Софийские рассказы

— Значит, все хорошие, все порядочные… А кто же тогда плохой? Милиция?

— Я этого не говорю.

— Ты не говоришь, но это само собой разумеется… Да, слишком ты доверчив, дорогой мой… «Недостаток, который вы скорее всего склонны извинить, — легковерие…» Чьи это слова?.. Нашего учителя Маркса…

Он, вытянув тонкую шею, повертел головой и поправил белый подворотничок кителя. Ему все казалось — что-то у него не в порядке, что-то не так на нем сидит.

— Видишь вот эти квитанции?

Я привстал. Он размахивал передо мной пачкой смятых грязных бумажек и огорченно смотрел на меня, как-то по-особенному приподняв одну бровь.

— Сделки… грязные сделки…. Сводничество, махинации, шарлатанство…

— Не понимаю.

— И я не понимаю… Нет, не зря я целый месяц ел говяжью чорбу в его грязной столовой… Слава богу, теперь уже все! С чорбой покончено! С завтрашнего дня перехожу на кислое молоко в соседней молочной…

Я был в недоумении, ничего не мог понять.

— Будь спокоен, — подмигнул он мне, — на этот раз я буду пить кислое молоко без какой-либо определенной цели… Ну, топай!.. — Он подошел и подал мне руку: — До свидания!.. Просто хотел с тобой увидеться… Знал, что мы земляки, а встретиться все как-то не доводилось… Такая уж у нас жизнь!..

Я расстался с ним с большой неохотой. Хотелось поговорить с Векиловым еще. Он разжег мое любопытство, а сам сказал «до свидания». Даже нажал на кнопку звонка и попросил пригласить следующего посетителя, ждавшего в коридоре, у дверей.

Я вышел ошеломленный и удивленный. Идя по улице, пытался привести мысли в порядок. «Так вот, значит, какой человек этот Векилов…» И я невольно улыбался.

9

В конце концов я решил выехать из ведомственной гостиницы и подыскать себе частную квартиру. «Теперь-то я избавлюсь от вечного дребезжания тарелок в столовой, где я каждое утро ел чорбу, — думал я. — Больше меня не будет преследовать запах брынзы из подвала. Могу подумать и о семейном очаге, как мне советуют некоторые знакомые женщины».

Дни шли чередой, но ничего не менялось. С Векиловым я лишь изредка виделся в кафе-молочной. Он был все таким же нервным и беспокойным, но на служебные темы мы с ним не говорили. Я не знал подробностей, но был уверен, что молодой Масларский упорхнет из города, а Гюзелева посадят в тюрьму за сводничество.

О бригаде, которая взяла обязательство перевоспитывать морально неустойчивого юнца, я и думать забыл. Жизнь повернула по-своему, и я знал, что пройдет порядочно времени, прежде чем улягутся страсти. Ни бай Драго, ни его жену Злату я не видел. Об их существовании можно было судить лишь по уткам, которые крякали во дворе общежития. Я был уверен, что этими людьми овладело разочарование, а утешиться они теперь не могут. До меня доходили разговоры, что их Виолетка работает в оранжерее, где уже созревали помидоры.

Частную квартиру я решил подыскать в Восточном квартале, недалеко от Марицы, в бывшем старом селе. Там стояли теперь одноэтажные домики с палисадниками, и хозяева сдавали их внаем по недорогой цене.

Теплым июльским вечером, когда комары тучами летели со стороны реки, я отправился на своем «зиле» в этот район города, чтобы подыскать себе квартиру. Сказать по правде, меня бесил самодовольный вид этих дворов. Думаю, что этим я обязан своему нигилизму, который и стал причиной моей непутевой жизни. Возможно, и я бы думал иначе, построй я тоже кирпичный домик с двориком и садиком, как эти воодушевленные мещане. Снимаю шляпу, приветствуя их муравьиный труд! Улицы здесь, правда, еще не были замощены, но большинство домиков — из кирпича, с бетонным крыльцом и маленькими колонками. Дворы были густо окружены стеблями подсолнечника, почти повсюду виднелись только что опрысканные купоросом виноградные лозы.

Я остановился, спросил у женщины, где дом номер 48. Машину сразу же окружили, наперебой начали мне объяснять. Женщины меня так запутали, что пришлось несколько раз разворачиваться и ездить взад-вперед, пока я не нашел дом номер 48.

Слава богу, домик мне сразу понравился. В отличие от других он был побелен известью, на крыше вертелся флюгер — деревянный петушок. Сразу стало ясно, что я имею дело с заботливым и старательным хозяином. Но таких людей я всегда боялся, потому что они требовали, чтобы квартиранты входили в дом, сняв обувь.

Оставив машину на боковой улочке, я устало выбрался из кабины. У меня не было даже сил прикрикнуть на ребятишек, которые, словно пчелы, облепили грузовик, чтобы получше рассмотреть. Любовь к технике, охватившая наше юное поколение, всегда причиняла мне неприятности.

Вот и деревянная калитка. Я заглянул во двор. Солнце заходило, и в окошках дрожали его багровые отсветы. Мой будущий хозяин стоял во дворе спиной к калитке, выгребал из бадьи цементный раствор и наполнял им деревянную форму — бетонировал площадку. Судя по быстроте, с которой он заливал бетон, человек он был весьма сноровистый, энергичный. Сразу видно, что все силы отдавал своему хозяйству. Приближаясь к нему с известной долей страха и почтения, я легонько покашлял. Энтузиаст, по уши занятый своей работой, меня не услышал. Он старался: его дом должен стать образцовым, это даст возможность найти для найма хорошую клиентуру.

— Добрый вечер, — поздоровался я.

Мой будущий хозяин тщательно выровнял раствор в опалубке и лишь тогда повернулся ко мне, чтобы ответить на мое приветствие. Это был смуглый лысый здоровяк, с румянцем, с черными усиками и лучезарным взглядом.

— Чем могу быть полезен? — поинтересовался он.

И на меня сразу же повеяло его официантской природой. Не иначе как это мой знакомый по закусочной, где мы с железнодорожниками спорили из-за разбавленного вина. Мне даже стало приятно, что я вновь увидел его физиономию. Однако он сделал вид, что не узнал меня, снова повторил свое «Чем могу быть полезен?» и почесал мизинцем под носом. Я понял, что столкнулся с деловым человеком. Хозяин дома пригласил меня посидеть на скамейке и подождать, пока он закончит свое дело. Я сел и осмотрелся вокруг, пораженный яркими красками заката.

Домик был одноэтажный; окна хозяин изнутри закрыл газетами, чтобы не выгорала мебель. Чуть в стороне от домика виднелась пристройка с небольшой водопроводной колонкой — чешмой. Позади чешмы на грядках росли бобы, чеснок, огурцы, редиска… Часть территории была отгорожена проволочной сеткой, за ней пищали цыплята. Их писк взволновал меня до слез. Потянуло к земле. Это и понятно — ведь я же крестьянин.

Будущий мой хозяин вымыл под краном руки. Он, конечно, меня узнал, но решил притвориться, что не помнит происшествия в своей закусочной. Однако на меня смотрел с подозрением. Я понимал, что только высокая плата за квартиру может его успокоить.

Он сел рядом со мной на скамейку, и начался деловой разговор. Да, ему все известно. С жильем сейчас всюду плохо. Люди готовы заплатить любую цену, главное — была бы крыша над головой. Сам он истратил уйму денег, прежде чем построить этот одноэтажный домик. Один только цемент сколько ему стоил… К тому же еще его нигде не купишь… Он вдруг разговорился, и я живо представил себе его жизнь… София, год 1941, 1942, 1943-й… Бывал ли я в Софии? Еще бы! София мне как родной город. Могу часами говорить о ней.

Он оживился, разволновался.

— Прошу прощения! — воскликнул он. — В Софии я был официантом. Ресторан «Болгария». Получал три тысчонки и десять процентов от выручки. А если прибавить к этому еще и чаевые, которые тогда не были запрещены, вот тебе и зарплата!

— Да, вы правы…

— В то время мне и удалось скопить деньжат. Однако меня мобилизовали и направили на турецкую границу, потом перебросили в другое место. Во время этих скитаний и растаяли мои сбережения.

— Понимаю…

— После войны — снова борьба… Это мои цыплята. Я их месяц назад купил. Инкубаторские. Взял сорок две штуки — одного дети придавили, два сами сдохли, а два исчезли бесследно, думаю, ласка их утащила. Недавно она и во дворе соседей объявлялась. Так что осталось вот тридцать семь штук… Рыжие на откорм, а белые для яиц. А курятник хочешь посмотреть? У меня десять леггорнов. Яйца несут — что горох сыплют.

— Доходное дело.

— Я заведую закусочной, но там все нормировано, учтено… А Гюзелев на чем погорел?

— Какой Гюзелев? — удивился я.

— Да ты же в его ведомственной гостинице живешь! — воскликнул он. — Весь город о Гюзелеве говорит.

— Может быть, вы его с Масларским путаете?

— Да нет же, Гюзелев!.. Директор гостиницы! Гном.

— Да-да, — вздохнул я, — вспомнил. Наверное, его оклеветали.

— В наше время таких вещей не делают.

— Почему не делают?

— После этих перемен в партии…

— А вы с ним знакомы?

— Я с подобными людьми не знаюсь!

— Почему же?

— У меня свои правила в жизни. Я домосед. Не люблю разгульной жизни и прочих подобных вещей…

Цыплята продолжали пищать. Мой собеседник кого-то позвал, и из пристройки вышла полная женщина с тазом в руках. В нем была смешанная с отрубями нарезанная лебеда. Женщина шла как сонная. Ноги у нее отекли, и вообще вся она была какая-то опухшая.

— Это моя супруга, — сказал он. — Ганка, посыпь им, пусть угомонятся, а то все уши мне пропищали… Правда, сильно пищат?.. Да, Гюзелев в прошлом году навязал мне две бочки брынзы, я их еле продал. Но в этом году ему уже не удалось… Я человек честный и терпеть не могу жульничества… Видеть не могу.

— Кого? Гюзелева?

— Нет, брынзу.

Мы замолчали. Я решил перевести разговор на другую тему. Посмотрел на его дом и сказал, что дом мне очень нравится.

— Скромный, — сказал он.

— Почему скромный?

— Такие типы, как Гюзелев, мне страшно мешают. Я постоянно настороже. Вчера вот опять устроили у меня ревизию. Не дают человеку спокойно жить и заниматься своим делом. Сегодня у меня выходной, вот надумал площадку закончить.

— А кто с вами живет?

— Жена да двое сыновей, уже в строительном техникуме учатся. Один отличник. Да, заботы, заботы… Что ж, клубок распутывается. И наши люди в замешательстве. Гюзелева посадить надо. Когда его дело будет рассматриваться?

— Этого никто не знает.

— Жалко.

— Почему же?

— Нет смысла тянуть.

— Может быть, сеть широкая? Пока ее распутают…

— Какая сеть?

— Спекулянтская.

— В наше время спекулянтов нет. А если и есть, то это редкость.

Женщина возвратилась с пустым тазом. Цыплята уже не пищали. Равнину окутывал предвечерний сумрак, багрянец заката бесследно растаял. Становилось прохладно. Клубы дыма с химического комбината стлались над рекой. Ветер доносил сюда запах серы, но к этому мы уже привыкли. Хозяин попросил жену принести нам ракии. Я сказал ему, что пить не могу, поскольку за рулем. Мне принесли малинового сиропа. Я пил сироп и старался не смотреть на женщину, сидевшую у дверей пристройки.

— Страдает сонной болезнью, — поделился со мной хозяин, глотнув ракии. — А я вот бессонницей страдаю. Две противоположности. Хуже не придумаешь — сонная болезнь и бессонница. Я извиняюсь, она мне хоть и супруга, но такая развалина… А какой была красавицей!.. Такова жизнь… Нравится сироп?

— Отличный.

— Это она его делала. На все руки мастерица. Только все время спит, постоянно. Вот и сейчас засыпает… Я ее находил и возле цыплят уснувшей. А сам я целыми ночами глаз не смыкаю… Жизнь! Очень уж она тревожная какая-то… все меня тревожит… А Ганке хоть бы что… Вот в чем разница между нами… Ганка! Ганка! — позвал он. — Принеси-ка еще чашечку сиропа. Очень понравился товарищу! Ну-ка принеси, моя милая!

Женщина обернулась и с любопытством посмотрела на меня. Она была в ситцевом платье, на шее кожа висела складками. В руках мужа-официанта за долгие годы она стала походить на поношенную одежду. Я пожалел ее и пригласил сесть с нами. Ему это не понравилось, и он тут же поспешил отослать ее в пристройку мыть посуду. Таким образом я начисто лишился какой бы то ни было возможности проявить свои благородные чувства к обделенному радостями жизни человеку. А обыватель-энтузиаст продолжал плакаться:

— Война съела у меня восемьдесят тысяч. Денежная реформа — сто двадцать. Двести тысяч за пятнадцать лет — как псу под хвост. Если к этому прибавить и те перемены, что произошли с левом, то можешь понять, почему я остался с одним этажом. Но я не жалуюсь. Я никогда не жаловался. — Он протянул вперед обе руки: — Пока у меня есть вот это, я не пропаду.

— К рукам и ум нужен, — вставил я.

— Ну, это само собой! На отсутствие ума, слава богу, не жалуюсь!

— А вот у Гюзелева его не было, — продолжал я.

— Гюзелев был ветрогоном.

— Кем?

— Ветрогоном.

Мы помолчали, мрачно глядя прямо перед собой. Потом он вдруг оживился и пригласил меня в дом. Я сразу же согласился — в сущности, за этим сюда и пришел.

Чтобы не испортить только что забетонированную площадку, мы прошли по доске. Лачка (так звали хозяина) повел меня в дом.

Газеты на окнах пожелтели от солнца. Как только мы распахнули двери первой комнаты, мне сразу ударил в ноздри запах чабреца. В комнатах стоял полумрак, и Лачка зажег лампу. Я увидел железные кровати, ковер, на котором по озеру плыли лебеди, гравюры — отряд Христо Ботева и казнь Левского. Кровати были застланы кружевными покрывалами. Лачка объяснил мне, что это их спальня, а рядом — кухня с балконом. В соседней комнате живут его сыновья. Ну а свободная комната, которая сдается внаем, находилась в пристройке. Я опешил, настроение у меня моментально упало. Он поторопился меня успокоить, что та комната даже гигиеничнее, потому что она ближе к природе (очевидно, он имел в виду огород). Мне захотелось на нее взглянуть.

Он повел меня в пристройку. Тут и вправду было нечто похожее на комнату. Косое оконце, выходящее на огород, деревянные стены, шиферное покрытие… Лачка толкнул отворившуюся с продолжительным скрипом дверь и пригласил меня в комнату. Она показалась мне очень большой и пустой. В глубине ее у самого окошка стояло что-то вроде скамейки, покрытой узорчатым ковриком. Лачка сказал мне, что сюда они планируют положить пружинный матрац, а пока здесь спит его жена, когда ее одолевает послеобеденный сон. Здесь прохладно, да и мухи так не досаждают, как в новых комнатах. Там их, наверное, солнце привлекает, хотя стекла на окнах закрыты газетами с мая по ноябрь, пока не спадает летняя жара.

— Нет, тут очень прохладно, а в зимнее время тепло. Дерево одинаково хорошо держит и холод, и тепло, — сказал он, распахнул окошко и высунул голову наружу. Вытянув шею в сторону огорода, он воскликнул: — Укропом пахнет, цветами всякими! Очень полезно для здоровья.

— Не люблю запах укропа, — ответил я, — он еще с детских лет мне противен.

— Предпочитаешь нюхать брынзу? — усмехнулся он, вытаскивая голову из окошка. — Тут простор, природа. Можешь даже в огороде спать, когда наступит жара. Во Фракии жарко.

— Нет, здесь я бы жить не согласился… Платить такие деньги… Поищу в другом месте. Весьма сожалею.

Выйдя из пристройки, мы прошли мимо Ганки. Она продолжала дремать, сидя на деревянном стульчике, и даже не шелохнулась. Лачка отчаянно всплеснул руками:

— Из-за нее квартирантов пускаю!.. Кучу денег ухлопал на лекарства… Да. Значит, не нравится… Я подумаю, как лучше сделать. В крайнем случае сюда могу сыновей положить, а ты в их комнате разместишься. Только вот большая она очень. Там чуточку подороже будет… Иначе нельзя. По метражу… А желающих хоть отбавляй. Каждый день меня спрашивают…

Мы снова оказались во дворе, но на скамейку садиться не стали. Я, недовольный, направился к калитке, готовый прекратить этот торг. Лачка стоял в задумчивости. Потом вдруг догнал меня и схватил за руку:

— Знаешь что, мил-человек, другому я ее сдавать не буду, потому что ты мне симпатичен… А кроме того, тебя мне рекомендовали.

Я мрачно рассматривал частокол из подсолнухов.

— Мне можно подумать?

— Можно, но времени для раздумий почти не осталось…

Он проводил меня до грузовика, продолжая ласково смотреть на меня своими цыганскими глазами, время от времени почесывая усики. Только в кабине своего грузовика я почувствовал, что полностью избавился от его магического воздействия.

Выбравшись на главную улицу, я покатил к городу по берегу Марицы. Не успел я доехать до первого моста, как вдалеке увидел женщину, подававшую мне знаки рукой. Не в моих правилах бросать людей на дороге. И на этот раз я решил быть великодушным. Остановил грузовик и спросил в темноту:

— В город едете?

— До комбината.

— Садитесь.