НА СУШЕ И НА МОРЕ 1990

Не требовалось особой наблюдательности, чтобы разобраться, где находится деловой центр города. С десяток больших современных зданий достаточно четко обозначили центральные кварталы. Эта часть была почти лишена зелени, здесь царствовали асфальт, бетон и стекло.

Повод для размышления

Я пристально всматривался в физиономию города.

И. А. Гончаров

Все, кто был свободен от вахт, толпились на палубе. Я стоял рядом со своим сверстником, гидрологом Василием Евграфовичем, с которым подружился за время плавания. У Васи были большие удивленные глаза и смешной нос картошкой. Сейчас он смотрел на город и улыбался. Уже второй день с его лица не сходила эта счастливая улыбка. А еще недавно он был хмур и озабочен. На корабле уже знали причину столь резкого изменения его настроения. Сутки назад, в полночь по судовому времени, на его имя пришла радиограмма. Радист не поленился и разбудил Васю, ибо у него родилась двойня: мальчик и девочка! И все окружающее Вася воспринимал теперь исключительно в розовом свете.

Поблизости от нас фотографировал панораму немного сутулящийся пожилой человек в натянутом на уши берете. Внезапно он повернулся, наставил на нас свою фотокамеру и, слегка картавя, скороговоркой выпалил: «Фотографирую молодых полярных исследователей на фоне Кейптауна!»

Мы почтительно замерли. Человек в берете был известным географом, профессором университета. Он единственный из нас уже бывал в Кейптауне, еще во время Первой Советской антарктической экспедиции.

— Я вижу, ваши взоры устремлены в центр города, к знаменитой Адерлей-стрит, — заметил профессор. — Что ж, это излюбленное место всех, кто прибывает сюда развлечься или сделать какие-либо покупки. Здесь можно встретить моряков со всех концов света. Кейптаун — один из самых оживленных портов южного полушария. Но меня город со всеми его соблазнами уже не слишком волнует. Другое дело — Столовая гора! Туда мне в прошлый раз из-за плохой погоды так и не удалось подняться. И сейчас, как назло, она в облаках.

— А много ли в Кейптауне жителей? — поинтересовался я.

— Пожалуйста, могу вам сообщить не хуже местного справочного бюро. — Профессор вытащил из кармана небольшую книжечку. — Тут сто ответов на самые ходовые вопросы о Южной Африке. Издано в Кейптауне специально для нас с вами. Но признаюсь, сведения не первой свежести. Вот, пожалуйста. — Профессор нашел нужную страницу. — В 1951 году в городе жило 512 тысяч 322 человека. В 1957 году — уже 687, а в 1970-м — 1 миллион 100 тысяч…

— А во время посещения города Гончаровым здесь было 25 тысяч жителей, — решился я блеснуть перед профессором эрудицией. «Фрегат «Паллада» был в эти дни моей настольной книгой.

— Вот видите, значит, для развития города условия были благоприятны, — мягко поощрил мое рвение профессор.

Я тут же пожелал узнать, сколько людей живет во всей стране. — По сведениям из того же источника, в 1976 году насчитывалось около 26 миллионов, причем выходцы из Европы, «белые», как их тут называют, в явном меньшинстве, всего несколько миллионов[16].

— А во времена Гончарова, — снова выступил я, — в Капской колонии было только 200 тысяч.

— Все начинается с малого, — согласился профессор. — Было время, на месте нынешнего Кейптауна вообще жило около сотни переселенцев. Но это — патриархальная старина, середина XVII века, когда голландская Ост-Индская компания только-только обосновалась на этом месте. И вот, смотрите, что получилось!

Мы с минуту помолчали, разглядывая панораму города. Я не выдержал затянувшейся паузы:

— Не хотел бы я оказаться в числе первых ста колонистов.

— Почему? — взглянул на меня профессор.

— Жесткие были времена.

— Не мягкие, — согласился он. — Только не уверен, что они здесь сильно изменились.

— Но ведь как-никак прошло два столетия, и сейчас XX век!

