Дом смерти

— Может, и правда получится. — Сердце несется вскачь. Я очень стараюсь не думать о том, что я дефективный, и будущее внезапно кажется бесконечным. — Осталось только узнать, когда ждать доставку. Думаю, продукты привозят раз в месяц.

— А значит, у нас недели две.

Я встаю на ноги и тяну Клару за руку:

— Идем в пещеру. Составим план.

Мне нравится пещера. Нравится даже то, что каждый день ее вымывают волны, и каждый раз, когда мы туда приходим, она новая и свежая.

Мы мчимся бегом по дороге, которую знаем как свои пять пальцев, и громко смеемся, потому что никто нас не услышит. Добежав до пещеры, успеваем согреться. Оба светимся от счастья и то и дело хихикаем. Зажигаем свечу, которую принесли сюда из церкви. Эшли и не заметил, что одна из свечей «сгорела дотла» всего за одну ночь. Он слишком занят мыслями о том, чего не существует, и не замечает того, что у него под носом. Зато мы с Кларой — очень даже настоящие. И нет ничего лучшего нашего настоящего. Мы ставим свечу на выступ в задней каменной стене пещеры, садимся рядышком и разговариваем. От волнения слова так и сыплются. Сейчас мы даже не в пещере — уже уплыли и обрели свободу. Мы поедем куда-то далеко-далеко. Клара пострижется и покрасит волосы. Мы украдем паспорта у старых школьных друзей, которые не заметят пропажи, и двинем в теплые края, где будем сидеть часами у океана и продавать прямо на пляже всякую дребедень, чтобы сводить концы с концами. А ночью будем спать под звездами. Если замерзнем, разведем костер, будем играть на гитаре и петь песни. И все наши друзья будут такими же беззаботными бродягами, как мы. Может быть, мы поженимся — устроим скромную церемонию в духе хиппи на каких-нибудь древних развалинах. Идеально. То есть будет идеально. Мы будем бежать и бежать и никогда не оглянемся назад. Может быть, через несколько лет пошлем родным открытки и сообщим, что у нас все в порядке. А может быть, и не пошлем.

— И не важно, сколько нам осталось, — счастливо говорит Клара и кладет голову мне на плечо. — Все будет великолепно.

Позади нас отчаянно старается выжить в холоде пламя крошечной свечи, а впереди, с шелестом перебирая песок, лениво разлилось в ночи черное море.

— По-моему, все и сейчас великолепно, — говорю я, крепче прижимая к себе Клару.

— Да. Да, так и есть.

Прислонившись к неровной стене, мы снова целуемся, но на этот раз дольше. Клара дышит так же тяжело, как и я, и вдруг просовывает руки мне под куртку и под футболку. Когда ко мне прикасаются холодные пальцы, из горла вырывается какой-то звук. Нечто среднее между стоном и вздохом. Ничего нового со мной не происходит. Может быть, «этого» я никогда и не делал, но мне и раньше случалось доходить с девушками до таких вот ласк. Вот только теперь со мной Клара, а вокруг — совсем другой мир, и происходящее кажется совершенно незнакомым. Она прижимается ближе, а я неуклюже пытаюсь нащупать трясущимися пальцами пуговицы на ее куртке. Клара улыбается прямо мне в губы и ловко справляется с оставшимися двумя пуговицами. Распахивает куртку и вытаскивает из штанов край футболки, глядя мне в глаза. Я сглатываю подступивший к горлу ком, и мы опять целуемся. Пальцы Клары рисуют дорожки у меня на груди и животе. Мышцы сокращаются, все тело болит. До смерти хочется прикоснуться к Кларе, но сама мысль об этом приводит в ужас. Неловко просунув руку под футболку, я копирую движения Клары. Она мягкая и теплая и, как только я к ней прикасаюсь, стонет, не отрываясь от моих губ. Звук получается глубокий, земной и естественный. Взяв за запястье, она ведет мою руку выше, к лифчику. Сердце у меня в груди колотится так сильно, что, кажется, вот-вот разорвется. Я нащупываю хлопок и кружева, прикрывающие еще не знакомые округлости. Клара сильнее вжимается в мою ладонь, и я, пока не умер от страха или предвкушения, тяну ткань вниз. Мгновение — и моя рука на обнаженной груди. На секунду я застываю, не зная, что делать дальше. Будто подбадривая, Клара гладит языком мой язык, и я осторожно провожу по ее груди пальцами. Сосок твердеет, а дыхание Клары уже обгоняет мое собственное.

