— Кира, это правда? Ты действительно не имеешь к этому отношения? — Теперь в голосе матери звучали слезы.
— Мамуля, ну успокойся. Ну честное слово — никакого. Где я, где Виталик! Я сам обалдел, когда услышал от полиции, что случилось.
— Ну, ладно. А то я что-то вдруг разнервничалась. Убийство! Такой ужас, — вздыхала, приходя в себя и успокаиваясь, Анна Сергеевна. — Ну а у тебя все в порядке? Как там Настя твоя? — В последнем вопросе слышалось легкое неодобрение.
— У меня все нормально. У Насти тоже, — улыбнулся Кирилл.
Родители, вполне ожидаемо, Настю не одобряли. Мама спала и видела, как он бросает ее ради милой, скромной девушки со степенью магистра, еще лучше — кандидата наук. Ну, или хотя бы просто скромной и милой. Увы, Кирилл был необъяснимо привязан к этой вульгарной особе и категорически не собирался ее бросать.
— Это тестостерон, — философски успокаивал маму отец, — вот перебесится и найдет себе нормальную. В крайнем случае разведется через пару лет. Лишь бы детей не нарожали.
Настя о таком к себе отношении догадывалась, но виду не подавала и сцен Кириллу не закатывала, за что он был ей благодарен.
Этой ночью Кирилл спал сладким мирным сном, и во сне ему снилась юная девушка с пушистыми светлыми волосами и удивительно ясными голубыми глазами. И Кирилл улыбался во сне, потому что такой светлой, такой чудесной, невероятно чистой и прекрасной девушки он никогда прежде не встречал и смотреть на нее было уже счастье. И хотелось, чтобы чудесный сон этот длился и длился.
Глава 9
21 июня 1918 г. Екатеринбург
После ареста Скороходова Павел стал осторожнее. Теперь он не заговаривал с семьей. Издали кивал, старался не стоять в карауле возле самых дверей, в комнаты их не рвался. Ждал, когда все уляжется. Но про него никто не вспоминал, на допросы не тягали, в ЧК не вызывали. Значит, не сдал Иван старого друга. Не сдал. А вот он, Павел, струсил. А с другой стороны, было б их двое, точно обвинили бы в заговоре и наверняка к стенке поставили, а может, и семейству не поздоровилось бы. Павел уже давно чувствовал недоброе. Чувствовал, но помалкивал. Не с кем ему теперь было делиться. Не с кем. А тут еще Курносов повадился с ним в смену дежурить.
А в начале июля случилось сразу же несколько важных перемен. Сперва Авдеев арестовал своего помощника Мошкина за воровство. И Павел его целиком и полностью поддержал. Мошкин был подлец, вор и хам. И туда ему была и дорога. Но, видно, слишком уж долго тянул с этим вопросом Авдеев, потому как следующим поперли с должности его самого. При Павле это было.
Явились несколько человек из Уралсовета, в том числе сам начальник Белобородов, и еще какие-то с ним, переговорили с семьей и забрали с собой Авдеева. А в комнате коменданта обосновался другой. Строгий, чернявый, сразу видно — из евреев. Павлу он не понравился, и правильно. Не успело начальство с Авдеевым уехать, как к дому подкатила машина, повыскакивали из нее латыши и прямехонько в дом.
— Товарищи, — выйдя из своего кабинета, объявил Юровский, — в связи с отстранением товарища Авдеева, разгильдяйством и тем, что были выявлены среди охраны случаи воровства принадлежащих семье Николая Романова вещей, охрана внутри дома будет заменена. С этого дня в доме будет постоянно находиться отряд наших латышских товарищей.
Павел уже успел краем глаза заметить, как они устраиваются в большой комнате на первом этаже.
