Рэнт. Биография Бастера Кейси

— Сегодня на завтрак ты ела что-то с корицей…

Облизывался, закатывал глаза:

— Не гренки… что-то другое.

Фыркал, чавкал, а потом торжествующе поднимал голову:

— Ты пила чай «Констант Коммент»! Вот откуда корица!

По запаху и вкусу моей щели он мог рассказать про весь мой день: чай, кусок поджаренного цельнозернового хлеба без масла, йогурт без ароматизаторов, черника, сандвич, одно авокадо, стакан апельсинового сока и свекольный салат.

— А еще ты взяла порцию луковых колечек в фастфуде, — говорил он и снова причмокивал. — Большую порцию.

Я прозвала его «щелепатом».

Боуди Карлайл (J детский друг Рэнта): Пока большинство успевает сесть за стол, прочитать молитву, передать друг другу тарелки и все съесть, попросить добавки, угоститься кофе с пирогом, выпить еще чашечку и убрать со стола — Кейси клали в рот всего один кусочек. Один ломоть мясного рулета или тушеного тунца. И еще прожевывали. Они мало того что ели медленно. Они не разговаривали, не читали и не смотрели телевизор. Они сосредотачивались на том, что у них во рту: жевали, пробовали на вкус, ощупывали языком.

Эхо Лоуренс: Посмотрите правде в глаза: обычно парни считают каждое движение языка. Каждый раз, поднимая голову, чтобы перевести дух, они оценивают, насколько тебе приятно. Попробуй их только потом обделить в ответ! Сколько бы тебя ни лизали, ты никогда не расслабишься по-настоящему, потому что знаешь: у них включен счетчик. Каждое движение языка — как капиталовложение.

Даже те, кто терпеть не может всякую бухгалтерию, не знают, сколько платят налогов, а в ответ на вопрос, сколько у них на счету или на кредитной карточке, только пожмут плечами — те же самые парни всегда в курсе, сколько раз провели по тебе языком. И сколько им за это причитается. Как будто сидят в офисе и считают свои проценты с акций фирмы. Или на часы смотрят.

Все мужики такие, кроме Рэнта Кейси. Пока его язык в тебе, проходят годы. Могут выветриться горы.

Эдна Перри (J соседка): В Англии на Рождество кто найдет в тарелке гвоздику — тот злодей. Автоматически. Найдешь палочку — дура. Спорить бесполезно. А если в рот попал лоскуток, все будут знать, что ты шлюха. Вот представьте, что вас объявляют шлюхой прямо за рождественским ужином. Айрин Кейси божится, что так в книге написано.

Эхо Лоуренс: Однажды Рэнт поднял голову, чтобы глотнуть воздуха, снял лобковый волос с языка и спросил:

— Что сегодня случилось? Что-то плохое…

Я говорю, забудь.

Он лизнул меня и закатил глаза, еще лизнул и говорит:

— Штраф за парковку? Нет, хуже…

Я ему: забудь. Все нормально.

Рэнт снова меня лизнул, только медленнее, провел языком снизу вверх, жарко дыша. Потом поднял свои зеленые глаза и смотрел на меня, пока я не посмотрела на него.

— Мне очень жаль, — говорит. — Тебя сегодня уволили, да?

Да, блин, уволили с этой дурацкой работы! Где я мобилки продавала.

И он узнал об этом языком и носом. Такой вот он был, Рэнт Кейси. Никогда не ошибался.

Между оргазмами я расплакалась.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): У каждой семьи есть свое священное писание, хотя многие не отдают себе в этом отчет. Это истории, которые семья повторяет, чтобы укрепить свою индивидуальность: кто ее члены, откуда и почему они ведут себя именно так.

Рэнт говорил: «Каждая семья — это настоящий маленький культ».

Бейсин Карлайл (3 соседка): Не смейтесь, но Айрин говорит, во Франции в торт запекают металлический талисман на счастье. У них такое правило: кому на зуб попался талисман, готовит ужин следующим. Но французы такие скареды, что глотают талисман. Чтобы не приглашать гостей.

Еще Айрин вычитала, что мексиканцы запекают в еде куколку младенца Иисуса. В Испании в тесто кладут монетки. Айрин показывала мне книжку о том, как печь роскошные торты, все рассказала. Историю тортов во всем мире!

Айрин Кейси (3 мать Рэнта): Я помню, Чет и Бадди раньше ели не так уж медленно. Это я их приучила. Надоело печь шоколадный торт и видеть, как Чет с Бадди проглатывают его в три укуса. Отправляют в рот один кусок, второй, глядь — от торта осталась только грязная тарелка. Трескают мою еду, а говорят совсем о другом, строят какие-то планы. Глядят на дорогу за мили вперед.

Совсем другое дело — еда, которую приносили они сами. Если Чет застрелит гуся, мы сидели и приговаривали, какая вкусная дичь. Бадди наловит форели — опять семья весь вечер ее поедает. Потому что форель костлявая. А в гусе может попасться дробина. Если не обращать внимания, что жуешь, дорого заплатишь. Подавишься рыбьей костью и умрешь или все нёбо пропорешь. Или прикусишь дробину и сплюнешь коренной.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса: Священная заповедь дома Кейси гласит: «Секретный ингредиент вкусного — то, что может сделать больно».