Нетерпеливо оторвавшись от меня, она сбрасывает куртку. На несколько секунд я растерянно и беспомощно впадаю в ступор. Вижу ее бедную, как мрамор, кожу и безупречные округлости груди — совсем не такой, у Джули Маккендрик. У Клары грудь меньше и выше. И потрясающе настоящая. Клара даже больше не Клара. По крайней мере у меня в мыслях. То есть она, конечно, все та же Клара, но как будто и нет. Все та же моя подруга, но теперь еще и незнакомка — таинственное создание, переполненное пугающими силой и властью. Русалка, вышедшая на берег. Ее губы приоткрыты, а руки уже у меня в волосах, тянут лицом к груди. Я наклоняюсь, и от запаха Клары кружится голова. Отчаянно надеясь, что все делаю правильно, прикасаюсь к соску языком и слегка посасываю. Рука растеряла весь страх и робость и уже тянется к другой половинке лифчика.

Ладонь Клары опускается мне на бедро, пальцы движутся вверх-вниз по джинсам, не задевая самого главного. Ужасно хочется повалить Клару на пол пещеры и тереться об нее, пока я не сдох от растущего напряжения. В голове бьется кровь. Точнее не только в голове. Закрывая глаза, я вижу звезды.

Поднимаю голову и снова целую Клару, на этот раз требовательнее, как будто куда-то тороплюсь. Страх и неуверенность смыло волной жуткого, но прекрасного желания. Через несколько секунд Клара отстраняется. Мы смотрим друг на друга, едва дыша. Знакомые незнакомцы. Мы уже не те, кем были раньше, но еще и не те, кем когда-нибудь станем. Клара волшебная. Теперь я даже сомневаюсь, настоящая она или нет.

— Надо возвращаться, — говорит она. — И заглянуть к Джорджи перед сном.

Я киваю. Еще не могу говорить.

Задув свечу, мы пускаемся в обратный путь. Идем молча, держась за руки, и время от времени улыбаемся друг другу. Мне хорошо, как никогда. Не мешает даже сумасшедшая похоть, роем пчел гудящая под кожей.

— Ты счастлив? — спрашивает Клара, когда впереди уже виднеется дом.

— Да. А ты?

— Тоже.

Когда я в очередной раз гляжу на дом, он уже не кажется таким большим. Ему нас не одолеть. Мы уедем и забудем о нем навсегда.

— Да не болен я. Честно. Просто нервничаю. Скоро все пройдет, — снова и снова повторял Генри каждому, кто готов был слушать.

Никто ему не верил. Все видели, что с ним что-то происходит. Что-то очень нехорошее. Приехав в дом, Генри вовсе не дергался, как ни старался убедить всех в обратном. Когда он стал бродить по коридорам в тщетных попытках взять под контроль непроизвольные движения рук и ног, за ним зачарованно наблюдали все обитатели. В том числе и Тоби. Все догадывались, в чем дело. Так бывает в фильмах о заложниках, где бандиты выбирают одного, чтобы пристрелить. А он недоверчиво озирается по сторонам и видит виноватые, но радостные лица остальных. Потому что их очередь еще не пришла. Генри предстояло стать первым.

Судороги у него начались на третий день. А до того жизнь в доме даже казалась каким-то веселым приключением. Никто еще толком не верил в происходящее. В комнате отдыха было не протолкнуться, обитатели спален непринужденно общались друг с другом, хотя Джейк уже тогда был заводилой. Все смотрели фильмы, которые он выбирал. Играли в игры, которые он предлагал. Все лгали друг другу о том, какую прекрасную или ужасную жизнь вели до того, как оказались здесь. В доме было не так тихо. Со всех сторон лился смех.

Поначалу ни спазмов, ни подрагиваний никто не замечал. Как знать, может быть, Генри всегда таким был. К тому же он явно не относился к числу тех, кого называют душой компании. Никто не обращал на него внимания. Тем более что со дня приезда он умудрился показать себя настоящим нытиком. Даже когда судороги сделались более явными (однажды он собирался засунуть в рот полную ложку хлопьев, но плечи свело, и он промахнулся), остальные лишь пожали плечами и вдоволь посмеялись. Генри казался всем нервным чудаковатым типом. Может быть, эти судороги — просто какая-то странная реакция на дом.

«Здесь какая-то ошибка».

— Это ненормально.

Первым, кто сказал об этом вслух, был Луис. Генри держался правой рукой за левое запястье, притворяясь, будто все в порядке, но Тоби видел, скольких усилий ему это стоило. Пальцы левой руки дрожали и сжимались, словно Генри пытался удержать задыхающуюся скользкую рыбу.

— Ты как, Генри? — спросил Уилл. — Может, тебе к Хозяйке смотаться?

— Все в порядке, — натянуто улыбнулся Генри. — Ерунда. Иногда бывает.

— Ну лады, — спокойно пожал плечами Уилл и стал дальше смотреть старый научно-фантастический фильм по телевизору.

Луис покосился на Тоби. Оба видели то, чего не видел Уилл, — ужас в глазах Генри. Дикий страх. Что бы ни рождало судороги, нормальным это не было.

Медсестры тоже не сводили с Генри глаз. Их бесстрастные взгляды повсюду следовали за ним и постоянно оценивали.