— Ваша вера в XX век похвальна, и я не собираюсь вас разубеждать, — ответил профессор. — А что касается XVII века, то первые колонисты действительно не страдали излишней мягкостью характера. Они оттеснили коренных жителей — бушменов и готтентотов, занимавшихся охотой и скотоводством. «Оттеснили» — надо понимать: истребили или превратили в рабов. Конечно, и в XVII веке никто не хотел прослыть жестоким. В официальных инструкциях Ост-Индской компании колонистам предписывалось поддерживать с туземцами дружеские отношения и не вмешиваться в их внутренние дела. Но инструкции, известно, хороши на бумаге. — Тут профессор помедлил, словно раздумывая, надо ли продолжать. Потом вздохнул и, словно подводя итог, заметил:

— Как бы то ни было, в начале XIX века, когда после 150-летнего правления голландцев колонию захватили англичане, здесь насчитывалось около 26 тысяч европейцев, 30 тысяч рабов — «черных» и 20 тысяч так называемых «цветных», номинально свободных, но также находящихся в услужении у «белых». Судя по этой статистике, XVIII век не был гуманнее своего предшественника.

— Но ведь в XIX веке рабов освободили!

— Что из этого получилось, вы скоро увидите сами, ступив на берег. А как здесь все выглядело вскоре после этого освобождения, запечатлел И. А. Гончаров, на которого вы изволили ссылаться.

Профессору начали надоедать мои вопросы, к тому же его явно раздражал Василий Евграфович, молча улыбавшийся прямо ему в лицо. Но я не отставал:

— А дальше?

— Дальше было много событий. Здесь и «Великий трек» — переселение недовольных английским правлением голландских колонистов, бурские республики, алмазно-золотой бум, бесконечные стычки с местными племенами. Наконец, англо-бурская война на рубеже XIX–XX веков. Географически этот конфликт, пожалуй, самый удаленный от центров мировой цивилизации, но тем не менее он сильно взволновал тогдашнюю Европу. Даже в России выдвигались проекты направить в защиту бурских республик добровольцев. Впрочем, не оправдывая англичан, думаю, многие тогда весьма идеализировали буров.

— Нельзя ли об этом поподробнее, — заинтересовался я. — Кто же все-таки был прав? И почему симпатии России были на стороне рабовладельцев-буров?

Но профессор, взглянув на моего товарища, который ответил ему лучезарной улыбкой, утратил красноречие.

— Это не по моей части, — решительно отрезал он. — Здесь переплетаются вопросы политики и истории. А я не специалист в этой области. Как естественник, я привык опираться на объективные факты, а тут слишком много субъективного. Англичане были уверены в своей правоте, буры — в своей. Что из того, что я выскажу вам свою точку зрения? Могу ли я утверждать, что она есть истина в последней инстанции? В трактовке исторических и политических вопросов неизбежна тенденциозность. Вот, для примера, я лучше зачитаю некоторые ответы на вопросы из того же справочника.

Профессор потряс перед глазами Василия Евграфовича своей маленькой книжечкой, но тот никак не прореагировал.

— Здесь есть и история. Перед выходом в город вам невредно ознакомиться с местными взглядами и традициями. Нельзя же целиком полагаться на изящную словесность времен «Фрегата «Паллады». Вот вам, пожалуйста, вопрос: «Были ли войны в Южно-Африканском Союзе?»

Ответ: «Да, между туземными племенами, истребившими около миллиона человек. Белые, положив конец этим ужасам, внесли порядок там, где царили законы джунглей…»

Или еще: «Как относятся белые к небелым?»

Ответ: «Симпатия — это, может быть, наилучшее в Южной Африке определение отношения белых людей к своим менее развитым небелым согражданам». Видите, написано с еще большей теплотой, чем в инструкциях Ост-Индской компании. И наконец, еще один вопрос, — повысив голос, профессор обращался теперь непосредственно к моему товарищу: «Существует ли цензура в ЮжноАфриканском Союзе?»

Ответ: «Цензуры нет, за исключением коммунистических писаний».

Василий Евграфович радостно ухмыльнулся.

Профессор пожал плечами.

