Три плова

- Горе, начальник! Бабушка видеть его уже не может. Мамаша моя, старая Миранса, совсем ослепла. То хоть примечала, голый Сафар Али или в рубашке, а теперь не отличает дня от ночи! - жаловался Рамазан.

Начальник посочувствовал ему. Проводив Рамазана до двери кабинета, он сказал:

- Есть такая новость: вечером созовем общее собрание. Понимаешь, страна, промышленность идут в гору, а наши железнодорожные дела в неважном состоянии. Вагоны перевозят меньше, чем нужно, паровозы часто портятся, ломаются…

- Да, про нас плохо говорят, - согласился Рамазан.

- Скоро люди скажут другое, - успокоил его начальник.- Быть того не может, чтобы мы с тобой не выбрались из прорыва!

Когда Рамазан вернулся после собрания домой, Амина спросила:

- Ты невеселый, совсем невеселый - отчего?

- Нам читали приказ правительства, как бороться с крушениями и авариями, г-ответил Рамазан. - Иван Политотдел читал цифры за весь прошлый год.

Цифры, оглашенные на собрании начальником политотдела, и в самом деле было неприятно, больно слушать. За один прошлый 1934 год повреждены тысячи паровозов и вагонов, много убитых, раненых.

- Зачем говорить так громко? - жаловался Рамазан.

- Это называется самокритика, так полагается, - сказал отец.

Рамазан потом два раза прочитал об этом в газете: один раз в азербайджанской, другой - в русской. Читал с уважением, но про себя осуждал: зачем так громко, на всю Советскую страну, об этом кричать? Люди совсем перестанут доверять железнодорожникам. Не лучше ли было сделать так: собрать путейцев и им все растолковать, а другим людям - не железнодорожникам - не говорить? Теперь и Гудрат прочитает газету, и старичок масленщик…

3

Зацветали свежим верблюжатником бакинские степи. Жители полосы отчуждения, то есть расположенных близ путей участков, выпустили на кратковременные пастбища овец и верблюдов. Каспийское море переменило свой зимний цвет, малахитовый, на весенний - изумрудный. Треснули почки каштана, лоха и инжира. Бакинские улицы зацвели желтым цветом. На огородах убирали первый урожай овощей.

- Ты не замечаешь, что пришла весна! - упрекнула мужа Амина.

Он стал уходить на работу еще раньше. Слепая Миранса напоминала молодке:

- Буди скорей мужа, Амина… Раз у них такое дело, он пропадет от стыда, если проспит. Ты разве не слыхала, что Иван Политотдел говорил Рамазану?

- Я слыхала, - ответила Амина: - надо скорее выбраться из прорыва.

Слово «прорыв» старуха и молодка произносили по-русски.

Сестра Гюльназ рассказывала подругам:

«Наш Рамазан вчера говорил людям речь».

Он стал выступать на собраниях. Сперва побаивался, что русские железнодорожники будут смеяться над тем, как он коверкает иногда слова. Он так и сказал в кабинете у начальника политотдела, где обсуждали случившуюся на перегоне Баку - Аляты аварию:

- Простите мне мою нетвердую речь. Я хочу правильно говорить по-русски, но я еще не научился правильно говорить.

Пепельница-цистерна помогла ему отвести глаза от собравшихся. Иногда все же посматривал: не насмехаются ли? Глянул на одного, на другого и увидел, что русские железнодорожники слушают его так же хорошо, как и азербайджанцы. Тогда у Рамазана нашлось много новых слов.

- Сейчас, когда человек хорошо работает, все говорят: «Смотрите, этот человек хорошо работает». Даже газеты пишут, как будто важное происшествие; медали вешают, как за храбрость. В таком положении и лентяю совестно плохо работать, верно? А мне раньше невесело было работать. Например, нанялся я к подрядчику Казиму, мы строили тогда дом Гусейнову, - и вовсе не радовался я, что строю дом Гусейнову. И еще я работал в мастерских Эйзеншмита - меня туда устроили двоюродные братья Али Гусейн и Гусейн Ага. И еще я покрывал улицы киром, и тоже не нравилось. Я старался, а подрядчики меня за работу не любили, - кому же понравится?..

Рамазан оробел: зачем он это говорит? Вот встанет начальник и скажет, что ты отклонился от дела, затеял сказки, как у себя дома, за столом. Но тот сказал совсем другое, одно только слово, но очень приятное слово.

