Слева молот, справа серп

– Моя фамилия Горин. Семен Яковлевич Горин. Я журналист. Наверняка вы не раз читали мои материалы.

– Я до хера чего читал! И тебе прочитаю. И лекцию прочитаю, и физиономию твою, как странички, перелистну. Если Полюшки через полчаса не будет дома, ты носом будешь по печатной машинке стучать. Я тебе все пальцы переломаю. И нос я тебе тоже набекрень сверну. Хером будешь клавиши охаживать, падла! А ну-ка дочери трубку дай! Ты меня слышишь, журналист Горин?!

Зажав микрофон ладонью, Рома попросил Полину сказать, что все нормально. Рука переместилась к другому концу трубки.

– Папочка, все нормально! Нам очень весело, и мы читаем стихи!!! Не переживай. Я тебя очень сильно люблю!

Рома вновь услышал рев машиниста:

– Какие стихи, двоечница?! Я тебе устрою стихи на табуретке. Привяжу и всю жопу ремнем взлупцую. Ты вспомни школу! Четыре строки Агнии Барто не могла запомнить!

– Ну вот и славно, Евгений Александрович, – продолжил Рома. – Я знал, что вы пойдете нам навстречу. Нам, всему латвийскому комсомолу и любителям поэзии. Спасибо вам, дорогой товарищ! Больше хороших и крепких домов, возведенных вашим стройтрестом! И пусть звонче раздаются над площадками крики «майна» и «вира»!

В душе Хузин понадеялся, что слесари четвертого разряда интеллигентнее машинистов башенных кранов.

– Что сказал папочка? – поинтересовалась Полина.

– Папочка у тебя мировой, Поля. Строгий, но понятливый и добрый. Такие люди на вес золота. И в семье, и в кругу друзей, и в коллективе. Сказал, что верит мне на слово и просил ни в коем случае его не подвести. Сказал, что жмет мне пять и гордится любовью дочери к прекрасным стихам. А еще сказал, что с интересом читает мои материалы.

– А вы не врете? А то мы газеты вообще-то не выписываем.

– Вы не выписываете, а любое стройуправление выписывает. Все стройуправления выписывают газеты. А в обеденный перерыв выкраивают минутку для ознакомления с последними новостями из жизни нашей страны.

Диктуя номер, Настя просила Рому быть осторожнее. Предупредила, что папа может очень сильно разозлиться и заругаться матом. Слесарей Хузин недолюбливал с малых лет. Соседом по подъезду пятиэтажки был алкоголик дядя Юра. Маленький Рома не знал его разряда. Но точно знал, что разряд высок так же, как желание дяди Юры быть беспробудно пьяным. Часто пролетария находили спящим на влажных от урины лестничных ступенях. Иногда подушкой служили резиновые половики. Будучи в состоянии открыть квартиру, трудящийся любил затянуть казачью песню. Бывало, водил к себе женщин с плохими манерами и запахом. Однажды со слесарем дядей Юрой произошел несчастный случай. После двух бутылок портвейна он вышел покурить, и вывалился с балкона второго этажа, и слегка повредил что-то жизненно важное. Приземление сопроводил жуткий вой и матерная филигрань. Кто-то из жильцов не выдержал и вылил на «пилота» ведро ледяной воды. Врач «скорой» поинтересовался:

– Слушайте, а почему вы такой мокрый? Вы купались?

Улыбнувшись, Юра ответил в философско-поэтическом стиле:

– Обоссанный не может быть сухим… А купался я четыре дня назад.

– Чувствуется, – заключил молодой санитар, зажав нос пальцами.

…В трубке звучал низкий женский голос.

– Доброго вам вечера, уважаемая Янина Рыгоровна. Звоню по поводу вашей дочери Анастасии…

– Что-то случилось? Говорите, что-то случилось? – встревожилась мама Насти.

– Ну что вы, что вы? Рядышком ваша Настенька. Просто сегодня редакция нашей газеты, газеты «Голос Риги», проводит выездной поэтический вечер в Юрмале. Костер, плеск волн, запах хвои. В общем, романтика небольшого комсомольского вечера.

– А это с каких времен поэтические вечера затягиваются до полуночи?

– Так это же выездной вечер. С палатками, тушенкой в банках. Чайки вот кричат, распластав крылья над белесыми бурунами волн… Слышите, как чайки кричат, Янина Рыгоровна?

– Чайки кричат? И ты у меня закричишь! Закричишь и распластаешься над бурунами волн, как альбатрос подбитый!!! Фамилия?!

– Моя фамилия Лосев. Валерий Витальевич Лосев. Вы наверняка хорошо знакомы с моими статьями.

– К счастью, не знакома. А вот тебя, сучонка, со статьей Уголовного кодекса скоро ознакомят. За растление и совращение малолетних.

– Ну вот видите, как хорошо, Янина Рыгоровна! Статьи и вправду бывают разными. Иногда создается впечатление, что пишешь их вовсе и не на печатной машинке, а на свитках души.

– Какие свитки души, развратник?! Дай трубку дочери, подонок!!!

Рома проделал тот же финт с трубкой.

– Мамочка, у нас все в полном порядке. Мы слушаем стихи и гитару. Рядом очень хорошие и отзывчивые люди. Все комсомольцы. Я тебя люблю, мамочка!

Реакция мамы была такой же, как у отца подруги. Вздохнув, Рома повесил трубку.

– Ну вот и все. Порядок, Настенка. И вовсе они никакие не строгие, ваши родители. Они воспитанные и понимающие. А дед никак в партизанах был, Настенька?

– С чего это вы взяли?

– Ну… Мама, Янина Рыгоровна, вроде как из Белоруссии, судя по имени-отчеству?

– Ну из Белоруссии. А дедушка мой был наводчиком.

– Уголовником, что ли? На хаты наводил? – ляпнул Хузин.

– Сами вы уголовник… Он почти до Берлина дошел.

– А-а-а… Извини, Настюшка, извини. Издержки профессии. Мы их помним и чтим. Я про ветеранов. А касательно деда твоего, что тут скажешь… Вечная память герою, отдавшему жизнь во благо Родины и наших жизней… Да упокоится его душа с миром.

– Ой! Типун вам на язык. Жив он и здоров. Контузило его под Берлином.

– Если контузило, значит, уже не совсем здоров.

Присев за стол, Рома налил водку в бокал для морса. Выпил залпом. Подцепив медальон буженины, аппетитно закусил. Марьин глазами показал в сторону холла и вышел из-за стола. Девица, обзывавшая Игоря по телефону сукой, теперь пошло любезничала с каким-то Мишей.

– Что сказали родители ткачих?

– Не ткачих, а прядильщиц. Сказали, что завтра у меня начнется новая жизнь.

– Я надеюсь, ты о месте работы не доложил? Одна двуногая неприятность у нас уже есть. Появления еще двух моя психика не выдержит.

– Андрюша… Ну как плохо ты обо мне думаешь. О месте работы я, конечно же, доложил. Папе Полины сказал, что меня зовут Семен Горин. Маме Анастасии представился Валерием Лосевым.

– Одуреть… Ром, вот что они тебе плохого сделали, а? Я про Семена и Валерку. Зачем ребят подставляешь?

– Горин сделал меня рогоносцем, когда я жил с Аней.

– Рома, с Аней ты не жил, а натуральным образом страдал. Она же с пеленок не в себе. И Горин выступил в роли твоего спасителя. Раздвинув ноги Анюты, он прекратил твои мучения. Да и лицо Семы ты загримировал так, что он с неделю на работе не появлялся. И заметь, не заявил на тебя. А чем Валера Лосев провинился?

– Год назад он заблевал в лифте мой новый финский пиджак синего вельвета. На твоих глазах, кстати. До сих пор не могу забыть, как нес воняющий клифт домой завернутым в пачку газет.

– И после химчистки ты двинул лапсердак за двойную цену.

– Хорошо, скажу честно. Горин и Лосев просто неприятны мне как люди. Задротистые они какие-то.

Рома не лукавил. Но, представляясь родителям Анастасии и Полины, он не думал о неприязни к коллегам. Роме просто хотелось розыгрыша. Триста шестьдесят пять дней в году он проводил под знаком первого апреля. Шутил, подтрунивал, ерничал. Людей без чувства юмора открыто называл дураками; они, в свою очередь, считали Рому идиотом и пошляком.

Тем временем Малютка Джоки продолжал исполнять роль тамады. После звонков родителям девушки успокоились и уже не интересовались товарищами из Москвы. Им нравилась атмосфера заведения, шницели и мятный ликер – сладкий коварный напиток цвета хлорофилла.

Водитель Юра попытался уехать домой. Малютка Джоки сказал, что это не по-нашенски, и Юра обязан терпеть. Лабухи второй раз подряд наяривали «Лезгинку»: танец исполняли три горца с проститутками.