— Те из вас, кто не был замечен в нарушении дисциплины, поступают в распоряжение товарища Медведева, командующего наружной охраной дома. — Павел даже выдохнул с облегчением, этот порядок наведет, вон какой, сразу всех прищучил. А то, что он теперь снаружи будет караулить, ну так и ладно. Ему же спокойнее. А даст бог, еще и Курносова попрут, он ведь тоже любил над семейством поизгаляться, чтобы он воровал, Павел, правда, не видел, но в остальном…
А потом пошла чистка. Юровский этот оказался типом пронырливым, дотошным и въедливым. Он проверил все, даже пулеметы, после чего так отчихвостил пулеметчиков, что от тех только пух с перьями полетели, а потом выгнал их с треском.
Помощника себе нового привез, Никулина, молодого, но хваткого. Такой далеко пойдет. Все молчком, а глаза — как ледяные шурупы, так и вкручиваются в нутро. Павел от него старался подальше держаться. И вот чуть не в первый день пошли Никулин с Юровским к Романовым и велели снять с себя все драгоценности, только какую-то чепуху оставили. Бывшие охранники, говорят, были пойманы на воровстве ваших вещей. А как раз накануне тот самый Юровский с Никулиным даже в саду закопанные серебряные ложки отыскали. Как только смогли? Видно, донес кто-то. Так вот, все драгоценности царские собрали, переписали и в шкатулку, а шкатулку сургучом запечатали и царю бывшему на хранение отдали! О как. И каждый день с тех пор по утрам ее осматривают. Не пропала бы. И сарай, где вещи царские хранятся, Юровский тоже опечатал, чтоб никакая сволочь не влезла. Во порядки! С семейством говорит всегда вежливо, никаких обзывательств, или частушек похабных, или песен про интернационал, ни-ни. Даже в ватерклозете теперь чистота.
Павел Юровского даже зауважал. Не могли сразу его в коменданты назначить? А то эта сволочь Авдеев со своим помощничком развели тут кабак. Ну да ничего, посидят теперь под арестом, подумают. Может, и Ваньку теперь выпустят? А вот Курносов никуда не делся.
С приходом Юровского жизнь в доме потекла тише, отлаженнее. Сам комендант приходил на службу в девять, уходил в шесть, а вот Никулин, тот жил в комендантской. И латыши жили внизу, тихо жили, без песен и ругани, словно круглые сутки в карауле.
Монашки из Ново-Тихвинского женского монастыря, что приносили пленным сливки и яйца для наследника, теперь встречаются строже и пускаются в дом с неохотой. Павел сам видел, как с ними беседовал Никулин, спрашивал, мол, а в тюрьмы другим заключенным вы тоже продукты носите?
Жалко им, что ли, что у мальчишки еда будет нормальная? Маленький же совсем и хворый. Павел однажды, еще при Авдееве, видел, как у того приступ болезненный был, да и не ходит он почти, все на коляске. И доктора к нему теперь редко пускают. Чего парня мучить? Пожалели бы, хоть и царский сын, а все ж ребенок. И княжон Павел теперь почти не видит. Марию Николаевну уж дня три не видал. И от всех этих мыслей спалось ему по ночам плохо, беспокойно. Все ворочался он с боку на бок и очень по товарищу своему скучал, по Ваньке. Как он там в тюрьме? Когда его выпустят и за что держат? За пирог? Дикость какая-то.
Из дневника Николая II:
«25 июня 1918 г.
Наша жизнь нисколько не изменилась при Юровском. Он приходит в спальню проверять целость печати на коробке и заглядывает в открытое окно. Сегодня все утро и до 4 часов проверяли и исправляли электрическое освещение. Внутри дома на часах стоят новые латыши, а снаружи остались те же — частью солдаты, частью рабочие! По слухам, некоторые из авдеевцев сидят уже под арестом!
Дверь в сарай с нашим багажом запечатана. Если бы это было сделано месяц тому назад!
Ночью была гроза, и стало еще прохладнее».
А Юровский цепким глазом следит за всем, что творится в доме. Даже прогулки царской семьи наблюдает вместе с заместителем своим, Никулиным. Чтоб не дай бог кто из них с охраной не заговорил. Боится. Только непонятно чего.
Павел на днях ходил по городу, скверный это теперь стал город, опасный. Без винтовки не выйдешь. Так вот, встретил он возле рынка знакомца своего давнего Петра Шерстнева. Тот, как революция началась, сразу в большевики подался и теперь даже занимал какой-то пост в Уралсовете, что-то по хозяйственной части. Встретились, поговорили о том о сем, потом Петр его в кабак затянул. Павел-то пить в такой компании опасался, только стопку ко рту подносил, очень его служба в доме Особого назначения изменила. То ли повзрослел, то ли поумнел, а только вся дурь молодецкая с него слетела. Вот и с Петькой все больше помалкивал да сквозь зубы цедил, а тот и не заметил. Напился и давай болтать, что, мол, в Уралсовет письма приходят от местных областных Советов с требованием расстрелять царское семейство. Нечего сатрапа за народный счет кормить, смерть самодержавию и прочее. Левые эсеры наседают и анархисты. Все требуют царя расстрелять, а то нагрянут беляки и немецкая буржуазия и снова самодержавие восстановят.
— А семейство его что? Куда их? — заволновался Павел. О расстреле царя это понятно, он и сам давно это понимал, но вот что с остальными? Девицы и наследник, эти-то чем виноваты?
— А всех в расход, — махнул рукой Петька. — Белобородов с военным комиссаром Голощекиным держат их пока как заложников на случай, если казаки или эти, как их… белочехи к городу подойдут. А то б давно в расход пустили.
Назад Павел шел, словно пьяный, ничего не видя. Не соображая, шатаясь так, что редкие прохожие от него отпрыгивали в стороны. И слезы у него по щекам текли горячими струйками, только он не замечал их.
Расстреляют. Всех расстреляют. И ее расстреляют. Так и виделось Павлу светлое, румяное лицо великой княжны с сияющими голубыми глазами. Звучали в ушах те немногие слова, что он слышал от нее. Мария Николаевна. Мария. Маша. Да, да. Он сам слышал однажды, давно, еще сразу после приезда княжон, как кто-то из сестер, а может, и наследник, назвал ее в шутку Машка. А она не обиделась. Они редко смеялись теперь. Точнее, вовсе не смеялись. А раньше, в другой жизни, наверное, были очень веселые и песни пели, наверное, веселые. И на балах танцевали с разными там принцами заморскими. «Эх, и чего они замуж не вышли? Сидели бы сейчас за границей…» — с тоской думал Павел, бредя по темному ночному городу. «Что теперь будет? Хоть бы белые скорее в город вошли…»
Из письма доктора Е. С. Боткина:
«26 июня 1918 г.
Дорогой мой, добрый друг Саша. Делаю последнюю попытку писания настоящего письма — по крайней мере, отсюда, — хотя эта оговорка, по-моему, совершенно излишняя: не думаю, чтобы мне суждено было когда-нибудь куда-нибудь откуда-нибудь писать. Мое добровольное заточение здесь настолько же временем не ограничено, насколько ограничено мое земное существование. В сущности, я умер — умер для своих детей, для дела… Я умер, но еще не похоронен или заживо погребен — как хочешь: последствия почти тождественны… У детей моих может быть надежда, что мы с ними еще свидимся когда-нибудь в этой жизни, но я лично себя этой надеждой не балую и неприкрашенной действительности смотрю прямо в глаза… Поясню тебе маленькими эпизодами, иллюстрирующими мое состояние. Третьего дня, когда я спокойно читал Салтыкова-Щедрина, которым зачитываюсь с наслаждением, я вдруг увидел как будто в уменьшенном размере лицо моего сына Юрия, но мертвого, в горизонтальном положении с закрытыми глазами. Вчера еще, за тем же чтением, я услыхал вдруг какое-то слово, которое прозвучало для меня как «папуля». И я чуть не разрыдался. Опять-таки это не галлюцинация, потому что слово было произнесено, голос похож, и я ни секунды не сомневался, что это говорит моя дочь, которая должна быть в Тобольске… Я, вероятно, никогда не услышу этот милый мне голос и эту дорогую мне ласку, которой детишки так избаловали меня…
Если «вера без дел мертва есть», то дела без веры могут существовать. И если кому из нас к делам присоединилась и вера, то это только по особой к нему милости Божьей. Одним из таких счастливцев, путем тяжкого испытания, потери моего первенца, полугодовалого сыночка Сережи, оказался и я. С тех пор мой кодекс значительно расширился и определился, и в каждом деле я заботился и о «Господнем». Это оправдывает и последнее мое решение, когда я не поколебался покинуть моих детей круглыми сиротами, чтобы исполнить свой врачебный долг до конца, как Авраам не поколебался по требованию Бога принести ему в жертву своего единственного сына…»
Теперь Павел и день и ночь прислушивался, что происходит в доме, как коршун следил за комендантом и Никулиным, ища признаков приближавшейся трагедии, с ужасом и каким-то неестественным нетерпением и глупой пустой надеждой: а вдруг обойдется. Не пропускал ни слова о новостях с фронта, о том, что не хватает защитников города, что у военного комиссара Голощекина всего один отряд и в городе неспокойно. А когда слышал по ночам выстрелы, все надеялся, что это тайные заговорщики идут освобождать семью. Но ничего в доме не происходило.
Юровский, чернявый, бородатый, с узким противным лицом и такими же узкими змеиными глазами, все так же четко нес свою службу. В отличие от Авдеева вежливый, культурный, но провизию из монастыря носить пленникам запретил и вообще велел им отпускать паек, как всем жителям города. Павел слыхал, как латыши обсуждали разговор Юровского с Боткиным. Доктор просил разрешить монахиням передавать продукты, потому что детям необходимо нормальное питание, но комендант твердо ответил, что семейство не работает и не служит и, следовательно, должно обходиться тем же пайком, что все жители города. С одной стороны, он, конечно, был прав, но больно уж жалко было Павлу этих потерявших все людей, вырванных из привычных условий жизни, всеми покинутых, оскорбляемых, ненавидимых всеми, стоящих на пороге скорой смерти, что ничего он не мог с собой поделать. Он знал, что его сестра с племянником едва не умирают с голоду, но жалел почему-то больше детей бывшего царя. А потом латыши рассказывали, что к Юровскому обращался царский повар Харитонов и жаловался, что никак не может из четверти фунта мяса готовить блюд. Слово «блюд» произносилось противным сюсюкающим голосом. А Юровский ответил ему, что нужно привыкать жить не по-царски, а как все. Латыши и еще несколько человек, кто слышал этот рассказ, долго еще посмеивались и над поваром, и над царем, и Курносов там был и ржал громче всех, отпуская всякие мерзкие шуточки и все косясь на Павла: как тот, не кинется царя защищать? Но Павел не кинулся, а сказал, что это справедливо, и товарищ Юровский поступил по совести. А что тут еще скажешь?
А еще Юровский приказал в доме проводку починить. А еще за дисциплиной следит жестко, так, кажется, и ждет, кого бы к стенке за измену. А говорят про него разное. Что он только с виду такой весь из себя выдержанный и спокойный, а на самом деле как вспыхнет, так сразу за наган и повторяет все время: «кто не с нами, тот против нас», это значит несогласных расстреливать на месте. «Ох, когда же все это закончится?» — вздыхал по ночам Павел, ворочаясь с боку на бок. И зачем он только пошел в этот дом Особого назначения? Жил ведь себе и жил, ничего не боялся, ни о чем не думал, кроме как брюхо себе набить.
Громыхали летние грозы, палило солнце, дурманно пахло садами, дождики моросили, на единственное распахнутое окошко царских комнат по приказу Юровского поставили толстую решетку. Без всяких обсуждений. Просто пришли и поставили. Теперь им и вовсе как в тюрьме стало.
Когда Павел их в саду изредка видел, с ужасом замечал произошедшие в семействе перемены. Царь ходил всегда подавленный и угрюмый, и охранники отводили от него взгляды, выглядел он старым и каким-то рыхлым. И княжны были поникшие, растерянные, и даже наследник, которого иногда выносили в сад на руках, был каким-то скучным и подавленным. Словно навис над ними грядущий ужас, накрыл предчувствием, как тенью.