— Внесу только одну поправку на устарелость справочника. Южно-Африканский Союз, входивший на правах доминиона в Британское содружество, с 1961 года — независимая республика и называется теперь не ЮАС, а ЮАР. Впрочем, думаю, ни к каким принципиальным изменениям это не привело. Надеюсь, у вас теперь есть о чем подумать самостоятельно? Чему вы все время радуетесь, молодой человек? — не выдержал профессор, уязвленный невниманием Василия Евграфовича. — Ваша природная любознательность делает вам честь, по возвращении домой вам будет что рассказать своей жене и детям. — И профессор в сердцах захлопнул книгу.

Василий Евграфович еще пуще заулыбался.

Кейптаунская мозаика

1

Я ходил на пристань, всегда кипящую народом и суетой. Здесь идут по длинной, далеко уходящей в море насыпи рельсы, по которым возят тяжести до лодок. Тут толпится всегда множество матросов разных наций, шкиперов и просто городских зевак.

И. А. Гончаров

Первые южноафриканцы, с которыми мы познакомились, были кейптаунские докеры. На судно закачивалось топливо, пополнялись запасы пресной воды. Небольшой, ядовито-желтый грузовичок привез ящики с апельсинами и бананами, длиннющими темнокожими огурцами, мешки с репчатым луком, а также пиво и прохладительные напитки.

Доставкой продуктов занимался шипшандер — портовый агент по фамилии Шапиро, свободно говорящий по-русски. Мы не стали интересоваться, каким образом забросила его судьба в Кейптаун. Да и он сам не склонен был откровенничать. После погрузки, пока шипшандер оформлял счета наверху, у корабельного начальства, моряки угощали грузчиков флотским обедом. Африканцы ели с отменным аппетитом, но держались скованно, словно чего-то побаивались. Шипшандер, заглянув в столовую, скорчил недовольную гримасу. «Избалуете мне моих ребятишек!» — буркнул он старпому, однако обед прерывать не стал.

В группе докеров, занимающихся заправкой дизельного топлива, выделялся пожилой африканец с длинной трубкой в зубах. Когда поблизости не было никого из представителей портовой администрации, он дружелюбно улыбался и охотно позировал перед фотоаппаратами. При этом оттопыривал вверх большой палец правой руки, выражая свое доброе отношение к нам.

Мы стояли у самого дальнего причала. Чтобы попасть в центр, нужно было пересечь незастроенный, пыльный пустырь, пройти по унылой серой улице, где лепятся друг к другу незатейливые лавчонки и питейные заведения. У дверей предупреждающие таблички: «Только для черных», «Для цветных». Около баров оживленно, вертятся босоногие ребятишки, на ступеньках восседают, расставив ноги, грузные африканки, из приоткрытых дверей доносится гул голосов.

Можно быстро миновать этот припортовый район, сев на двухэтажный, разукрашенный рекламными надписями троллейбус или взяв такси. Но мы не можем отказать себе в удовольствии пройтись пешком. Навстречу нам нетвердой поступью шагают веселые или, напротив, мрачные моряки. Они возвращаются на свои суда, им время снова уходить в море. Мы же только ступили на берег и радуемся ему, как чуду. Ловим его запахи, звуки, ощущаем его устойчивость, впитываем краски.

Нас с любопытством разглядывают встречные африканцы, надменно смотрят сквозь стекла своих лимузинов белые.

— Дринкинг! — одобрительно замечает шагающий рядом со мной Василий Евграфович, когда мы минуем очередной «только для черных» бар. Возле него затеялась небольшая потасовка. — Интересно, какой напиток заменяет им водку? Джин, ром?

— Может быть, понтейское вино? — предположил я.

— Вино? Чепуха! Разве это замена? — возмутился Василий Евграфович.

Но вот припортовый квартал остался позади, мы вышли на площадь, окруженную внушительными билдингами. Бронзовая фигурка голландского врача Фон-Рибека — основателя города, которую мы обнаружили на площади, совсем потерялась среди высоких зданий. Это он в числе первых ста поселенцев начинал освоение неизведанного края и наводил «порядок» там, где «царили законы джунглей».

2

Здесь, как в Лондоне и Петербурге, дома стоят так близко, что не разберешь, один это или два дома; но город очень чист, смотрит так бодро, весело, живо и промышленно.

