НА СУШЕ И НА МОРЕ 1990

Ван-Дейк останавливает машину у светлого дома. Оказывается, на этой территории расположен питомник. В нем собрано около 260 разновидностей протеи, иной раз лишь отдаленно похожих друг на друга. Об этом, а также об уникальной и разнообразной местной флоре, которую ботаники называют капской, рассказывает похожий на Паганеля Жак. На крайнем Юге Африки насчитывается около 14 тысяч видов одних только высших растений.

Среди них особенно много вечнозеленых кустарников — протейных и вересковых. Велико разнообразие трав.

— Известно ли вам, — продолжает свой рассказ, сверкая стеклами очков, знаток местной флоры, — что Капская область — всемирный центр декоративных растений — кустарников и цветов? Многие виды ирисов, гераней, маков и лилий, которые вы привыкли выращивать в своих цветниках, садах и оранжереях, родом отсюда!

В вечнозеленых кустарниках протеи весело щебечут птицы. Жак, узнав, что мы недавно побывали на Канарских островах, рассказывает, что у них тоже обитают канарейки, а кроме того, великое множество других птиц. Есть, к примеру, обожающая змей птица-секретарь, синяя шуга-берд. «Сахарная птица», — радостно переводит Василий Евграфович и торжествующе смотрит на меня.

Между нашим профессором географии и южноафриканским Паганелем завязывается оживленная беседа о происхождении и путях миграции флоры. Они понимают друг друга с полуслова. Мы же с Василием Евграфовичем только хлопаем глазами.

— Жалко, их не было с нами вчера в ботаническом саду, — вздыхаю я. — Сколько бы мы тогда узнали!

— А я не купил бы своего дурацкого дикобраза, — вторит все еще страдающий Василий Евграфович.

Увлекшись, профессора переходят на французский, и мы вообще перестаем что-либо понимать.

Я указываю Василию Евграфовичу на красивые розовые цветочки, пестреющие меж кустов у обочины шоссе. Они похожи на бессмертники. Если это так, чем это не сувенир для его малышей?! Василий Евграфович тут же устремляется к цветам, и уже нагибается, чтобы сорвать, но его останавливает Ван-Дейк.

— Дело в том, — несколько смущенно объясняет он нам, — что рвать растения вдоль дороги у нас строго запрещено.

— К тому же это не всегда безопасно, — отвлекшись от разговора с нашим профессором, поддерживает его Паганель. — Некоторые растения ядовиты. Например, капский паслен.

Прощально взглянув на яркие бессмертники, мы возвращаемся к машине. Машина набирает скорость, а наш профессор передает нам смысл своего разговора с южноафриканским коллегой. Оказывается, Жак, которого мы между собой величали «мистер», вовсе не мистер, а месье — потомок французских поселенцев, которые вслед за голландцами переселились из Европы в Южную Африку. Предки его занимались виноградарством и привили здесь многие сорта средиземноморских лоз. Знание французского, любовь к растениям культивировались в их семье и передавались из поколения в поколение. Вот совпадение! Жюль-верновский Жак Паганель тоже был французом.

2

Разговор зашел о геологии…

И. А. Гончаров

Машина старательно взбирается вверх, к перевалу, и открывающиеся виды становятся все живописнее. Ван-Дейк то и дело притормаживает: ведутся дорожные работы. Шоссе расширяют, спрямляют наиболее извилистые, неудобные участки.

Свежие дорожные выработки дают прекрасную возможность ознакомиться с местной геологией, и мы снова останавливаемся. Предусмотрительный Ван-Дейк достает из багажника геологический молоток и вручает его нашему профессору. Мы подходим к выработкам.

Развороченная взрывом скала выглядит невзрачно. Профессор отбивает от большой глыбы кусок серого песчаника.

— Неказистые камни, — роняет Василий Евграфович.