Из воспоминаний Я. М. Юровского:
«Внутренний распорядок во времени был такой: утром вставали до 10 часов. В 10 я являлся для того, чтобы проверить, все ли арестованные налицо. По этому поводу Александра Федоровна высказывала неудовольствие, что она не привыкла так рано вставать. Тогда я сказал, что могу проверять, когда она будет еще в постели. На это она заявила, что она не привыкла принимать, когда она лежит. А я заявил, что мне безразлично, как ей угодно, но проверять ежедневно должен.
Насколько мне удалось заметить, семья вела обычный мещанский образ жизни: утром напиваются чаю, напившись чаю, каждый из них занимался той или иной работой: шитьем, починкой, вышивкой. Наиболее из них развита была Татьяна, второй можно считать Ольгу, которая очень походила на Татьяну и выражением лица. Что касается Марии, то она не похожа и по внешности на первых двух сестер: какая-то замкнутая и как будто бы находилась в семье на положении падчерицы. Анастасия самая младшая, румяная, с довольно милым личиком. Алексей, постоянно больной семейной наследственной болезнью, больше находился в постели и поэтому на гулянье выносился на руках. Я спросил однажды доктора Боткина, чем болен Алексей. Он мне сказал, что не считает удобным говорить, так как это составляет секрет семьи, я не настаивал. Александра Федоровна держала себя довольно величественно, крепко, очевидно, памятуя, кто она была. Относительно Николая чувствовалось, что он в обычной семье, где жена сильнее мужа. Оказывала она на него сильное давление. В положении, в каком я их застал, они представляли спокойную семью, руководимую твердой рукой жены. Николай с обрюзгшим лицом выглядел весьма и весьма заурядным, простым, я бы сказал, деревенским солдатом.
Заносчивости в семье, кроме Александры Федоровны, не замечалось ни в ком. Если бы это была не ненавистная царская семья, выпившая столько крови из народа, можно было бы их считать простыми и незаносчивыми людьми. Девицы, например, прибегали на кухню, помогали стряпать, заводили тесто, или играли в карты в дурачки, или раскладывали пасьянс, или занимались стиркой платков. Одевались все просто, никаких нарядов. Николай вел себя прямо «по-демократически»: несмотря на то, что, как обнаружилось позднее, у него был в запасе не один десяток хороших новых сапог, он носил сапоги обязательно с заплатами. Немалое удовольствие представляло для них полоскаться в ванне по несколько раз в день. Я, однако, запретил им полоскаться часто, так как воды не хватало. Если посмотреть на эту семью по-обывательски, то можно было сказать, что она совершенно безобидна».
Глава 10
4 (17) июля 1918 г. Екатеринбург
А Павел мучительно ждал развязки, перебирая в голове фантастические планы возможного спасения семьи, и не верил в его возможность, и снова ждал. Ждал и дождался.
Город был на осадном положении. То и дело по улицам двигались артиллерия, пехота, несколько раз проходили мимо дома конные отряды. Все чаще среди товарищей, охранявших дом Особого назначения, заходили разговоры о том, как долго еще Белобородов с Голощекиным смогут удерживать город и что будет потом? Волновались, не спали ночами, ловили новости. Павел тоже не спал ночами, тоже ловил новости, но беспокоился он не о себе.
Второго июля в жизни Павла случилось неожиданное, прямо-таки волшебное событие. Он как раз в саду дежурил, когда семейство гулять вышло. В комнатах по приказу Юровского пришлые бабы мыли полы, а все семейство, кроме императрицы и Татьяны Николаевны (императрица вообще гуляла редко), вышло в сад. Никулин надзирал за царем и барышнями, а Юровский остался в доме следить за бабами.
Павел сразу заметил, что Мария Николаевна была какой-то беспокойной, то и дело поглядывала на Никулина, несколько раз встречалась с Павлом взглядом. И будто что-то сказать хотела, но не решалась. А тут вдруг возле ворот какой-то шум раздался, громкие разговоры, позвали коменданта. Никулин, велев охране смотреть в оба, пошел разбираться.
В это время Мария Николаевна ускорила шаг и, подойдя к Павлу, сунула ему что-то в руку.
— Это вам, на память, — шепнула она и поспешила догнать идущих по дорожке сестер.
Павел, у которого от ее близости, от запаха волос и голубого света глаз дыхание перехватило, продолжал стоять навытяжку, боясь моргнуть, чтобы не исчезло чудесное видение, крепко сжимая в руке что-то круглое и теплое. Он бы так и год простоял, да почувствовал затылком что-то недоброе. Обернулся. Так и есть. Курносов зубы скалит. Стоит в сторонке чуть позади и таращится. Павла в испарину бросило. Неужто заметил, как княжна памятку передала? Да нет, не мог. Он сзади стоял, чуть сбоку, справа, а княжна медальон ему в левую руку положила. Не мог заметить. Павел тут же сделал вид, что поправляет винтовку, затем за табаком в карман полез и заодно подарок в нагрудный карман опустил. А как только Никулин вернулся, в уборную побежал, чтобы рассмотреть подарок.
Оказался небольшой овальный золотой медальон на цепочке. А когда Павел его открыл, увидел в нем фотографический портрет Марии Николаевны, она сидела вполоборота, с длинными распущенными волосами, вся в белых кружевах. Павел так залюбовался изображением, что очнулся, лишь когда в дверь застучали.
— Ну чего застрял, вылазь давай! — грубо окликнули снаружи, и Павел тут же узнал голос Васьки Курносова.
— Ничего, подождешь. Запор у меня, — ответил ему Павел, спеша надеть медальон на шею и спрятать под гимнастерку.
— Да хоть понос! Вылазь, говорят!
А когда Павел выходил, таким взглядом его окинул внимательным, будто знал, зачем Павел в уборную ходил.
На следующий день Павел опять видел семейство на прогулке, но больше Мария Николаевна к нему не приближалась, улыбнулась издали, и все. Потом монахини из монастыря яйца принесли и сливки, и Павел очень радовался за наследника и княжон, что наконец-то комендант проявил к ним хоть какое-то сочувствие. А вечером уже после ужина Юровский зачем-то прислал в помещение команды в дом Попова поваренка Леньку Седнева, который с царской семьей все это время жил и с которым наследник играл. Павел попытался узнать, зачем мальчонку отправили, но никто толком ничего не знал, это уже сам Ленька шепнул Павлу по секрету, что к нему дядя приехал и комендант обещал им свидание устроить. Павел долго об этом размышлял, пытаясь понять, что затеял комендант, и если дядя приехал, то зачем Ленька до сих пор у них сидит и даже постель ему готовят. А если не приехал дядя, то что тогда? Павел весь вечер провел в необъяснимой тревоге.
Из дневника императрицы Александры Федоровны:
«Екатеринбург.
3 (16). Июль.
Вторник.
+11°.
Пасмурное утро, позже — хорошая солнечная погода. У Бэби легкая простуда.
Все выходили гулять утром на ½ часа. Ольга и я готовили наши лекарства.
Татьяна читала мне Духовное чтение. Они вышли гулять, Татьяна оставалась со мной, и мы читали: Книгу пророка Амоса и пророка Авдии. Плела кружева. Каждое утро к нам в комнаты приходит комендант, наконец, через неделю принес яиц для Бэби.
8 часов. Ужин.
Совершенно неожиданно Лику Седнева отправили навестить дядю, и он сбежал, хотелось бы знать, правда ли это и увидим ли мы когда-нибудь этого мальчика!
Играла в безик с Николаем.
10 ½ [часа]. Легла в постель. +15 градусов».
К вечеру стало прохладно, но Павел все равно держал окно открытым. С тех пор как Ваньку Скороходова арестовали, он жил в их комнатушке один, новые охранники, приведенные Юровским, жили на первом этаже в доме Особого назначения, а оставшимся на службе после изгнания Авдеева места и так хватало. А потому никто не мешал Павлу вертеться с боку на бок возле открытого окошка. Но в доме за высоким забором царила обычная тишина, и Павел незаметно заснул, и снилось ему, что гуляет он по цветущему саду и идет ему навстречу по зеленой свежей траве прекрасная, с длинными, пушистыми, рассыпавшимися по плечам волосами Мария Николаевна. И одета она вся в ослепительно-белые одежды и сверкает так, словно вся с ног до головы бриллиантами усыпана. И улыбается ему своей ласковой, чуть озорной улыбкой. И так Павлу хорошо, так легко, весело, и идет он ей навстречу, и улыбается изо всех сил.
И так счастлив был Павел, так ему было хорошо, словно в рай попал. Вот ему до княжны всего шагов пять осталось, и она к нему руки уже протянула, и он к ней, а только вот что-то все время отвлекало Павла, мешало ему полностью насладиться этим сном, что-то тревожное и надоедливое. Павел так рассердился, что даже проснулся, и тут же услышал за окном шум мотора.
Этот шум мгновенно вырвал его из чудесного сна и заставил настороженно уставиться в окошко. Точнее, осторожненько выглянуть из-за занавесочки. За забором Ипатьевского дома определенно что-то творилось, звуков почти не долетало, но Павел буквально кожей чувствовал невидимое шевеление. «Что же это? Решили вывезти? В Москву? В другое убежище? А может, вывезут, и того?» — носились в несчастной Павлухиной голове быстрые страшные мысли. Он с ужасом таращился на дом, не зная, что делать. В панике вспоминал, кто сейчас стоит возле дома в карауле? Якимов? Да не, вроде он в дом вернулся после развода караулов. Кабанов? Курносов? Клещев? К этим не сунешься. Кто еще? Летемин?
Павел пытался вспомнить, но от страха мысли путались, и он принялся суматошно одеваться, надеясь на ходу что-нибудь придумать. Одеваться в темноте было неудобно, он то не попадал ногой в штанину, то надевал рубаху задом наперед. Руки дрожали, свет зажечь он боялся, даже дышал как-то придушенно. И тут грянуло…
Беспорядочные приглушенные выстрелы разорвали мирную тишину ночи. Заревел мотор грузовика. Но Павел все равно слышал. Все равно слышал! Он схватил с кровати ремень и в расстегнутой гимнастерке, с ремнем в руках помчался на улицу, прыгая через три ступеньки на темной скрипучей лестнице. Перебежал через улицу, и снова пальба. Он остановился, застегнул ремень, одернул гимнастерку — и к воротам.
— Летемин? Летемин? — окрикнул он видневшегося в темноте караульного. — Это я, Лушин. Пусти.
— Ты что? — раздался из темноты испуганный голос.
— Я это, Павел Лушин! Пусти, говорю! У меня срочное донесение для Юровского! Быстрее давай! — Голос его звучал взволнованно, но твердо, требовательно даже. Но Павел ничего этого не замечал, только понимал, что ему нужно, жизненно необходимо попасть внутрь. Туда, в дом!
Летемин помешкал, но все-таки решился. Из дома донеслось еще два одиночных выстрела. Павел опрометью бросился в дом.
На первом этаже в большой пустой комнате рядом с той, где спали латыши, горел свет, на пороге стояли несколько человек из охраны, из комнаты доносились голоса. Потом еще один гулкий выстрел. Павел в два прыжка подскочил к дверям. И тут же шагнул назад. От ужаса увиденного у него потемнело в глазах.
Трупы! Трупы! Кровь! Царь, наследник, царица… и девушки! Павел сделал усилие и заставил себя посмотреть, отыскать… И тут в комнате раздался крик. Жуткий, полный радости пронзительный крик: «Слав Богу! Меня Бог спас». И тут из подушек среди окровавленных тел поднялась, пошатываясь, горничная, она успела взглянуть на стоящих в дверях, раздался еще один выстрел. Павел подскочил и вскрикнул. Кто-то добил горничную выстрелом, Юровский и начальник внешней охраны дома Медведев одобрительно кивнули. По дому разнесся пронзительный собачий вой.