- Продолжай, - ободрил замолчавшего и упершегося взглядом в пепельницу-цистерну Рамазана начальник Иван Ти-хо-но-вич, как выговаривал теперь его имя Рамазан.

После собрания к нему подошел парторг. Он сказал:

- Я приду к тебе на днях, Рамазан.

И дня через три парторг пришел на Крайнекривую улицу поговорить с Рамазаном Алиевым о политике. Он поставил свой стул рядом с постелью Мирансы, чтобы и та слышала, какой важный разговор ведет с ним ее сын. Миранса одобряла:

- Это большая наука, очень большая наука!

На вокзальной площади расцвели канны - крупные пламенные цветы. От июльского зноя серели на деревьях листья, уходил из-под ног асфальт. Рамазан получил билет в клуб имени Двадцати шести комиссаров. Там играл оркестр, У входа в клуб каждому давали бесплатно афишку, а в афишке значилось, что оркестр сыграет мелодии Спендиарова, потом из азербайджанской оперы «Шах-Исмаил» и еще другие азербайджанские и армянские произведения. С давних пор Баку - город тюрков и армян, которых в старинное время натравливали друг на друга. Рамазану попадались иногда приехавшие из далеких краев люди, спрашивавшие жителей, не случается ли и теперь такое, то есть резня, взаимная ненависть. Вот как ответил раз Рамазан Алиев приехавшему из Киликии беженцу:

- Поверьте мне, уважаемый гражданин и товарищ армянской национальности, что даже мои старики, а мои старики- это глубокие старики, просто плюются, вспоминая, как грызлись и резались между собой в прежнее время наши народы. Гудрата с парикмахерской на Балаханской знаете? Может, еще будете у него бриться-стричься, так Гудрат женат на армянской женщине, и таких семейств у нас сейчас тысячи. Бросьте об этом беспокоиться! А то вы еще скажете, что в Баку бывает шахсей-вахсей?

Шахсей-вахсей! Страшное, забытое уличное зрелище! В положенный, по изуверским религиозным обычаям, день самоистязаний на бакинские улицы выходила толпа ошалелых фанатиков. С криком: «Шах-сей! Вах-сей!» - они стегали себя плетьми, кололи и полосовали себя острыми ножами. Стоны исступления, окровавленные спины, безумие тьмы - вот что такое «шахсей-вахсей». Последнее такое шествие видели в Баку году в двадцать пятом, потом наши власти запретили их раз и навсегда, и, кажется, нет древнее в Баку старины, чем эти недавние процессии.

И что же. Как раз в этот вечер, когда в клуб пришло много азербайджанских, армянских и русских железнодорожников, опять состоялась мрачная церемония «шахсей-вахсей». Устроил ее на сцене самодеятельный коллектив из Черного города, а представляли дестилляторы и другие перегонщики нефти. Концерт вообще был длинный, но с перерывом - довольно интересным для публики перерывом.

Публика - это железнодорожники с семьями. Рамазан очень жалел, что у Сафар Али разболелся вдруг животик и Амина осталась дома. С ее билетом пошла Асмет. Она уж сумела себя показать народу: ни минуты не сидела на месте - то в одном ряду, то в другом, даже наверху, даже за сценой побывала.

Концерт прервал чей-то шепот из-за кулис. Танцовщица Роза Абарцумян из Черного города проплясала «Тас-ин-чорс» и уже подняла ногу для следующего танца, как из-за кулис ей шепнули, громко шепнули, так что слышала вся публика, состоявшая из людей, старательно и хорошо работавших на транспорте:

- Подождите, товарищ! Одну минуту!

Танцовщица опустила ногу; руки она тоже опустила по швам. Девушка сразу сообразила, что минута будет долгая, на полчаса. Шептал председатель профсоюзного комитета Садых Бадыров. Отодвинув в глубину декорацию, Бадыров вышел на сцену и сказал, что сделает сейчас сообщение.

- Телеграмма из Москвы! - крикнул в зал Бадыров и уж взялся было за чтение, но в рядах зашумели, задвигались; пришлось подождать, пока более спокойные уговорят менее спокойных не строить раньше времени догадок.

Обо всем происходившем в клубе на Крайнекривой улице много рассказывала и пересказывала Асмет. Для нее главное было, как Рамазана позвали на сцену. Бадых Садыров крикнул:

- Просим товарища Алиева сюда! - и первый стал хлопать, а оркестр играл туш.