И. А. Гончаров

От памятника Фон-Рибеку начинается многолюдная Адерлей-стрит. Подхваченные потоком людей, мы идем вдоль сплошныхзастекленных фасадов — витрин магазинов, офисов, отелей. В толпе прохожих почти нет африканцев. Всюду — белые, нарядно одетые, элегантные. Сворачиваем в огромные двери и несколько неожиданно оказываемся в просторном и многолюдном зале с броскими надписями по стенам: «О'кэй базар!» Мы застываем на мгновение, решая, куда идти, а нам, как старым знакомым, уже кивает мужчина из посудного отдела.

«Я купил небьющийся сервиз в Лас-Пальмасе, — испуганно шепчет мне Василий Евграфович. — Пошли лучше в другой магазин». И мы поспешно ретируемся.

В вертящиеся двери другого универмага мы уже входим твердо и уверенно. И даже когда перед нами возникает девушка-фея в розовом до пят пеньюаре, не отступаем ни на шаг. Девушка приветливо улыбается и, обращаясь к Василию Евграфовичу, спрашивает о наших намерениях.

Лицо девушки, как нарисованное: челка до бровей, длинные-предлинные ресницы, миндалевидные восточные глаза. Но удивляет не это. За спиной нашей феи — еще две совершенно неотличимые от нее девушки.

— Близнецы! — говорю я Василию Евграфовичу восхищенно.

— Сервис! — поправляет он. — Спроси, что они могут предложить моим малышам?

— Мой друг родил детей, — сосредоточившись, составляю я английскую конструкцию, — мальчика и девочку. Он хочет что-нибудь купить для них.

— О! — делает большие глаза наша фея и трепещет длинными ресницами.

Я победно гляжу на Василия Евграфовича, в английском я для него авторитет.

— Поздравляю, — наконец обретает дар речи продавщица, — но наш магазин только для взрослых, отдел детских товаров напротив, в «О'кэй базаре».

— Донт варри, — говорю я Василию Евграфовичу, когда мы вновь оказываемся на Адерлей-стрит. — Время еще есть, сначала надо присмотреться.

Он покорно соглашается.

3

Я отправился опять в темную аллею и ботанический сад, который мне очень понравился, между прочим, и потому, что в городе собственно негде гулять.

И. А. Гончаров

День выдался жаркий, душный, и мы обрадовались, увидев впереди, на повороте улицы, тенистые купы деревьев. Это был небольшой городской парк. У входа пожилой человек в потертой одежде, белый, бормотал что-то нараспев, помогая себе жестами.

Обращался он, казалось, ко всей Адерлей-стрит, но никто из проходах не обращал на него внимания.

Мы прошли совсем близко, решив, что это странствующий проповедник.

— Что он говорит? — спросил Василий Евграфович. — И неужели по-английски? Ни одного знакомого слова!

— Наверно, африкаанс. На нем изъясняются потомки голландских поселенцев, тех самых крестьян-буров, которые воевали с англичанами, — предположил я.

В парке, под сенью старых деревьев, было попрохладнее. Белокурая девочка лет пяти скармливала белке орешки.

— Что же мне купить для своих малышей? — размышлял вслух Василий Евграфович.

Стрелки на аллее указывали направления к ботаническому саду и музеям: модерн-арт и естественной истории. Я убедил Василия Евграфовича, что для него просто необходимо осмотреть их: когда его малыши немного подрастут, он расскажет им подробно о Кейптауне, и это будет своего рода подарком.

Музей современного искусства не произвел на нас впечатления, и мы пробежали по его залам без остановки. Только у одного полотна — одинокой черной точки на белом фоне — Василий Евграфович на миг задержался.

— Такую картину я мог бы нарисовать, — задумчиво заметил он. — Только понравится ли это моим малышам?

Зато в ботаническом саду мы застряли надолго. Василий Евграфович зарисовал несколько диковинных, незнакомых нам кустарников и деревьев, переписав их латинские названия. Среди облюбованных им представителей местной флоры оказались дерево-метла, восхитившее в свое время Гончарова, и серебряное дерево-протея. Цветок этого нарядного, похожего на олеандр, кустарника отчеканен на многих южноафриканских монетах. Особенно поражали кактусы. На их узловатых, подагрических телах раскрывались царственно пышные алые и желтые бутоны. «Что за разнообразие, что за уродливость и что за красота вместе», — писал о них Гончаров.