Андрей громко поцеловал Полину в ухо. Рассказывал о раннем половом влечении, вере в судьбоносность встреч. Рома нежно гладил по голове Анастасию, в деталях обрисовывая будущих детей и загородный домик. Малютка Джоки улыбался, обещая свидетельствовать на обеих свадьбах. И только один человек в стенах ресторана люто ненавидел весь мир. У Гвидо было желание отпроситься домой. Но он передумал. Душа требовала мести, карман – возмещения утраченного. Покусывая губу, Шнапсте терпеливо копил злобу. Несколько раз приложился к бутылке «Столичной».

Когда по залу разнеслось вступление к песне «Я тебя рисую», журналисты пригласили девушек потанцевать. На припеве Марьин картинно закидывал голову назад и тряс поднятыми к зеркальному потолку руками. Сверкающая поверхность отражала пьяную улыбку Андрея. Рома выглядел комично, постоянно выбиваясь из ритма. Медленные танцы удавались Хузину лучше.

– А куда мы потом поедем? – перекрикивая музыку, спросила Настя.

– На продолжение поэтического вечера, – заорал Рома и начал петь. – В тундру! Мы поедем, мы помчимся на оленях утром ранним! Эгей!

Музыканты отработали последний заказ. На глянце тарелок стыли капли жира и томатной подливы. Отдыхавшую в углу зала компанию потянуло на фольклор средней полосы России. Официанты неторопливо собирали посуду и с вымученными улыбками на лице говорили о скором закрытии. Малютка Джоки решил поднять аккордный тост. Вставая, уронил стул и короткое «бл. дь»:

– Есть теплые компании… А есть горячие. Как пламень мартена, как обжигающие лучи солнца. – Речь давалась ему с трудом. – Именно в такой компании сейчас я и нахожусь. Девушки, Рома, Андрей и, конечно же, Юра… В общем… За нас!

– За нас! – радостно подхватил столик.

Официантка получила щедрые чаевые. Искренне приглашала заходить еще. К столу медленно подошел Шнапсте. Внутренний голос убеждал: «Эти негодяи испортили тебе последние месяцы жизни. Неужели они недостойны того, чтобы ты испортил им вечер?» Рома с Андреем кисло улыбнулись.

– Вот куда спускаются мои денежки. На водку, жратву и девиц. Видели бы читатели, как отдыхает авангард комсомола в лице двух отъявленных негодяев и подлецов, скрывающих свои низменные потребности от народа…

– Подожди… Я же тебя поменял. А ты снова здесь, – возмутился Йозеф. – Уйди отсюда. Сейчас же исчезни, гомосексуальное исчадие ада!

– Да! Да, я здесь! Я на своем рабочем месте. И я не ворую у людей деньги, чтобы потом просаживать их в дорогих кабаках. Я не издеваюсь над людьми, не стараюсь их унизить.

– Ты обсчитываешь народ. Простой советский народ. А значит, и воруешь, – резюмировал Малютка и обратился к Андрею с Ромой: – Вы крали у него деньги? Вы брали у него в долг?

– Джоки… Ну конечно же нет. Товарищ с бабочкой либо сумасшедший, либо просто решил нас подло оболгать, – ответил Андрей.

– Да и вообще, он на злого импотента похож, – подхватил Рома.

В моральном нокдауне Гвидо пребывал недолго. Отработанным движением вытащил из кармана блокнот и ручку. Блокнот полетел в голову Андрея. Рома смог увернуться от летевшей в лоб авторучки. Впервые в жизни Малютка Джоки наблюдал халдейский бунт. Положив «дипломат» на колени, он щелкнул замками и открывал его на манер героя шпионских фильмов. Крепко сжав в кулаке куриную ножку, Малютка со всей силы приложил копченой тушкой по физиономии Гвидо. Бронзовую хохлатку разорвало на две части. Одна часть осталась в руке атакующего, вторая отлетела далеко в зал. Ресторан утонул в хохоте и довольном гиканье отдыхающих. Громче всех смеялись Андрей с Ромой. Мысли о последствиях утопали во хмелю. Гвидо долго вертел головой по сторонам (казалось, он ищет ориентир), еле шевеля губами, провел ладонью по блестящей от жира щеке. Сплюнув прямо на пол, Шнапсте с воплем «педерасты» понесся на кухню. Утерев слезы смеха, Рома произнес:

– Логическое завершение прекрасного вечера. Валютный детектив у Ядвиги, знакомство с прекрасными девушками, ужин в ресторане и рыцарский турнир. Курицу, конечно, жаль. Но жизнь она прожила бестолковую. Ее сделали деликатесом, а она стала грозным орудием. Ну… Хоть яйца в прошлой жизни несла.