Нет, Айрин не стремилась причинить людям вред. Она «минировала» свою еду из любви. Если бы ей было все равно, она бы просто-напросто кормила своих домашних полуфабрикатами.

Бейсин Карлайл: Да, и не забывайте об этом.

Я обычно встречалась с Кейси в церкви. На воскресной службе да еще на ужинах «Счастливый горшок» в зале фермерской ассоциации.

Секретным ингредиентом, который заставлял людей хорошенько распробовать фруктовый пирог Айрин, были тайком подсыпанные вишневые косточки. Можно было челюсть сломать ненароком. А секрет ее яблочной «рыжей Бетти» — много-много острых осколочков ореховой скорлупы.

Если ешь ее тунцовую запеканку, ты не разговариваешь и не листаешь журнальчик. Твои глаза и уши сосредоточены на том, что у тебя во рту. Весь мир сужается до размеров рта. Жуешь осторожно, чтобы не прикусить скатанные в маленькие шарики кусочки консервной банки. А когда ешь медленно, то чувствуешь настоящий вкус еды, любое блюдо становится вкуснее. Может, другие женщины готовят и лучше, но ты этого в жизни не заметишь.

Шот Даньян (R автосалочник): Отец Рэнта говорил: «Если притворишься, что это случайно, на тебя не разозлятся».

Айрин Кейси: Мужчины вправду вечно спешат, вечно напрягаются.

Эхо Лоуренс: Вот вам тайна одинокой девушки: на первом свидании нужно пойти с мужчиной в ресторан, чтобы узнать, как он будет трахаться. Если какой-то придурок заглотнет всю тарелку, даже не взглянув, что съел, к нему в постель залезать точно не стоит!

Боуди Карлайл: Миссис Кейси пекла на день рождения такие торты, что ты краснел от стыда за свою ленивую мать. Иногда она делала паравозик из шоколадного бисквита, который везет товарные вагоны: один вишневый, другой — ванильный, за ним — вагоны-платформы и вагоны-цистерны, все с разными ароматами, а в самом хвосте — тормозной вагон с кленовым сиропом. Но если забудешь, что у тебя во рту, там скоро окажутся сосновые щепки и кровь.

Лоуган Эллиот (детский друг Рэнта): А суть в том, что, если ты не жевал еду миссис Кейси, ее еда жевала тебя.

Айрин Кейси: Как я понимаю, пока блюдо дает больше вкуса, чем боли, ты от него не откажешься. Если удовольствия больше, чем неприятностей.

Бейсин Карлайл: На обеды в зале фермерской ассоциации люди собираются, чтобы поговорить, обменяться новостями. Вы уж меня простите, но каждый раз, когда Айрин приносила свой пирог с курятиной или фасолевый салат, вместо того, чтобы общаться, люди выуживали изо рта всякий мусор. Готовила она неплохо, но не давала никому сплетничать. Люди уже не говорили, кто подбил жене глаз, а кто изменяет мужу, а складывали у тарелки разную дребедень. Косточки, камушки и скрепки. Целые гвоздичины, острые, как канцелярские кнопки.

Эдна Перри: На Рождество в других странах выпекают пирог с крошечным младенцем Иисусом внутри. Говорят, человеку, который найдет Иисуса, в следующем году будет благословение. Нужна одна малюсенькая пластмассовая куколка. Но Айрин Кейси замешивала в тесто не меньше младенцев, чем муки и сахара. Иисус в каждом укусе. Может, она просто хотела, чтобы всем повезло, но выглядело это как-то неправильно: люди отрыгивали целые кучи обнаженных, розовых пластмассовых Спасителей. Извергали изо рта мокрых младенцев. С улыбающимися погрызенными личиками. Представьте себе рождественский обед в зале фермерской ассоциации: народ сидит за длинными столами с красными бумажными украшениями, а кругом валяются обслюнявленные младенцы Христы. Святости ни на цент.

Бейсин Карлайл: Бывает, больше всех любишь не самого послушного ребенка, а того, кто больше тебе докучает. Люди помнили только те блюда, что приносила Айрин Кейси. Остальное, более вкусное, например, ореховые батончики Гленды Хендерсен или грушевый крамбл Салли Пибоди, было безопасно — и все это забывалось подчистую.

Эхо Лоуренс: А однажды, после оргазма, у меня внутри как будто что-то начало жать, не боль, а как когда тампон плохо встанет. Будто надо сходить пописать. Рэнт вставляет в меня два пальца и достает что-то розовое. Больше зуба. Гладкое и блестящее.

Мы с ним даже голыми никогда друг друга не касались. Подсохший и липкий или влажный и склизкий — между нашими телами всегда был тонкий слой пота, слюны или спермы.

Опершись на обе руки, Рэнт на что-то смотрит. Будто сам взял и высосал из меня эту розовую штуку.