— Свита Карру, — укоризненно поправляет профессор. — здесь, к сожалению, только ее верхи, а в нижней части залегают тиллиты, древние ледниковые отложения — доказательство покровного оледенения Южной Африки в каменноугольном и пермском периодах.

Мы по-новому глядим на серый песчаник.

— Выходит, здесь было тогда, как в Антарктиде?

— Выходит. Об этом мы только что говорили с месье Жаком.

Антарктида вместе с Африкой, Южной Америкой, Австралией и полуостровом Индостан была единым суперконтинентом — Гондваной. Позднее он распался. Дело в том, что на всех названных мной материках встречаются сходные типы пород и родственные виды растений. Вот почему для антарктических исследователей интересна здешняя геология.

Профессор отбил еще один образец и продолжил:

— Кроме этого недра Южной Африки, как вы знаете, исключительно богаты полезными ископаемыми. Прежде всего это золото и алмазы, о которых все достаточно наслышаны. И еще — платина, никель, свинец, цинк, марганец, молибден, уголь, я уже не говорю о таком важнейшем стратегическом сырье, как уран, которого производится здесь, я полагаю, немало[18]. Чем это интересно для нас? Да тем, что открытие сходного комплекса полезных ископаемых мы можем ожидать в Антарктиде. А вы говорите, неказистые камни! — закончил профессор и опустил отбитый образец в специально припасенный мешочек.

Мы с Василием Евграфовичем последовали его примеру.

3

Уж о-сю-пору омнибусы ходят по колонии, водку дистиллируют, есть отели, магазины, барышни в буклях, фортепиано — далеко ли до полного успеха?

И. А. Гончаров

Впереди, за поворотом, оборванные, запыленные африканцы расчищали полотно дороги. Ни одного белого не было среди них. И припомнились горькие строки Гончарова: «Природных черных жителей нет в колонии как граждан своей страны. Они тут слуги, рабочие, кучера, словом, наемники колонистов, и то недавно наемники, а прежде рабы».

А ведь слова эти относились к середине прошлого века, когда о минеральных ресурсах Южной Африки еще не было известно и колония у мыса Доброй Надежды жила сравнительно небогато, чем хотя бы частично можно было пытаться объяснить жестокую эксплуатацию местного населения. Казалось бы, открытие все новых и новых месторождений ценнейших полезных ископаемых и последующий бурный рост экономики должны были бы улучшить жизнь коренных африканцев…

Путешествуя по Капской колонии, И. А. Гончаров подметил много существенных черт местной жизни. Будучи человеком пришлым, иностранным, он, однако, со свойственными лучшим представителям российской интеллигенции широтой взглядов и гуманностью принял к сердцу многие проблемы этой страны. Размышления его, поначалу могущие показаться благодушно-ироничными, однако, проникнуты глубоким беспокойством о будущем этой страны: «…еще нельзя определить, в какую физиономию сложатся эти неясные черты страны и ее народонаселения… что ожидает колонию, то есть останется ли она только колонией европейцев, как оставалась под владычеством голландцев, ничего не сделавших для черных племен, и представит в будущем незанимательный уголок европейского народонаселения, или черные, как законные дети одного отца (Наивные представления! Местная наука, вспомним древо эволюции в Кейптаунском музее, утверждает, что отцы разные. — Примеч. авт.)… — наравне с белыми, будут разделять завещанное и им наследие свободы, религии, цивилизации?» Увы, утопическим надеждам русского писателя не суждено было сбыться…