– Рома, поверь, нам с тобой яйца снесут в жизни нынешней. И неизвестно, кто оказался в более выгодном положении. Опохабленный деликатес или мы, – сквозь смех выговорил Марьин.

– Нет в этой повести печальней индивида, чем горем расчлененный Шнапсте Гвидо…

Усевшись на переднее сиденье «Волги», Малютка Джоки тут же захрапел. Юра предупредил, что развозить компанию по домам не будет и сбросит в центре. Рома принял решение заночевать у Малютки.

Гвидо Шнапсте возвращался домой раздавленным. Вспоминал школьные и уличные драки. Бывали победы, случалось, его колотили. Но он никогда не получал по физиономии копченой курицей. Да еще и в присутствии такого количества зрителей. Он никогда не был так унижен. Мысленно Шнапсте проклинал визит в редакцию и знакомство с парочкой, которую ненавидел пуще работников ОБХСС, чеснока и уколов. Директору обязательно доложат. В мельчайших подробностях обрисуют сцену. А за такую провинность легко получить строгий выговор. Могут и вообще уволить. Но это вряд ли. Главный им доволен. С новеньким будет намного сложнее.

Открыв дверь, Ира всплеснула руками:

– Гвидо?! Господи! А что за царапина на щеке? Ну что за напасть? И задница вся в синяках, а теперь вот и на лице…

– Ира, давай не будем об этом! Я прошу тебя! Давай не будем о синяках и напастях. Иначе я подумаю, что ты с ними заодно.

– С кем с ними, Гвидо?

– С ублюдками, Ирочка, – возопил Гвидо, – с современными докторами Менгеле, которые ставят опыты над невинными людьми. Я хотел радовать тебя изменениями своих пропорций. Чтобы твердый, как штык, длинный, как стебель бамбука. Твои стоны были бы еще более страстными… И мы бы делали это всегда. При дневном свете, при свете луны. А на пляже ты бы гордилась мной. Завистливые взоры, огоньки желания…

– Гвидо, может, я вызову врача?

– Нет!!! Никаких врачей! Я все тебе расскажу. Расскажу всю правду.

На волосатой груди Романа тихо посапывала пэтэушница Анастасия. Прикрыв чресла Андрея ляжкой, досматривала сны будущая многостаночница Поля. Малютка Джоки храпел рядом с кухонной плитой. Натянутый брезент раскладушки едва не касался пола. Хузин с трудом разлепил ресницы. Взглянув на часы, попытался высвободиться. В этот момент Настя проснулась.

– Ой, Ромочка-а-а, – произнесла она нараспев. – Доброе тебе утречко.

– Без пива оно добрым станет вряд ли.

– Это успеется. Ром, а хорошо вчера погудели. Давно мы так с Полькой не гулеванили. Только вот родители нас теперь точно прибьют. Но любовь требует жертв. Правда?

– Это смотря какая, – отозвался Рома. – Вечер поэзии удался на славу. Впрочем, как и ночь.

– Ой, и смешной же ты, Ромка. Такой же смешной и умный, как Толик.

Больной голове Хузина сравнение с Толиком не понравилось: «Смешной и умный, как Толик…» Он вообще это имя недолюбливал.

– Какой еще Толик?

– Толик на столяра у нас в профтяге учится. Бегает за мной. Как тупоголовый хвост за собакой. Но я пока не сдаюсь. Нужно еще чуток башку ему помурыжить. А то возомнил себе, что я податливая такая и сразу сдамся.

– Это правильно. Сдаться всегда успеешь. Тем более, у тебя получается. Кстати, а откуда столь богатый опыт?

– Все тебе скажи, дурачок ты мой, – хохотнула девушка. – Первый раз в пятнадцать лет у меня было. Боялась жутко. Дрожала, как листик на ветру. А через полчасика орала от удовольствия и счастья, как очумелая. Думала, что только от ликера «Мока» так хорошо бывает.

– С одноклассником спаривалась?!

– Не-а. Что с них взять, с одноклассников? Неопытные и робкие в основном. С Андреем Игоревичем любовь была.