Судя по почтенному возрасту многих деревьев, ботанический сад основан давно. Именно этот зеленый оазис в центре Кейптауна восхитил русского писателя: «Что за наслаждение этот сад! Он не велик: едва ли составит половину петербургского Летнего сада, но зато в нем собраны все цветы и деревья, растущие на Капе и в колонии».

А вот расположенный тут же небольшой Музей естественной истории у писателя не упоминается. Очевидно, он возник позднее. В прохладных комнатах — богатые коллекции южноафриканской фауны: чучела зверей, птиц, змей и рыб. Жемчужина музея — недавно выловленная в океане рыба латимерия, считавшаяся давно вымершей. Но об этом я узнал позже, а тогда замечательную рыбу не заметил.

Внимание мое привлекла диаграмма, рассказывающая о происхождении жизни на Земле. На первый взгляд в ней не было ничего оригинального. Корни ветвистого дерева эволюции покоились в Мировом океане среди одноклеточных. Выше появлялись более сложные организмы — рыбы, пресмыкающиеся, птицы и, наконец, млекопитающие, среди них — обезьяны.

Сразу над ними располагалась ветка темнокожих африканских племен. Ветвь «белых» шла совершенно самостоятельно и венчала крону древа. Белый, европеец, и только он, — венец творения! Так на южноафриканской почве трансформировалось учение великого Дарвина. На дверях музея нет таблички «Только для белых», и, придя сюда, южноафриканец может убедиться, какую злую шутку сыграла с ним природа.

Пока я изучал диаграмму, Василий Евграфович куда-то исчез. Я обнаружил его в соседнем зале, где были выставлены коллекции южноафриканских бабочек. Он перерисовывал наиболее интересные экземпляры в свой блокнот. «В детстве я очень увлекался баттерфляй, — ответил на мой немой вопрос Василий Евграфович. — Думаю, моих наследников это заинтересует. Гены!» — И он гордо поглядел на меня.

Потом мы с почтением взирали на гигантский макет мухи цеце. Увеличенная во много раз, знаменитая муха была размером с откормленную крысу. Не приведи господи попасться ей «на зуб»!

4

Глядя на это множество разного рода лавок, я спрашивал себя: где покупатели?

И. А. Гончаров

Когда мы вновь оказались на Адерлей-стрит, день клонился к вечеру. Жестикулирующего проповедника у входа в парк уже не было, а на его месте расположился самодеятельный мальчишеский ансамбль. Пятеро совсем юных ребят-африканцев, притоптывая босыми пятками по асфальту, исполняли какую-то незатейливую мелодию. Один наигрывал на гитаре, другие дули в небольшие тонкие трубочки. Прохожие так же равнодушно шли мимо.

Василий Евграфович напомнил мне, что пора отправляться на поиски детского магазина. Но на нашем пути — уютная лавочка сувениров. Дверь открывается с мелодичным звоном, и глаза разбегаются от диковинок. Фигурки из дерева и кости, страусовые перья, огромные раковины, чучела раздувшихся, ощетинившихся колючками рыб! На стене среди фотографий живописных окрестностей Кейптауна и мыса Доброй Надежды пятнистая шкура хищного зверя. Хозяйка магазина, дородная матрона со следами былой красоты, уверяет, что это местный тигр.

— Почему же такой недоразвитый? — удивляюсь я. — Может, это подделка?

— Так это же ребенок тигра! — восторгается Василий Евграфович. — Вот это подарок! Хау мач? — показывает он на шкуру.

Но шкура оказалась нам не по карману. Разочарованные, мы уже собирались уйти, но в этот момент матрона негромко позвала: «Энн!» В ответ из глубины лавки появилась восхитительная белокурая девушка. Кожа ее лица, шеи, рук — удивительной молочной белизны. В девушке смутно проглядывают черты солидной матроны. Очевидно, это ее дочь.