И девушка, что танцевала «Тас-ин-чорс», тоже хлопала.

Соседки на Крайнекривой восторгались наградой Рамазана: ему дали почетный орден.

- Верно, за то, что он тогда остановил поезд на посту номер три, - сказала одна соседка, слышавшая от сестер Алиевых о происшествии на посту номер три.

- Не остановил, а направил состав по свободному пути,- сказала Асмет. - И вовсе не за то!

- За что же, Асмет?

- За хорошую работу: что всегда исправный, сердце отдает делу. Вот пойди посмотри на его стрелки, если тебя туда пустят, потому что просто так на станцию пускать не велено.

- Дедушка Калинин из Москвы телеграмму прислал,- рассказывала Асмет. - Поздравлял нашего Рамазана. Когда концерт кончился, мы хотели пойти пешком домой, но нас не пускали идти пешком. Бадыров сам дверцу в машине открыл, меня усадил, Рамазана усадил. И мы не поехали домой, а по городу поехали - так посоветовал Бадыров, «Посмотрим,- сказал он, - наш Баку: он ночью так и горит весь огнями». Я захотела в Биби-Эйбат, и Бадыров согласился, что ночью там на горке красота! Видно, как в море светятся новые промысла. На Балаханской улице Рамазан показал мне, что тут живет Гудрат; надо его опять позвать на плов. Я засмеялась: «Сейчас? У него штора на замке». Рамазан тоже смеется: «Завтра, говорит, обязательно позову на плов. И ты, моя сестра Асмет, должна особенный плов приготовить». Я обиделась: разве раньше, когда Гудрат у нас ел плов, я плохо готовила?..

Плов сестры готовили вместе, а Миранса пробовала, хорош или не хорош. Рамазан пригласил на этот плов много нового народу - сцепщиков, составителей, стрелочников. Пришел и Иван Тй-хо-но-вич. Всего тридцать два человека. Асмет, Наргиз и Гюльназ надели новые платья. Они просили гостей не обижать хозяина дома и отведать то соленого, то сладкого.

- Асмет! Наргиз! Гюльназ! - кричала с постели Миранса.- Не забывайте дорогих гостей!

- Мы очень довольны, - успокаивали ее гости.

И успокоенная Миранса приговаривала, вздыхая:

- Ешьте, дорогие гости! Обрадуйте слепую женщину, добрые советчики моего сына! Я такая старая - мне скоро будет девяносто лет. И мой старик тоже очень состарился - ему скоро будет восемьдесят; мы с ним сравняли свои годы.

А прежде женщины меня упрекали, зачем пошла за молодого: «У вас не может быть с ним долго жизни». Пускай, кто осуждал, проживет такую долгую жизнь! Мой старик даже не кашляет, только вот я не могу не вздыхать - совсем мало осталось внутри воздуха. Ешьте, дорогие гости, добрые советчики моего сына!..

САФУРЛ - СТОРОЖ ХРАМА ОГНЕПОКЛОННИКОВ

1

Возвращаясь из Сураханов в Баку, я вспомнил, что здесь, на промысле, находится храм огнепоклонников. Мне захотелось его осмотреть, и я спросил у прохожих дорогу.

Железнодорожник армянин насмешливо улыбнулся и ответил:

- О, далеко! Десять километров надо пройти.

Другой прохожий - русский и, судя по инструменту, слесарь - спросил:

- Вам какой храм? Их тут два.

Когда же третий прохожий сказал мне, что храм куда-то перенесли, я понял, что бывшая святыня индусов-огнепоклонников здесь совсем не популярна. Зная по путеводителю, что храм где-то неподалеку от станции, я стал бродить среди насосов, баков и вышек. Правильная была мысль! Я сделал всего сто шагов - и внезапно из-за железной шапки нефтяного бака показался серый купол, затем я различил башенку и стены с зубцами. Через минуту я стоял у храма, низкого и незначительного сооружения, удивившего меня полным отсутствием парадности и пышности Востока.

И сейчас же из-за бака выбежала маленькая девочка с очень тонкими голыми ножками. На ее худые плечики была наброшена черная шелковая ткань. Она уставилась на меня своими большими и сияющими, как у всех тюрчанок, глазами, и я восхищенно разглядывал ее красивое лицо с тонкой кожей и большим, но необыкновенно нежным носом. Она дернула меня за полу и спросила, глядя снизу вверх:

- Тебе храм?

