Кто на свете всех темнее

Просто я не люблю ничего менять, вот что.

А тут, понимаете, вернулся Янек. Он редко приезжал из своего Итона, у него там друзья, интересы, девицы — иногда я заглядывала к нему на страничку в соцсети, просто из интереса. Янек путешествовал по миру, катался на лыжах, нырял с аквалангом. Мы иногда приезжали туда, где был он, Бурковский с матерью нарадоваться не могли, до того ждали этих встреч, а я с ним просто здоровалась. Несколько раз он звал меня провести время с его компанией, но я представить себе не могла, зачем бы мне это могло понадобиться.

Учитывая, что по музеям и магазинам я люблю ходить в одиночку.

А тут, извольте видеть, вернулся Янек — догрыз, блин, гранит зарубежной науки, получил диплом и степень и вернулся зачем-то в наш Александровск. Выглядел при этом вполне по-европейски, даже стрижка его, как всегда, идеальная, была творением рук английского парикмахера.

Он собирался пожить дома и решить, что делать дальше.

Я так и не поняла этой его идеи, но дело в том, что в целом мне было плевать на Янека с пожарной каланчи, как и на всю их семейку. Вот так приехал он из аэропорта, и они его ждали, готовились как-то, даже мне что-то говорили насчет семейного обеда, но я в тот день была жутко занята, а потому просто уехала по делам и вернулась под утро. Я и думать забыла, что Янек возвращается, у меня как раз тогда была куча дел, тяжелый день, плавно перешедший в не менее тяжелую ночь, но я заработала денег, и это компенсировало мои моральные судороги от вида блюющих малолеток, перебравших пива.

Деньги многое могут компенсировать.

И вот я возвращаюсь домой, мертвая и довольная, сняв туфли на каблуках, а это очень приятно, почти как деньги, только бесплатно. Я открываю дверь, ощущая при этом, что пропахла табаком, травкой и еще черт знает чем, и вообще мне нужно под душ — а в гостиной сидит Янек. Сидит и пялится в свой телефон, и очень похоже на то, что ждал он именно меня.

Мне это не понравилось вообще.

— Привет, сестренка.

Он всегда так меня называл, и меня всегда это бесило. Я не была ему сестрой, я была Маринкиной сестрой, и даже если Маринки нет, это ничего не значит.

А ведь он знал о Маринке, он подслушивал разговор матери с Бурковским, как и я. Но он не понимал главного: он для меня никто, как и мать, как и Бурковский. Он отчего-то думал, что мы семья, только ни хрена мы не были семьей, это они втроем были семьей, а я нет, а он не хотел этого понимать никак.

И бесил меня ужасно, постоянно влезая в мое личное пространство.

И вот он сидел и смотрел на меня в полумраке гостиной, а я стояла в дверях босиком, с кучей наличных в сумочке, с туфлями в руках, и мне было нечего ему сказать вообще. Обрадовалась ли я его приезду или огорчилась? Да я вообще о нем забыла, и если бы он не торчал среди ночи в гостиной, то и не вспомнила бы, как они все суетились накануне.

Но он был там, и я тоже.

— Привет.

Я хотела только одного: запихнуть шмотки в стиральную машину, принять душ и свалиться в постель. Но у Янека, по ходу, были другие планы, и он, как и его папаша, никогда не принимал в расчет чужие планы и желания. Он привык, что мир вращается вокруг него, вокруг его собственных каких-то хотелок, ему даже в голову не приходило, что кто-то может не рваться болтать с ним, возвратившись после долгого утомительного рабочего дня.

Он вообще не понимал, что это — работать.

Нет, не поймите меня неправильно, я благодарна Бурковскому за то, что он взял нас в свой дом, сумел организовать жизнь матери так, что она выглядела почти человекообразной и оставила меня в покое. И за то, что его отношение ко мне было всегда достаточно ровным и достаточно дружелюбным, чтобы не портить мне остатки нервной системы. В общем, не сочтите, что я неблагодарная. Но я всегда знала, что этот дом — его дом и деньги — его. И если я не встану на ноги, то со временем стану полностью зависеть от Бурковского, а это значит, что его решения относительно меня будут иметь силу, а у меня не будет выбора.

И я сделала все, чтобы этого не случилось.

Это не нравилось Бурковскому — он привык все и всех контролировать, а я крайне редко пользовалась кредиткой, которую он мне выдал, и это не нравилось матери, потому что она постоянно чувствовала себя виноватой за то, что Бурковский взял ее с таким неудобным «прицепом», и постоянно перегревалась, что я не выказываю должной «благодарности» за оказанные мне благодеяния. Но все дело в том, что мне было вообще плевать на то, что этим двоим не нравилось.

Но оказывается, и Янеку не нравилось то, как я живу.

Вот с этого все и началось — с того утреннего разговора. Он ведь неспроста сидел в гостиной, дожидаясь меня, у него был собственный план, который не предусматривал, правда, моего согласия на участие в мероприятиях, а я уже говорила, как отношусь к такой невыразимой легкости бытия.

Только для семейки Бурковских это оказалось почему-то открытием.

Янек отложил телефон и поднялся с кресла. Меньше всего мне хотелось, чтобы он подходил ко мне достаточно близко, чтобы учуять запах, исходящий от моей одежды и волос, — запах тинейджерской вечеринки, которую мне заказали избалованные щенки. Но Янек всегда делал совершенно не то, что нужно, вот и на этот раз он подошел ко мне совсем близко, и уж от него-то пахло отлично.

— В клубе была?

Он никак в толк взять не мог, что я сама и есть клуб, что нанять меня для организации каких-то суперских тусовочных прыгалок хотят слишком многие. Может быть, потому, что сама я не веселюсь на них, я вообще не понимаю, почему это кому-то весело, но я всегда точно знаю, что именно будет весело тем или иным людям.

Вот просто знаю, и все.

— Ага, в клубе.

Объяснять ему что-то у меня нет ни малейшего желания, да и с чего бы.

— А мы тебя ждали к обеду. — Янек рассматривает меня сквозь утренние сумерки. — Мать расстроилась, звонила тебе.

— Я была занята.

Я видела, что она мне звонила, но я была, блин, занята. Я устраивала вечеринку с пуансеттиями, клоунами и эльфами, хотя пуансеттии летом — это реально глупо, это же не Рождество, но если клиент платит за пуансеттии — он получает пуансеттии. Я нашла на одном складе несколько ящиков искусственных, оставшихся с рождественских распродаж, и купила их задешево, а счет выставила ого-го!

В общем, это бизнес, ничего личного.

А Янек постоянно тянет меня в личное — что-то там ноет о семье, о том, что мать, видите ли, расстроилась моим отсутствием на семейном поедании стейков. Но я-то знаю, что вот даже умри я сейчас, она и не почешется, разве что для приличия скорчит постную рожу. А расстроилась она из-за того, что я снова показала себя неблагодарной, ведь меня взяли в дом, кормили-поили-одевали, дали образование и бла-бла-бла. Как будто мне это было нужно. Как будто это что-то меняет в том, что она сотворила когда-то.

Ничего уже не исправить.

И они все просто живут — ну, вот как это говорят обычно те, кто разводит руками чужое горе: ты просто живи дальше. Только никто не объясняет, как жить дальше, когда сбылись твои самые жуткие страхи, а после этого ты один на один с жизнью, а тебе чуть больше восьми лет.

Я выросла, но и только.

— Ты начала курить?

Янек иронично смотрит на меня, и я вижу, как вертятся шарики в его башке: вот он весь из себя отмытый, приехал из заморских стран, из какой-то Лиги Плюща, блин, приверженец здорового образа жизни и семейных ценностей, а тут я — в одежде, провонявшей дымом от табака, травы и спайсов, одета в самые что ни на есть суперские шмотки, с туфлями в руках. Он, видимо, решил, что я всю ночь развлекалась в клубе, вместо того чтобы чинно обедать с семьей в честь его приезда. Самое смешное в этом то, что они все так думали.