Перевалив через Готтентотский хребет, который, как и Столовая гора, кутался в облака, мы стали спускаться к морю. Готтентоты, а также бушмены — основные скотоводческие племена, жившие когда-то на этих землях. Теперь об этом можно узнать только из книг. Первые колонисты, оттесняя аборигенов, частично смешались с ними. От браков европейцев с африканцами произошла довольно многочисленная группа, именуемая в ЮАР «цветными». В те далекие времена, не в пример нынешним, в смешанных браках не видели ничего особенно предосудительного. Сохранились сведения, что сам основатель колонии европейцев — голландский врач Ван-Рибек был женат на африканке. Любопытно, что среди первых ста поселенцев, высадившихся вместе с ним на берег Африки, было несколько русских. И позднее судьба забрасывала сюда людей из России. Участники экспедиции на фрегате «Паллада» встретили здесь бывшего русского солдата, родом из Орловской губернии, участника войны с Наполеоном. Вначале он был взят в плен французами, затем при Ватерлоо — англичанами. Последние и завезли его на Юг Африки. Здесь он женился на африканке и прижил с ней шестерых детей. Но те патриархальные времена давно миновали. В ЮАР браки между европейцами — «белыми» и африканцами — «черными» или «цветными» запрещены и строго преследуются законом. Таковы парадоксы исторического развития Южной Африки!

…Ван-Дейк остановил машину у придорожного ресторанчика, предложив перекусить. Он доверительно сообщил нам, что здешняя кухня пользуется большой популярностью. И по тому, с каким аппетитом он поглощал подаваемые нам кушанья, мы легко угадали в нем гурмана. Месье Жак, наоборот, был к еде равнодушен и задумчиво водил вилкой по тарелке. Нас же, привыкших к сытному и регулярному судовому рациону, не надо было упрашивать.

А еще через час мы подъехали к геофизической обсерватории, расположенной на плоском морском побережье. Деревья здесь не росли, зато ярко зеленели аккуратные английские лужайки.

Осмотр лабораторий не занял много времени. В обсерватории занимаются изучением магнитного поля, регистрацией космических излучений. Многие приборы оказались нам знакомы: на наших антарктических станциях установлены такие же.

Директор обсерватории рассказал нам, что геофизики ЮАР начинают вести исследования в Антарктиде. Их станция будет создана на побережье Земли Королевы Мод, к югу от мыса Доброй Надежды.

Мы сфотографировались на лужайке с научными сотрудниками обсерватории, в основном молодыми людьми, облаченными в белые халаты. Африканцев среди них не было. Полное отделение «белых» от «небелых» в ЮАР почти исключает какое бы то ни было участие африканцев (кроме подневольного труда) в жизни привилегированного «белого» общества. Политика притеснения, жестокой эксплуатации и изоляции коренного населения — «черных» и «цветных» — государственная политика. В ЮАР она приняла, пожалуй, наиболее жесткие, категоричные формы и стала известна под названием «политика апартеида». Но конечно, мы не собирались уличать в расизме гостеприимно встретивших нас ученых. Помня наставление помощника капитана «не вмешиваться во внутренние дела», мы рассуждали только о научных проблемах. А на прощание пожелали друг другу успехов в антарктических исследованиях.

У машины не без сожаления расстаемся с тезкой жюль-верновского героя, задарив его на прощание значками и марками. Он растроганно смотрит на нас с высоты своего паганелевского роста и выражает надежду, что, может быть, нам еще удастся встретиться в Антарктиде.

…И вот мы снова, с Ван-Дейком за рулем, мчимся по южноафриканскому шоссе. Домой, на судно, мы должны вернуться по другой дороге, с восточной стороны Столовой горы. Шоссе идет теперь вблизи океана, и мы любуемся роскошными, манящими пляжами.

Купающиеся, однако, редки.

— Еще не сезон, — поясняет наш водитель. — Но в декабре — январе, в разгар летней жары, будет многолюдно. У Кейптауна море всегда слишком прохладное, температура воды всего 15°.

— Ханд оф Антарктика, — оживляется Василий Евграфович. Это уже его специальность. — Холодное Бенгельское течение, зарождается в Южном океане и идет вдоль берегов Юго-Западной Африки.

— Иес, иес, — закивал головой Ван-Дейк. — А здесь, к востоку от мыса Доброй Надежды, гораздо теплее.

— Теплое течение мыса Игольного, — снова комментирует Василий Евграфович.

— Вы лучше нас тут все знаете, — усмехается Ван-Дейк.

Почти не сбавляя скорости, мы проскочили Саймонстаун. В уютной гавани этого городка около месяца стоял фрегат «Паллада». Отсюда до Кейптауна, как записано у Гончарова, всего 24 английские мили, или 36 верст. На такой скорости, с какой ведет машину Ван-Дейк, на это уйдет не больше получаса, можно успеть на Адерлей-стрит до закрытия магазинов. Это понимает Василий Евграфович, и его настроение все более улучшается. Привстав с сиденья, он обращает наше внимание на то, что в саймонстаунской бухте изрядно военной техники — эсминец, торпедные катера, подлодки. Но это довольно деликатная тема, да и сам Василий Евграфович вдруг мрачнеет, не иначе серые, ощетинившиеся дулами орудий корабли напомнили ему его драгоценное приобретение — безобразную колючую рыбу.

От этих реалий современности, однако, никуда не уйти. ЮАР, как известно, располагает достаточно крупным военным потенциалом. Оснащенная самым современным оружием, армия этой страны представляет собой серьезную полицейскую силу, призванную сдерживать и подавлять национальное освободительное движение на всем Юге Африки.

Об этом мы, конечно, не стали говорить с нашим водителем, так как были уверены, что ни он, ни его коллеги из геофизической обсерватории тут ни при чем.

Ван-Дейк притормаживает у развилки и вопросительно смотрит на нас. Широкое шоссе идет прямо на Кейптаун, узкое сворачивает налево, к мысу Доброй Надежды.

4

Знаменитый мыс Доброй Надежды как будто совестится перед путешественниками за свое приторное название и долгом считает всякому из них напомнить, что у него было прежде другое, больше ему к лицу.

И. А. Гончаров

Оказаться в двух шагах от знаменитого мыса и не побывать на нем — просто невозможно. Это понятно всем, и даже Василий Евграфович не возражает, хотя теперь его надеждам вернуться в город до 5 часов приходит конец.

Дорога к мысу бежит по холмам. Селения редки, зато часто встречаются автобусы с туристами. Очевидно, почти всех прибывающих в Кейптаун возят сюда на экскурсию. И наши моряки тоже сегодня должны были побывать здесь.

Вынырнув из ложбины, дорога окончилась. Вот он, знаменитый мыс: узкий скалистый хребет остро выдается в море. На вершине — башенка маяка. Вниз — обрыв метров на 200–300, взглянешь — дух захватывает. У подножия бушует прибой.

Белоснежные ленты пены, вытянувшись в несколько рядов, опутывают мыс. Сверху это обрамление скалистого выступа — словно Распущенные по ветру седые волосы.

Сейчас каждый школьник знает, что южной оконечностью Африки является расположенный к востоку мыс Игольный. Но слава самой южной точки Африки долгое время была за мысом Доброй Надежды. И с открытием именно этого мыса связывали европейцы свои честолюбивые замыслы.

В океане на почтительном расстоянии от скалистого берега виден силуэт длинного, низко сидящего судна. Ван-Дейк достает из машины бинокль.

— Супертанкер, везет арабскую нефть на запад, в обход мыса Доброй Надежды, — поясняет он.

Мы поочередно рассматриваем танкер-гигант, в чреве которого тысячи тонн нефти.

— Я слышал, с одним из таких танкеров здесь случилась авария. Много нефти вылилось в море, — говорит Василий Евграфович.

— Иес, — подтверждает Ван-Дейк. — Тогда погибло много морских птиц. И котики сильно пострадали.

— А это что за процессия? — интересуется Василий Евграфович другим плавучим объектом — большим судном, в кильватере которого следует цепочка маленьких.

— Японская китобойная флотилия, — отвечает Ван-Дейк. — Очевидно, направляется в Антарктику[19].

— Отличное место для наблюдения, океан — как на ладони! — восторгается Василий Евграфович. — Был бы пенсионером, часами сидел бы и смотрел…

— Вам еще рано думать о пенсии, молодой человек, — обрывает размечтавшегося Василия Евграфовича наш профессор. — Вы еще детей рожаете!

…Уже в сумерках мы подъезжали к борту нашего судна. Сколько впечатлений за один день!

— 300 километров отмотали, — говорю я Василию Евграфовичу, взглянув на спидометр.

— Здорово, — соглашается он. — Только завтра у меня остается последний день для покупки подарка.

На Столовую гору

День был удивительно хорош…

И. А. Гончаров

1

Наконец-то нам повезло. Утро великолепное, над Столовой горой ни облачка. Теперь можно спокойно разглядывать эту серую, мрачную махину, у подножия которой раскинулся город. К Столовой примыкают еще две горы — Львиная и Чертов пик. Вид их весьма причудлив, но размеры несравненно меньше, и на фоне Столовой горы они теряются.

И. А. Гончаров иронично заметил, что Столовая гора «похожа и на сундук, и на фортепьяно, и на стену — на что хотите, всего меньше на гору». Сам он туда не поднимался, но записал: «Некоторые из наших ходили: пошли в сапогах, а воротились босыми». Видимо, подъем на гору был не из легких. Теперь от подножия горы на вершину проложена канатная дорога. И в такой ясный, солнечный день она, конечно, работает.

Решено, мы едем на Столовую гору! Никаких сомнений на этот счет ни у меня, ни у нашего профессора нет. И только Василий Евграфович колеблется: мысль о некупленном подарке не дает ему покоя.

Торопливо позавтракав, мы сбегаем по трапу, намереваясь в целях экономии времени добраться до канатной дороги на такси. Но на пирсе нас останавливает радостный черноволосый господин. Он сердечно жмет каждому сходящему с судна руку и вручает визитную карточку, где указан адрес его магазина. Рядом стоит автомобиль. Нас заботливо усадили в машину и, не дав опомниться, повезли в город. Мы с профессором пытались сопротивляться, но Василий Евграфович был доволен.

Большой «форд», не теряя ни минуты, с визгом тормозов на поворотах, мигом доставил нас в центр города, к небольшому магазину, и тут же умчался обратно, очевидно, за новыми покупателями. У входа в магазин нас уже ждали, пути к отступлению были отрезаны.

— Для начала неплохо, добрались до центра за пять минут! — Василий Евграфович улыбнулся.

— Смотри в оба, чтобы не всучили еще одну рыбу с колючками, — пытался я охладить его пыл.

— Нонсенс! Теперь я уже ученый, — заверил Василий Евграфович.

— Надо незаметно смыться! — заговорщицки сказал нам профессор, делая вид, что внимательно рассматривает пляжный костюм на манекене.

Я взглянул на Василия Евграфовича.

— Вы идите, а я уж в другой раз, — потупился тот.

Воспользовавшись тем, что Василий Евграфович отвлек сопровождающего нас продавца вопросом о детских товарах, мы шмыгнули за дверь.

Хотя магазин, куда нас так неожиданно завезли, находился на пути к Столовой горе, до ее подножия оставалось еще немалое расстояние. Такси поблизости не было, и мы пошли вверх по улице. Миновали площадь с большими хвойными деревьями, стволы которых все, как один, наклонились в сторону от Столовой горы. Профессор пояснил, что это следствие того, что с вершины вниз, на город и порт, порой обрушиваются ураганные ветры. Но вообще-то климат здесь, конечно, райский, курортный, как в Средиземноморье.

Шумная часть города осталась позади. Мы шли мимо утопающих в зелени белых вилл, крытых красной черепицей. Вдоль дороги росли пальмы, акации, уже знакомые нам кустарники протеи. Иногда оградой вокруг зданий служили тесно посаженные рядом кактусы и алоэ. Очевидно, это была надежная ограда. На ее достоинство обратил внимание в свое время еще Гончаров: «Не только честный человек, но и вор, даже любовник, не перелезут через такой забор…»

Был сравнительно ранний час, солнце еще не начало припекать, и в воздухе была разлита необыкновенная свежесть. Мы уже поднялись над приморской частью города и, оглядываясь, могли любоваться видом убегающих от нас вниз, к морю, нарядных улиц.