Павел услышал, как у него за спиной кого-то вытошнило. Его бы и самого стошнило, если бы не надо было искать княжну. Но у него было дело, и он просто не мог… Он должен был знать, должен был быть уверен…
И наконец он разглядел ее. Она лежала рядом с младшей сестрой с застывшим, искаженным от ужаса лицом, глядя в потолок своими небесно-голубыми лучистыми глазами. Ее грудь была покрыта алыми расползающимися пятнами. Он не выдержал и громко всхлипнул, словно захлебнулся.
— Эт-то еще что такое за сопли? — раздался где-то рядом насмешливо-презрительный голос. Павел оторвал глаза от княжны и столкнулся взглядом с Курносовым. Тот стоял в комнате, держа в руках, как показалось Павлу, еще дымящийся револьвер, и лицо его при виде Павла исказила лютая кровожадная ненависть.
— Царский прихвостень, сука продажная! — прохрипел едва слышно Курносов, и Павел вдруг отчетливо понял: надо бежать.
Он развернулся и опрометью бросился прочь от страшного подвала, от застывших лиц, от крови и смерти. Кто-то попался ему на пути, он оттолкнул, выскочил за ворота и побежал вверх по улице, стараясь скрыться от страшного грохота шагов за спиной.
Он бежал по темной, словно вымершей, улице, где за черными глазницами окон прятались запуганные, оглушенные революцией, террором, расстрелами и арестами люди, и понимал — никто ему не поможет, а потому бежал молча. Дышал, берег силы.
— Стой! Стой, сволочь! Все равно достану! — орал ему в спину Курносов, но Павел, задыхаясь, лишь прибавлял шагу.
— Стой, стрелять буду! — раздался сзади еще один голос.
И Павел отчетливо понял: уйти ему, после того что он видел, живым не дадут. А впереди был поворот, а там другая улица, и там была какая-то темная подворотня. Туда! Ему нужно туда!
Но добежать до поворота не получилось. Раздался выстрел, что-то горячее и злое пронзило грудь, Павел от неожиданности споткнулся, ему стало трудно дышать, боль разлилась по всему телу, лишая его воли, сил, заваливая на тротуар. Он упал, ударился лбом о мостовую. Услышал над собой голоса, какие-то нереально громкие, гулкие, потом темная тень нависла над ним.
— Попал, молодец! Давай обратно. Трупы грузить надо.
— Сейчас. Иду.
Павел почувствовал, как чья-то грубая рука бесцеремонно залезла к нему под гимнастерку. Медальон! Павлу захотелось схватить эту руку, остановить. Но сил на такой подвиг у него уже не было. А потому он почувствовал резкий рывок, цепочка лопнула, и теплая тяжесть медальона перестала давить на его грудь. И Павел провалился в темную вращающуюся бездну.
Воспоминания участника расстрела Никулина Г. П., записанныевМоскве12 мая1964 года:
«…товарищ Ермаков, который себя довольно неприлично вел, присваивая себе после главенствующую роль, что это он все совершил, так сказать, единолично, без всякой помощи… На самом же деле нас было исполнителей 8 человек: Юровский, Никулин, Медведев Михаил, Медведев Павел четыре, Ермаков Петр пять, вот я не уверен, что Кабанов Иван шесть. И еще двоих я не помню фамилий.
Когда мы спустились в подвал, мы тоже не догадались сначала там даже стулья поставить, чтобы сесть, потому что этот был… не ходил, понимаете, Алексей, надо было его посадить. Ну… тут моментально, значит, поднесли это. Они так это, когда спустились в подвал, так это недоуменно стали переглядываться между собой, тут же внесли, значит, стулья, села, значит, Александра Федоровна, наследника посадили, и товарищ Юровский произнес такую фразу, что: «Ваши друзья наступают на Екатеринбург, и поэтому вы приговорены к смерти». До них даже не дошло, в чем дело, потому что Николай произнес только сразу: «А!», а в это время сразу залп наш уже один, второй, третий. Ну, там еще кое-кто, значит, так сказать, ну, что ли, был еще не совсем окончательно убит. Ну, потом пришлось еще кое-кого дострелить…»
