Стальной шквал

— Красиво получилось, — возбужденно прошептал он.

— Красиво-то красиво, но еще красивее получится, если Яска там напорется на патруль или тут объявится, когда придет.

— Черт побери, братва, айда на караул, чтобы успеть предупредить!

Ниеминен пришел довольно скоро. Ему быстро объяснили что к чему, его шинель и шапку незаметно пронесли мимо дневального, а потом все снова собрались в пустой уборной.

— Ну как, обошлось? — шепотом спросил Саломэки.

Ниеминен покосился на дверь, потом спустил штаны и сел на стульчак.

— Садитесь и вы, ребята, так будет вернее.

Так они и поступили. И тогда Ниеминен осмотрел свой огромный кулак, потер косточки и вздохнул:

— Вышло немного неладно, ребята. Я его двинул таки слишком сильно. Он далековато отлетел от удара и — ввалился через витрину в какой-то магазин… Витрина, конечно, вдребезги… Я уж не стал его вызволять оттуда, а поскорее смылся…

— Да брось ты!.. — воскликнул Хейно, изменившись в лице. — Я же говорил, что твои суинги..

Тише ты, — рассердился Саломэкн. — Пусть Яска расскажет все до конца.

Яакко страдальчески сморщил лицо, прислушался и, понизив голос, продолжал:

— Я очень скоро напал на его след. Но он встретил какого-то приятеля, такого же, видно, прохвоста, как и сам. И я не мог нокаутировать, пока этот другой был рядом. Он бы поднял крик. Но потом все устроилось. Тот, второй, зашел в ресторан. И тогда я подскочил — и врезал. И вдруг такой дьявольский грохот! Как зазвенело, как посыпалось битое стекло!.. Я — дай бог ноги, драпанул оттуда, пока никто не хватился… Примчался сюда как олень. Где же мне было разглядеть в темноте, что у него за спиной витрина?

Наступило молчание. Ниеминен понял это как упрек товарищей и сказал с силой:

— Вам насчет этого нюни распускать нечего. Я всегда сам отвечаю за свои дела. И теперь отвечу.

— Никто и не собирается нюни распускать, — обиделся Саломэки. — И потом чего тебе отвечать? Разве тебя кто-нибудь видел?

— Не думаю. Темень была такая, что хоть плюй в глаза.

— Бояться нечего, — осклабился Хейккиля. — Яска же не мог там быть. Пусть посмотрят в списках у дневального. Там отмечено; что мы все вместе явились в казарму. Да тебя и подозревать нельзя. Ведь Пуллинен звонил и спрашивал о нас.

— Когда? — воскликнул Ниеминен, чувствуя, что краснеет. Краска еще больше залила его лицо, когда товарищи объяснили ему, как все было.

— Нет, ребята, тут что-то не так. Он никуда не звонил. Я видел.

Наступила долгая пауза. Ее нарушил Хейно, высказавший догадку, которая вертелась уже и у других на языке:

— Матерь божия! Ты, видать, не того нокаутировал!

* * *

Когда все вернулись из увольнения, дело выяснилось. Ребята рассказали, что командир третьего взвода капрал Алатало избит и попал в госпиталь. Радости третьего взвода не было границ, потому что Алатало, видимо, стоил Пуллинена. Во втором взводе говорили с завистью: «Эх, черт, не того пристукнули… Нашего бы надо».

Ниеминен смущенно кусал губы. Он никак не мог понять, как это он опростоволосился. Не удивительно, правда, и ошибиться в такой темноте, поскольку капрал и Пуллинен одного роста. Но все-таки досадно.

— Нет, черт возьми, я не поверю, пока сам крючконосый Пуллинен не явится сюда!

— Небось явится, — сказал Хейно. — Да есть и другие крючконосые. Они этого дела так не оставят.

Он оказался прав. Едва лишь прозвучал отбой и все улеглись по койкам, как явился младший сержант Пуллинен и заорал:

— Второй взвод, подъем! Две минуты на одевание!

Все бросились в коридор, чтобы первыми попасть в сушилку. Там у дверей — страшная толчея. Кто-то успел раньше других проскользнуть в дверь, но выбраться оттуда было уже невозможно. Образовалась пробка. Но наконец напор прихлынувшей толпы вышиб ее чуть ли не вместе с дверью.

Хейно, Хейккиля, Саломэки и Ниеминен оказались последними и ждали, пока толпа схлынет. Хейно шепнул:

— Вот когда самая-то муштра начнется… Ну, как, Яска, теперь ты видишь, что не того нокаутировал?

— О, святая Сюльви!.. — взорвался Саломэки. — Заладил одно и то же. Спросил бы лучше, что будем делать, если они дознаются.

— Вас это не касается, — процедил Ниеминен. — Я же сказал, что привык сам отвечать за свои поступки.

— Думаешь пойти и сознаться?

— Сперва посмотрю, как дело обернется.