Городской шум остался внизу, под нами, и появились новые звуки. В палисадниках вдоль дороги щебетали птицы, одни совсем крошечные — экзотичной пестрой окраски, другие — точь-в-точь наши воробьи. Две большие оранжевые бабочки, вяло взмахивая крыльями, купались в прохладном воздухе. Я внимательно всматривался в окружающее, надеясь увидеть упомянутую Жаком синюю шугу-берд, но она, очевидно, предпочитала находиться там, где ей и было положено, — в зарослях сахарного тростника. Любопытство мое было, однако, отчасти вознаграждено. На лужайке перед богатой двухэтажной виллой сквозь зелень ограды я увидел большое и красивое существо.

Профессор почти насильно оттащил меня от ограды, уверяя, что здесь, в Южной Африке, страусы не такая уж редкость, их даже специально разводят на фермах.

— А если уж говорить о редкостях, — сказал он, — то видели ли вы в местном музее рыбу латимерию, недавно выловленную вблизи этих берегов? Вот это действительно уникум. Она считалась давным-давно вымершей, и находка ее для ученых была такой же неожиданностью, как, скажем, встреча сейчас с мамонтом!

Подъем становился все круче. В уступах были видны красно-бурые, похожие на гранит породы, а выше по склону горизонтальными пластами лежали серые песчаники. Профессор оживился и заметил, что где-то здесь проходит контакт свиты Карру с кристаллическим основанием. Он сделал попытку вскарабкаться на придорожный откос, но съехал вниз, подняв клубы пыли. Я убеждал его отказаться от повторной попытки, ведь все равно мы не захватили с собой геологического молотка и мешочков для образцов. Профессор еще колебался, но тут на дороге показалось такси.

Через несколько минут мы были у здания подъемника. Взяли билеты «туда и обратно». Оставалось еще несколько минут, и мы, задрав головы, с любопытством рассматривали гигантскую, высящуюся перед нами стену, на которую наброшены, словно тонкие нитки, тросы канатной дороги. Мы чувствовали себя лилипутами у подножия каменного Гулливера. Около станции еще росли деревья, но выше исчезали даже кустарники. Серая, голая масса камня подавляла. Я вспомнил, что у Гончарова гора представлена не такой уж безжизненной. В его времена здесь кишели змеи, бегали дикие козы, рыскали шакалы и гиены, разбойничали тигры.

— Грандиозно! — воскликнул профессор, оторвавшись от созерцания нависшей над нами громады. — Для меня остается загадкой, чем здешняя природа не угодила великому натуралисту? И в ответ на мой недоуменный взгляд рассказал, что в 1836 году, за 17 лет до Гончарова, эти места посетил молодой Чарлз Дарвин, возвращавшийся на родину из своего длительного путешествия на «Бигле». Он провел на берегу более двух недель: побывал в Кейптауне, совершил экскурсию в глубь страны. Южная Африка не заинтересовала английского натуралиста, и в своем знаменитом «Путешествии на корабле «Бигль»» он не счел нужным написать о ней ни строчки, если не считать простого упоминания: «…остановившись на дороге У мыса Доброй Надежды…»

Мой профессор был сильно раздосадован таким невниманием глубоко почитаемого им ученого. Он достал записную книжку, в которой были собраны «извлечения» из прочитанного о Южной Африке и собственные комментарии, и сказал, что в путевом дневнике Чарлза Дарвина есть все же краткие заметки об этой остановке, но в них в отличие от записей Гончарова сквозит неприкрытое Разочарование: «Здесь нет ничего интересного», «Я видел так мало заслуживающего внимания, что мне нечего почти сказать» и т. д.