Я, конечно, сажусь и тоже смотрю. Это он так пошутил.

Маленький пупс. Розовый пластмассовый младенец. Рэнт ахает:

— Ой, как это сюда попало?!

Любимая мантра его мамы.

Ухмыляется мне:

— Значит, я сегодня везунчик…

Мне было почти все равно, что от его слюны я заразилась бешенством.

13 — Стояки

Боуди Карлайл (J детский друг Рэнта): В понедельник я был совсем никакой, потому что всю ночь зубрил алгебру. Мистер Уайленд задавал на дом по шесть-восемь часов, а я все оставлял на потом. Даже с закрытыми глазами я слышу голос главного свидетеля — девчонки, которая записывала «пики» этих уроков. Записывают не мысли, а чувственное восприятие: вкус, запах, звук и зрение. Главная свидетельница все тявкает и тявкает, проговаривает каждый шаг уравнений, а ты смотришь, как ее рука держит мел и пишет на доске цифры.

«Когда X равен косинусу Y, а Y больше, чем Z, определяющий фактор X должен включать…» На этом я засыпаю. Подключен и дрыхну как пшеницу продавши. Утром оказывается, что все, что я выучил, — это запах мела. И стук мела, тук-тук, которым чертят по доске. Обычной школьной доске, не смартборду, не белой с маркерами. Черной доске. Позорники. Я и десятки лет спустя помню, что свидетельница была правшой, в красном свитере с длинными засученными рукавами. А во рту вечный привкус черного кофе. Рука Ночного, как мне сказали. Без загара. Тыльная часть, фаланги, ладонь — все одного цвета.

Я не получал «неудов» только потому, что Рэнт Кейси знал еще меньше, а мистер Уайленд подходил к оценкам научно. Почти каждый понедельник еще до рассвета Рэнт стучал ко мне в окно. Мы проходили пару горизонтов до какой-нибудь норы. Подняв рукав и погрузив руку под землю по плечо, Рэнт просил меня поучить его. Алгебре. Истории. Социологии. Он жаловался, что его порт не работает — то ли из-за паучьего яда, то ли из-за бешенства. Подключался, но ничего не происходило.

Дэнни Перри (J детский друг Рэнта): Рэнт Кейси ложился на живот, упирался локтями в песок по обе стороны норы и совал туда нос. По одному только запаху какой-нибудь грязной дыры Рэнт мог определить, кролик там, койот, скунс или ядовитый паук. Мог даже сказать, какой именно.

Дружба с Рэнтом Кейси была как экзамен. Мы совали руку по локоть в нору по его выбору, не представляя, что там окажется.

Боуди Карлайл: Мы сидим в пустыне и смотрим, как над горизонтом занимается бледный пожар. Я рассказываю Рэнту о федеральном законе «Эй» и о том, какая странная рука у свидетельницы по алгебре. Рука, которая никогда не была на солнце. Во рту стоит привкус чужого кофе.

А Рэнт говорит:

— Черт.

Сует свободную руку себе в штаны и стискивает зубы.

— Встает от укуса паука, — объясняет он. — Всегда так.

И копошится у себя в ширинке, прячет.

Из полевых заметок Грина Тейлора Симмса (R Историка): Хронический приапизм — один из менее серьезных симптомов отравления альфа-латротоксином. Эпизод с эрекциями лишил Рэнта всякой поддержки общины. Он не мог вернуться домой, но ему это было и не нужно. Богатые люди в отличие от большинства знают: мосты не сжигают. Это транжирство! Мосты продают.

Кэмми Эллиот (3 детский друг Рэнта): Учитель геометрии, мистер Уайленд, тот же, что гоняет нас по алгебре, заставляет выходить к доске. Чтобы весь класс видел, какой ты тупой. Он скрещивает руки, выпячивает языком щеку, опускает глаза и говорит:

— В чем проблема, мистер Кейси?

А Рэнт упирается в грудь подбородком, выпячивает таз и тычет указательными пальцами себе в пах. Его ширинка вспухла так сильно, что видны серебристые зубчики молнии.

— Мистер Уайленд, сэр! — говорит Рэнт. — У меня целых два часа сильная эрекция…

Да честно! Класс ахает. Не заучки на первых партах, а хорошисты, которые поверили тому, что услышали. А ближе к «камчатке» какой-то несчастный троешник фыркнул от смеха.

— Мистер Уайленд, поймите меня как зрелый мужчина зрелого мужчину, — говорит Рэнт. — Эта ситуация болезненна и потенциально опасна.

Из Уайленда весь воздух выходит одним толчком. Одним выдохом. Скрещенные руки тонут во впалой груди. Губы раскрываются и обвисают так, что видны нижние зубы цвета кости, побуревшей от курева.

— Может, мне кому-то показаться? — продолжает Рэнт, озабоченно сдвигая брови.

Геометрическое уравнение исчезло, испарилось. Остались только следы мела, нацарапанные на доске как курица лапой, и мерзкое, грязное чудо подростковой эрекции. Мистер Уайленд лихорадочно вычисляет правильный ответ. Его выставили на посмешище.