— Да ты что, спятил? — загорячился Хейно. — Нечего тебе признаваться!

— Э, ребята, мы опять остались последними!

Хейккиля устремился в сушилку, но не нашел там

своей обуви: его гвоздь был пуст. Однако времени на поиски уже не было. Он схватил огромные башмаки, висевшие на соседнем гвозде. У Хейно не оказалось портянок, у Саломэки — два башмака на одну ногу. У Ниеминена — ни одного. Кто-то впопыхах прихватил и его ботинки. Потом он их нашел в коридоре, так что можно было наконец вернуться в свою казарму.

— Эт-то что еще за полк растреп?

Командир взвода прапорщик Сеппэ был тут как тут, собственной персоной — злющий-презлющий. Он собирался на ночь в городок, где его ждала пышногрудая Рийтта, как вдруг из-за какой-то хулиганской выходки все сорвалось. Взбешенный этим, он кричал:

— А ну, живее одевайтесь! Копаются, как у шлюхи… Сеппэ шагал взад и вперед, заложив большие пальцы за ремень и облизывая пересохшие губы. Он был маленького росточка, сухопарый — как и большинство преподавателей учебного центра. Похоже было, что для занятий с новобранцами армия нарочно выбирала самых жалких и тщедушных людишек. Чем мельче человек — тем он злее. Известное дело. И прапорщик Сеппэ вовсе не был исключением. Просто счастье, что у него в городке была своя Рийтта, на которой он мог отвести душу — разумеется, в ином смысле, чем на своих подчиненных.

Прапорщик остановился.

— Мерзавцы! Из-за вас мне придется ночь не спать. Ну-с, чтобы уж не зря мне бодрствовать, я и вас подбодрю немножко. Взво-од — ложись! А теперь вскочить на корточки! Ложись! На корточки! Ложись! На корточки!.. Та-ак, продолжайте: по счету «раз» — ложись! — «два» — на корточки! Раз — два! Раз — два!..

Пол дрожал, дыханье становилось тяжелым, пот лился ручьями. Три десятка солдат должны были потрудиться, чтобы прапорщик Сеппэ бодрствовал не зря. Такой же точно грохот долетал и из соседних казарменных помещений: видимо, и в других взводах творилось то же самое. Майор Вуорела впервые в своей жизни нарушил общее правило, согласно которому ночные учения запрещаются. Но в роте случилось чрезвычайное происшествие — просто бунт! Дисциплину следовало восстановить, — во что бы то ни стало. Ибо без дисциплины армия — не армия…

Прапорщик Сеппэ достал из кармана часы.

— Даю вам две минуты. Если за это время не найдется мерзавец, избивший капрала Алатало, вы будете корячиться до утра. Засекаю время — так! Отсчет начался.

В третьем взводе тоже шла муштра. Видно, там им не давали передышки, поскольку Алатало был их воспитателем и подозрения прежде всего падали на них. Поэтому прапорщик Сеппэ вообще-то и не думал, чтобы виновник оказался в его взводе. Но уж одно то, что никто не признавался и не делал каких-либо заявлений, означало, что Рийтты этой ночью ему не видать. Когда он отсчитал последние секунды, тонкие губы его судорожно скривились и он вдохнул решительно, полной грудью.

— Итак — неповиновение! Но вы от этого отучитесь, мерзавцы!.. Мы вас обстругаем… станете гладенькими… Взво-о-од — в коридор, строиться! С винтовками и с полной выкладкой! Живо! Живо!

Это означало, что предстоит марш. И Саломэки подошел к прапорщику:

— Господин прапорщик, разрешите обратиться? У меня ботинки на одну ногу. Я не могу маршировать.

Глаза Сеппэ стали узенькими, как щелки. Младший сержант Пуллинен уже успел доложить ему.

— Вы у меня сумеете не только маршировать, но и бегать. Ясно? Ведь в увольнении-то вы были герой. Ну, пошевеливайтесь!

В коридоре выстроилась вся рота. Тут был и дежурный офицер. Он прохаживался перед строем, искоса поглядывая из-под насупленных бровей.

— Рота проявила отсутствие дисциплины, — начал он. — Стало быть, вы пока еще ничему не научились. Нынче же ночью мы из вас сделаем солдат. Вы будете маршировать до тех пор, пока не найдется виновник. Тот, кто его назовет, получит увольнение на трое суток. Даю две минуты, чтобы он мог объявиться сам.

Эти две минуты были словно какое-то магическое число. Утром после побудки были две минуты для зарядки. Столько же давалось на заправку постели, на уборку тумбочки и вообще на все. Финская армия не знала другой меры времени. Не составлял исключения и дежурный офицер.

Когда две минуты истекли, он отдал команду и повел роту в поход. Так из этих парней, изнемогавших под грузом амуниции, стали срочно делать солдат. И вот среди ночи на дороге, слышались зычные крики:

— Рота, слушай мою команду!.. Ложись! По-пластунски — вперед! Вста-ать, шагом марш!