Они понятия не имели, что все это моя работа.

— Ага, и траву тоже. Ты решил меня повоспитывать?

Он все такой же наглый сукин сын, да и с чего ему меняться.

— Пропахла клубом.

— И устала как собака. — Я очень хочу в душ, ей-богу. И спать. — Давай потом побеседуем, сейчас я просто хочу нырнуть в душ и уснуть. Тяжелая ночь.

Мне бы тогда притвориться кем-то другим и поулыбаться Янеку, словно он клиент, но это был просто Янек, и я не представляла, насколько он изменился. А мне нужно было пересчитать наличные и подготовить их для банковского сейфа. Ну, это кроме того, что я отчаянно нуждалась в помывке и отдыхе, чтобы точить лясы с Янеком.

Я не восприняла его всерьез.

— Ясно. — Янек откровенно рассматривал меня. — А что у тебя в сумочке?

— Наркотики и наличка. — Ну, что мне ему, идиоту, рассказывать, если он считает меня Блудницей Вавилонской? — И деньги от занятий проституцией и сводничеством.

Я не знаю, как так вышло, что люди, которые считаются моей семьей, ничего обо мне не знают. Я, конечно, не из тех, кто любит говорить по душам, но справедливости ради надо сказать, что годы игры в молчанку с матерью, которая обвиняла меня в том, что я осталась в живых, не слишком способствуют душевным разговорам и созданию семейной атмосферы в том смысле, какой вкладывает в это реклама, — дом, собака, улыбчивые дети, которых вымыли отличным детским мылом, мама с папой, с белозубыми улыбками от суперновой зубной пасты с фтором, читающие детям, накормленным самыми лучшими хлопьями и йогуртом, сказки на ночь.

Вот потому все произошло так, как произошло.

Я понятия не имела, что наш разговор с Янеком будет иметь такие разрушительные последствия, иначе я бы успела сгруппироваться. Но я была усталой, грязной и сонной и просто пошла к себе, унося с собой туфли, сумочку с наличкой и запах чужой вечеринки. А Янек остался в гостиной, и пока я спала, он решил спасти меня от меня самой.

Тупой наглый ублюдок.

И вот теперь я торчу в чужом доме, где творится какая-то чертовщина, и ввязалась я в это дерьмо лишь потому, что сбежала из дома Бурковского в чем была, не взяв с собой документов, ключей и денег. И доступа к сейфу у меня нет именно потому, и хотя управляющий банком знает меня, правила есть правила.

Иногда жизнь просто дерьмо.

— Ты слышишь?

— Слышу — что?

В доме как будто чьи-то голоса, смех, и если это не явление из разряда невесть откуда выкатившегося мячика, то дом не так пуст, как думает Людмила. А я стою, разряженная в пух и прах, и черт меня подери, если я хочу снять все это великолепие, чтобы кто-то чего-то лишнего не подумал.

Пусть думают что хотят.

А потому я просто запру спальню изнутри, а сама посмотрю, что и как. Вряд ли кто-то знает о тайных ходах вдоль комнат, если даже плана дома ни у кого нет, а дом куплен только-только.

— Ты запираешь дверь?

— Ну да. — Я снова рассматриваю себя в зеркало. Эти соболя я потребую в счет гонорара, Линде они уже не нужны. — Кто бы это ни был, меня не предупредили об их приходе, а тут полно материальных ценностей, пропадет что — с меня же и спросят.

— Тоже верно. — Влад завозился нервно. — У меня там сумка с инструментами осталась…

— Кусачки, кабель и отвертка? Не думаю, что кто-то на все это позарится.

Голоса зазвучали отчетливей, переместились куда-то вправо, и я думаю, что компания ввалилась в гостиную — туда, где портрет. Если есть проход, я бы посмотрела, кто пожаловал в гости.

В глубине дома снова зазвучал рояль.

10

В то утро я даже не успела толком выспаться, как в комнату ввалилась мать и принялась бегать из угла в угол, шарить по моим ящикам, толкать меня и орать. Я в толк взять не могла, чего она хочет и с чего вдруг взбеленилась — обычно она вообще не замечала моего присутствия, а тут такое пристрастное внимание! Но когда еще и Бурковский почтил мою комнату своим присутствием, я поняла, что стряслось что-то странное. Он вообще-то никогда не заходил ко мне, уважал мое личное пространство, а тут нарисовался, да с таким обеспокоенным видом!

В компании с каким-то чуваком.

Я сидела на кровати в разобранном виде и пыталась понять, чего эта гоп-компания от меня хочет. Мать голосила, что я неисправима и вообще неблагодарная — это все, что ее волновало, собственно. Бурковский пытался остановить ее излияния и вместе с тем твердо, но слегка виновато сказал:

— Детка, это для твоей же пользы.

Что именно было для моей же пользы, я узнала чуть попозже. Чувак, который зашел в комнату вместе с Бурковскими, оказался каким-то там экспертом. Он осмотрел мои конечности, заглянул в нос и зачем-то — под язык, взял у меня кровь и тут же провел анализ на наркотики. Но это было зря, я принципиально не употребляю наркотиков.

— Ничего. — Чувак непонимающе глянул на Бурковского. — Возможно, пассивное курение, но это и все, она ничего не употребляла ни накануне ночью, ни двумя месяцами раньше. Можно взять на анализ прядь волос, чтобы определить, употребляла ли она ранее, но с огромной долей вероятности я могу сказать, что не употребляет вообще, и алкоголя в том числе.

И тут до меня дошло.

Это Янек, кретин и сын идиота, принял всерьез мои слова о наркотиках и прочих вещах. Похоже, он как был тупым говнюком, так и остался, и никакой Итон этого не исправил. И пока я спала, он принес Бурковскому благую весть, что я — торговка наркотиками, наркоманка, сутенерша и прочая, прочая, прочая.

И теперь они пришли спасать свой уютный мирок от меня.

Я и раньше знала, что всем им как кость в горле. Да и они мне нравились не сильно, если вы понимаете, о чем я говорю. Просто когда я была маленькой, мне было некуда идти и я была вынуждена жить с ними и терпеть их лицемерие, а потом они слишком мало меня стесняли — ну, не хочу я идти на какие-то «семейные» мероприятия, так и не иду, тем более что им без меня гораздо лучше, так зачем изображать что-то, чего нет?

Лгать имеет смысл, если это сулит прибыль, а так-то зачем?

Но дело в том, что я их тоже стесняла слишком мало. Ну, жила в их доме, делов-то. С некоторых пор я даже зарабатывала сама на себя, и то, что иногда ради приличия покупала на деньги Бурковского шмотки, для меня было неважно — с тем же успехом могла бы и не брать. Но Бурковскому нравилось думать, что он заботится обо мне, а я не разубеждала его, незачем было.

И теперь весь их образ жизни оказывался под угрозой — ну, как они думали.

Я никогда не говорила, чем зарабатываю на жизнь, я просто думала, что они и так это знают, что им кто-то сказал, ведь мои услуги заказывали люди вполне их круга. А они, оказывается, ничего не знали, думали, что я просто самозабвенная тусовщица и на уме у меня лишь вечеринки и тряпки. Отчасти это так и было, но там, где надо было ставить плюс, был поставлен минус: да, на уме у меня были вечеринки и тряпки, но не в том смысле, который вкладывали Бурковские в это понятие. Тусовки и шмотки — это был мой заработок, а они этого не знали просто потому, что не интересовались, я же не скрывала как-то специально свои занятия, просто им это было неинтересно.

Ну, теперь вы понимаете, как счастливы мы были вместе.

И когда «эксперт» принялся обыскивать мою комнату, я достала одежду, собрала со столика снятые перед сном украшения и ушла в ванную одеваться. Эта самая одежда и была на мне потом почти неделю, и если бы я знала, как все получится, то прихватила бы документы и остальное, но, заходя в ванную с ворохом шмоток и немногочисленными цацками, я понятия не имела, что выйду оттуда бездомной и нищей.

Это из разряда подстилания соломки.

Пока я одевалась, они обшаривали мою комнату. «Эксперт», конечно, не нашел мой тайник с деньгами, но, когда я вернулась в спальню, содержимое моей сумочки было вывернуто на стол, и Бурковский рассматривал его, недоуменно вертя в руках шокер.

— Зачем это тебе?

— Собак отпугивать. — Я начала злиться, и эта злость искала выхода. — Что вы ищете?

— Детка, дело в том, что я давно должен был поинтересоваться, где и с кем ты пропадаешь и как проводишь свое время, но я и подумать не мог, что… Впрочем, все лучше, чем мы думали, наркотиков ты не употребляешь. Как насчет торговли?

Это он к «эксперту» обратился, а тот опрыскивал мои вещи каким-то спреем.

— Следов на вещах нет. — «Эксперт» вздохнул. — Судя по комнате, по вещам, которые здесь находятся, — ничто не указывает на те занятия, в которых вы подозреваете свою дочь. Если нечто такое и есть, то уж точно не здесь. А с чего вообще возникло подозрение, что девушка причастна к… ну, к такой деятельности?

— Она сама призналась своему брату сегодня утром.

Я молча складывала в сумочку свои вещи, думая о том, что пришло время вылетать из этого гнезда. Просто я хотела уйти на своих условиях, но это не получилось. Зато я окончательно убедилась, что живу среди дебилов.

— Здесь ничего нет. — «Эксперт» принялся укладывать свои инструменты в чемоданчик. — Обычная комната девушки, которая много работает и мало отдыхает.

— Работает?!

Бурковский воззрился на «эксперта» в удивлении.

— Конечно. — Мужик вздохнул. — Вот ее расписание — записная книжка, которую я нашел в сумочке, говорит о том, что расписание очень плотное. Похоже, она организовывает праздники, куча визиток поставщиков цветов, воздушных шариков и прочей мишуры для вечеринок. Дисконтные карты нескольких магазинов, торгующих спиртными и безалкогольными напитками в розницу и мелкооптовыми партиями. В телефоне номера клиентов и координаты хозяев помещений, фотографии наиболее удачных вариантов оформления залов, тортов, сервировок. Девушка давно и всерьез занимается этим бизнесом, причем без помощников. Откуда взялась версия с наркотиками, я не знаю, но, по моему мнению, тут произошла какая-то ошибка.

Ну, хоть кто-то в этом дурдоме оказался Другим Кальмаром.

Я в упор смотрела на Бурковского, который даже в лице изменился. Я вам и раньше говорила, что он не сволочной мужик, просто привык всем рулить, но в тот момент я была очень зла и на него, и на мать тоже, и на кретина Янека, так что я не собиралась облегчать никому из них жизнь, сказав что-то типа: «Ну, ничего, ошиблись, с кем не бывает!» — они заварили эту кашу, теперь пусть попробуют расхлебать. И хотя я всегда знала, что нужно прятать свои настоящие эмоции, но в тот момент я была слишком зла.

Девушка имеет право иногда выплеснуть раздражение.

«Эксперт» ушел, а мы с Бурковским остались, и мать притаилась в кресле. Для полного счастья не хватало только Янека, и все семейство в сборе. Но дело в том, что я не знала, что им говорить, вообще не знала. Они унизили меня, поставили в идиотскую ситуацию, влезли в мои дела, распотрошили мои личные записи и копались в моих вещах — якобы для моего же блага, но дело в том, что это не так. Они плевать хотели на мое благо, они просто хотели защитить свою жизнь от меня.