- Да, мне в храм… - И я увидел в ее руках огромный ключ.

- Иди за мной, - сказала девочка и, подпрыгивая, побежала к воротам храма.

- Значит, ты дочка сторожа? - спросил я.

- Дочка, - ответила она, вдвигая в тяжелый замок огромный ключ.

- Как же тебя зовут?

- Сафура, - ответила она и с восторгом воскликнула: - Смотри, дядя, я открыла!

Мы вошли во двор храма, где Сафура сразу же подвела меня к небольшому колодцу и рассказала, что здесь когда-то был вечный огонь.

Чувствуя на себе обязанности гида, она показала мне кельи в стенах и старинные рисунки на камнях. - Дядя, смотри- слон!.. А вот обезьяна!

Различив на одной из плит древнюю надпись, я спросил Сафуру, что здесь написано. Она посмотрела на меня, как на чудака.

- Это же по-старинному написано, - ответила она, рассматривая слона и обезьяну.

- Где же твой папа, Сафура?

- Папа вон куда поехал! Лок-Батан знаешь? - Она показала на дороги, уходившие к морю. - Начальник сказал: он возьмет папу на работу, - болтала Сафура. - Папа не хочет сторож, папа хочет рабочий…

Вспомнив о своей роли гида, девочка взяла меня за руку и подвела к башенке.

- Видишь? - спросила Сафура. - Здесь жил главный монах.

- Давно?

- Совсем давно, - ответила она, - я его не видала. И папа тоже не видал главного монаха.

Слова «мама» Сафура не произносила. Мать девочки умерла, должно быть, давно, и Сафура ее не помнила. Я спросил, ходит ли она в школу. Девочка ответила, что еще не ходит.

- Здесь теперь другой сторож будет, - сказала Сафура.- Папа в Лок-Батан пойдет работать. Папа говорил, я тоже пойду с ним в Лок-Ба-тан… - Вдруг Сафура жалобно попросила: - Дядя, нагнись!

Я нагнулся. Сафура бережно сняла с моего плеча божью коровку; она подула насекомому в крылышки.

Продолжая показывать мне храм, Сафура ловила на ходу жуков, стрекоз, бабочек. Ей захотелось прокричать свое имя в колодец, откуда некогда извергался вечный огонь, то есть зажженный монахами газ. Они сделали из этого простого явления «чудо», а таких «чудес» на новых промыслах много. Бывает, что администрация промысла еще не подготовилась к приемке газа, то есть не соорудила газопровода. Как быть с газом, который поднялся из скважины вместе с нефтью и в мернике-резервуаре от нее отделился? Его приходится зажечь. И горят, горят день и ночь факелы, а люди поглядывают с укором: зря расходуется топливо. Храм огнепоклонников и был когда-то выстроен не знавшими наук людьми около такого факела. Это был обыкновенный выход подземного газа на поверхность. Теперь этот забытый храм опекал бакинский музей, и у потухшего «вечного огня» забавлялась Сафура.

- А! О! Па-па! - кричала она в колодец.

Невнятно откликнулось эхо.

- Как тебя зовут, дядя?

- Семен Григорьевич.

Сафура снова уткнулась в колодец и крикнула:

- Сенон! Гегогара!..

Здесь, показывала она, жили в кельях двенадцать монахов. Они пришли из-за моря, молились огню и брали деньги за вход. Но потом вернулся с войны солдат. Солдат прогнал монахов и сам стал молиться огню и брать деньги за вход. А потом положили трубы, потушили огонь и назначили ее отца сторожем. Когда отец дома, он тоже берет деньги за вход. Сафура денег не берет - отец запрещает. Но ключ он оставляет дома. Сегодня приходила старая женщина в очках, она спросила, любит ли Сафура мандарины. Сафура сказала, что любит. Старая женщина в очках пошла на станцию и купила два мандарина…

Закончив осмотр храма, мы вышли за ворота. У Сафуры не ладилось с замком. Я помог ей закрыть храм огнепоклонников и спросил, что она еще любит, кроме мандаринов. Например, орехи?

- Орехи тоже, - сказала девочка.

Мы пошли на станцию, где я купил ей в ларьке пол килограмма грецких орехов. Затем мы попрощались: