написав рапорт начальнику управления, Баул поехал домой. На углу Нахичеванской он увидел из окошка автомобиля Пылееда. Смастерив из веревок длинный пастушеский бич, мальчуган щелкал им направо и налево. Исступленно кружась на тротуаре, он поднимал вихри пыли. Лицо его сияло, будто его и не обижали.

- Черт его знает! - засмеялся Баул. - Он действительно какой-то пылеед!

Летчик остановил машину. Высунув из окошка голову, он поманил к себе увлеченного щелканьем бича мальчугана. Тот глянул на него недоверчиво, попятился.

- Да иди сюда, не бойся! - уговаривал его Баул.

Пылеед не шел. Он озирался на товарищей, беспристрастно наблюдавших сцену примирения. Показывая Пылееду на сумку, Баул похлопал по ней рукой. Пылеед вытянул голову, стремясь заглянуть внутрь машины.

- Иди же! - звал его Баул.

Пылеед все озирался на товарищей: как, мол, по-ихнему? Выдержал он характер? Может быть, довольно? И, осторожно ступая, перестав щелкать бичом, подошел к машине.

- Привет! - сказал Баул, протянув для пожатия руку.

- Привет, - повторил Пылеед, посматривая по сторонам.

- Ты на меня, хлопец, не дуйся! - Баул дернул его за вихор.- Я тебе обязательно когда-нибудь покажу двойную итальянскую.

- Что ж ты врешь! - снова обиделся Пылеед. - Двойная итальянская - это для булгахтеров.

- «Для булгахтеров»! - передразнил его Баул. - А впрочем, совершенно верно. - Он протянул мальчугану плитку шоколада: - Ешь, хлопец! Это знаешь какой шоколад? Это для летчиков шоколад. Кола!

Поднимаясь по лестнице в дом, Баул выглянул на втором этаже в окно. Отобрав из толпы ребят человек пять, по-видимому самых близких товарищей, Пылеед делился с ними шоколадом.

«И такого парня я обидел! - подумал Баул. - Надо взять его с собой на аэродром, покатать на «П-5», показать ему Нахичеванскую улицу с высоты метров в семьсот - восемьсот…»

ПОДРУЖКИ ПАНЯ И ЗИНА

Подруги родом из Валдая. Незадолго до войны они приехали под Ленинград и поступили на одну станцию. Паня Ефимова была дочерью товарного кассира и тоже стала товарной кассиршей, а Зина Емельянова была дочерью стрелочника и тоже стала стрелочницей.

Хотя станция находилась неподалеку от Ленинграда, она была небольшая и тихая. Не часто подкатывали к гидравлической колонке паровозы, не часто скрипели двери пакгауза и стучались в кассу пассажиры.

И совсем притихла станция осенью сорок первого года, когда войска Гитлера обложили Ленинград. Подругам пришлось разлучиться. Зина Емельянова осталась на заглохшей, разоренной станции, а Паню Ефимову перевели в другое место. Зина долгое время не получала от нее писем, а получив, удивилась.

«Где же она там работает? - думала Зина. - Кабона? Что за Кабона?»

В тех краях, на берегу Ладожского озера, около какой-то Кабоны, уж совсем не было ни линии, ни станции. Мать вспомнила:

- А, Кабона! Да это же преглухая деревушка! Там и пристани-то нет, не то что железной дороги.

- Отбилась от нашего дела Паня, - сказала матери Зина.

- Война же, - объяснила мать.

В Ленинграде осталось не у дела много машинистов, стрелочников и товарных кассиров с захваченных немцами депо и станций. Некоторые железнодорожники ушли в армию, иные работали на заводах.

И верно, нынче отбиться от своего дела не мудрено,- сказала Зина.

Ее станция все же действовала, как ни разрушала ее немецкая авиация и артиллерия. В ожидании редкого поезда Зина следила за своим хозяйством, вглядываясь, плотно ли прилегает перо стрелки, чистила по временам флюгарку. Бережно хранила фонарь и флажок - все реже приходилось пускать их в ход.

Немцы стояли в 10 километрах от ее станции и обстреливали изредка и линию и поселок. Напоминая о последнем бое, торчали около станции подбитые танки. Их было шесть штук, полузакопанных в землю, заржавевших, ободранных. Зине танки эти служили убежищем. Бывало, что пальба настигала ее в поле, и, забираясь в танк, она сидела там скорчившись, пока не кончится обстрел.

Иногда Зина покидала танк и в минуты обстрела. Это случалось в те редкие вечера и ночи, когда к линии фронта тихо, без гудков, подкрадывался состав с вооружением. Надо было перевести стрелку, чтобы открыть для него путь. Высунув голову из будки паровоза, машинист вглядывался в флажок стрелочницы. Или когда приедут восстановители. Один восстановитель из железнодорожного батальона знал Паню; он раз спросил:

«В фельдшерицы записалась, что ли?»

«Может, и в фельдшерицы».

В письме-то Паня Ефимова ничего о работе не написала: время военное, первое дело - молчок, замок на губах.

Мать Зины хоронилась от обстрела в избе, за печкой. От сотрясения печь дымила, и мать просила помощи у «Нашего километра».

«Наш километр» - это путевой обходчик Антон Рыбачук, хозяин фруктового сада.

Вокруг - топи. Дымное марево, черное от разрывов небо, а в саду Рыбачука зреют яблоки, из чистых окон выглядывает сквозь раздвинутые занавески красная и белая герань. Если кто спросит: «Рыбачук дома, хозяйка?» - то услышит голос маленького Мишука: «Папаня наш километр обходит».

Это значит, что Антон Рыбачук вышел из дому с граблями, чтобы подправить бровку пути и увериться, что все в порядке- повреждений нет, болты закреплены прочно. Случалось, что и «Наш километр» спрашивал о Пане.

«Ого, куда ее занесло! - говорил он.- Какая уж там товарная контора!»

Но пришла от Пани Ефимовой весточка - и что же? Панина станция оказалась большой и важной. Просила Паня ее поздравить: она опять стала товарной кассиршей.

И привез-то весточку племянник обходчика, молодой шофер, дни и ночи кативший теперь машины через Ладожское озеро, по той самой дороге, которую голодающий Ленинград назвал дорогой жизни. Он рассказал: Паня строила вместе с другими линию, выгружая балласт, набивая насыпь, укладывая шпалы и вообще делая все, что только понадобится. Зимой этот край топких низин и озер стал краем глубоких снегов и синевато-белых льдов. Жила Паня в землянке.

Она опять - товарная кассирша, а ее озерная станция, несмотря на то что все службы там помещались в землянках и вагончиках, становилась с каждым днем больше. Бывают на озере штормы, когда линию заливает водой и пассажирам кажется, что их поезд пошел прямо по воде. Ветер накатывал на линию валы, они затопляли пути, гнали к станции бревна. В такие часы товарная кассирша покидала свой обжитой вагончик и оттаскивала бревна, спасая от разрыва стрелки.

«Сама себе линию построила», - сказала мать Зины.

И стрелочница Зина рассказывала ей про подругу чудеса: как в ее конторе толпятся люди с накладными, как крича г: «Мой груз самый срочный, наиглавный!»

Но с той поры, как за озером проложили новую линию и у Пани стало прибавляться работы, захиревшая станция Зины совсем опустела, одичала. Теперь-то она и вовсе в стороне, где-то сбоку, в тупике.

- Некстати нам хлеба стали больше давать, - сказала однажды «Нашему километру» Зина.

- Как - некстати? - подивился тот ее глупости.

- Вроде мы безработные. Сами, что ли, не видите!

- Так и оставят нас в такое время сидеть сложа руки! - сказал, насмехаясь над ее простоватостью, обходчик. - Куда-нибудь перебросят.