Когда они вошли в городок и приблизились к месту, где была разбита витрина, раздалась команда!

— Внимание, равнение налево! Здесь кто-то из вас избил капрала Алатало! Ложи-ись! Ползком, по-пластунски — впере-ед!

Они ползли на животах по темной улице, задыхаясь и бормоча проклятия. Из окон сквозь щели светомаскировки выглядывали встревоженные лица обывателей. Впервые их так беспокоили среди ночи. Может, кто-нибудь и пожалел этих «бедных ребят», но только не их воспитатели.

Они двигались походным маршем все дальше и дальше. Ряды начали расстраиваться, шаг все чаще сбивался. И вдруг кто-то упал. В колонне сразу же возникло замешательство.

— Рота, сто-ой! Вольно! Перекур! Четверо бойцов — отнесите его в казарму.

— Вряд ли это нужно.

— Он не дышит, ясное дело.

— Какого черта!.. Оказать первую помощь! Живо!

— А кто это?

— Нисула из третьего взвода.

— Командир взвода, прапорщик Ритала, идите к ближайшему телефону и позвоните в гарнизонный госпиталь. Попросите поторопиться.

— Бесполезно. Он уже холодеет.

Командиры всполошились.

— Продолжайте искусственное дыхание, массируйте сердце! Прапорщик Ритала, вы дозвонились до госпиталя?

Хейккиля, Хейно, Саломэки и Ниеминен сидели прямо на снегу, на краю придорожной канавы и, потрясенные, слушали эти переговоры. Жутко было думать, что этот паренек может умереть по их вине.

Ниеминен прошептал:

— Это я виноват. Я пойду признаюсь.

— Валяй-валяй, иди! По крайней мере, кончатся наши муки крестные, — проговорил Саломэки, который все еще не мог отдышаться. Саломэки всегда страшился тюрьмы, но теперь она казалась ему избавлением. И он процедил, скрипя зубами: — Начальству, видно, только того и надо. Замучить человека так, чтоб он сам готов был хоть в пекло лезть, лишь бы только от них подальше.

Саломэки задрал ноги кверху и пошевелил ступнями, отчего слезы покатились у него из глаз. Ноги, конечно, стерлись до крови в этих чужих, да еще непарных, ботинках. Когда он шел в них, ему казалось, будто он все время идет по кругу. С болью и с досадой он продолжал:

— У нас и не было человеческих прав, но здесь мы хуже собак. О, святая Сюльви, угораздило же меня явиться на призыв! Лучше бы я удрал в лесную гвардию.

Хейно так и загорелся:

— Убежим! Я знаю даже место, где есть эти лесные… Из нашей деревни многие подались в лес еще в начале войны. Так и живут там по сей день.

— Тише, вы, — зашикал Хейккиля. — Могут услышать, и будет нам с вами лесная гвардия…

Из-за поворота показалась наконец санитарная машина. Посветили карманными фонариками. Потом кто-то сказал:

— Ему госпиталь уже не нужен.

Ниеминен вскочил с места, но три пары мужских рук усадили его обратно.

— Ты никуда не пойдешь! — повысил голос Хейно. — Его все равно не воскресишь, только нас предашь.

— Но ведь я виноват!

— Понюхай дерьмо!.. Парень все равно бы загнулся, не сейчас, так в другой раз. Всяких полудохлых еще берут в армию, черт побери!

В темноте раздалась команда:

— Внимание! Рота повзводно в колонну стройся! Живо-живо!

Все построились и ждали следующей команды — «шагом марш», но вместо этого услышали нечто совершенно удивительное:

— Если кто-нибудь чувствует себя настолько плохо, что не в состоянии дойти до казармы, пусть немедленно заявит об этом.

Вторичного приглашения не потребовалось. У санитарной машины стала собираться толпа. Саломэки тоже хотел было туда пойти, но Хейно успел удержать его:

— Нет, ты не уйдешь! Неужели ты, пентюх, не понимаешь, что Яску надо стеречь. А то он пойдет да признается.

Обратный путь в казармы начался опять-таки странным приказом:

Кто почувствует усталость, пусть заявит об этом! Вперед, шаго-ом марш!

— Ха-ха!.. — зло рассмеялся Хейно. — Сразу по-иному зазвонил колокол. Вовремя же этот парень отдал концы.

Я думаю, внеурочная муштра на этом кончится.

— Ай, святая Сюльви, он еще воображает!

Саломэки раздражало такое легковерие. Чтобы в финской, армии чему-то научились! Но все-таки поведение начальства действительно было странным. Преподаватели шли молча, хотя в строю шептались и каждый «брел себе как попало. Те, у кого были стерты ноги, вообще тащились в хвосте. Но даже и это вызывало только заботу: «Как, ребята, дойдете до казармы?»