На третий день Генри сломался. Ни с того ни с сего. Было время ужина. Генри сидел за столом с ребятами из своей спальни и пытался есть суп. Сидевший рядом с ним мальчик пришел на помощь. Смотрели на них все. Потому что не смотреть было невозможно. Тоби, например, и не думал пялиться на Генри, но что-то в том, как другой человек медленно разваливается на куски, некой жуткой силой вынуждает смотреть. Особенно — когда это впервые.

Стол Джейка стоял как раз между столами Тоби и Генри. И Джейк тоже смотрел.

— Эй, Генри! — позвал он. — Неужто превращаешься в пускающего слюни имбецила? — Он сунул язык под нижнюю губу и заворчал, размахивая руками.

Все засмеялись. Тоби улыбнулся. Впервые они отвернулись от кого-то вместе, как одна команда. Мальчик, который помогал Генри есть суп, опустил ложку. Никто бы не пошел против Джейка.

Несколько секунд Генри молча смотрел на Джейка. В глазах Джейка горело злобное веселье, а глаза Генри казались черными безднами, глядящими на мир с убийственным, калечащим душу страхом, которого никто не понимал. Генри как будто находился в своем собственном пузыре, а все остальные — снаружи. Но, когда он вдруг расплакался, все встало на свои места.

— Я хочу к маме. Домой хочу.

Еле слышный всхлип оставил рану в сердце каждого. Кто-то робко хихикнул, а потом воцарилась тишина. Задвигались по полу стулья. К горлу Тоби подкатила тошнота.

— Я не хочу здесь быть. Не хочу здесь умирать. — Не вставая со стула, Генри развернулся к медсестрам. Говорил он тихо, но в тишине четко слышалось каждое слово: — Я не хочу умирать. Я хочу домой. К маме.

С совершенно пустыми, безразличными лицами медсестры молча смотрели на него, и почему-то это было страшнее, чем неожиданный срыв Генри.

После этого никто почти не ел. Генри заозирался в поисках поддержки, но все уставились в тарелки, которые больше не вызывали аппетита. Только Тоби украдкой взглянул на Генри и увидел в потном лице то, чего не ожидал. Генри знал, что все испоганил. Знал, что из-за его срыва что-то изменилось. Он заставил всех увидеть то, чего никто видеть не хотел. И никто ему этого не простит.

Позже Тоби не раз обдумывал, как Генри в один момент стал изгоем, и как всем им хотелось тогда избить его, только бы он замолчал. И со всей очевидностью Тоби понимал, что из-за Генри изменился весь дом. Генри вслух сказал о том, что чувствовали все. Хотел поделиться с другими своим страхом, в то время как другие пытались хоть как-то справиться с собственными. Тогда-то спальни и обособились, защищая своих. Имя Генри оказалось первым, которое никто больше не упоминал.

После ужина народ, перешептываясь, разбежался по спальням. Генри пытался перехватить детей помладше, которые проносились мимо. Объяснить им, что судороги — ерунда, что он просто расстроен, а вовсе не болен. Но ему даже в глаза посмотреть боялись. Вырывали руки из его пальцев и отталкивали, чтобы поскорее убежать.

Какое-то время Генри вел себя тихо, но не прошло и часа, как все услышали, что он снова плачет. Сначала он просто звал маму, а потом пытался до нее докричаться. Снова и снова, пока не охрип. Тоби думал, не поднялась ли у Генри температура.

— Заткнулся бы уже, что ли. — У Луиса было такое напряженное лицо, будто все мимические мышцы втянуло в череп. — Почему он не затыкается?

Уилл тихонько напевал себе под нос. Тоби ушел и впервые долго-долго валялся в ванне, слушая, как текущая вода заглушает звуки, от которых скручивает в узел живот. И этот узел остался навсегда. В тот вечер родился сгусток страха. Наверное, медсестры в конце концов накачали Генри успокоительным, потому что, когда Тоби вышел из ванной и вернулся в четвертую спальню, в доме было тихо.

Наутро Генри никто не видел. Как и его следов. Ни одежды, ни зубной щетки, ни дурацкой футболки, которую он не снимал. Словно его никогда и не было. Хозяйка сказала только, что Генри забрали в лазарет. Короткая, резкая фраза, пресекшая все вопросы. По комнатам пронесся приглушенный шепот, но больше никто и никогда не упоминал о Генри вслух. Потому что для всех так было проще. Можно притвориться, будто ничего не произошло.

Но проще было для всех, кроме Тоби. В ту ночь, когда забрали Генри, Тоби впервые не выпил «витамины». Причем даже не знал почему. В горле пересохло, и что-то мешало свободно дышать. Тоби хотелось отвергнуть хоть что-нибудь, что касалось дома, и в тот день он нашел только такой вариант. Маленький, незаметный протест. Но Тоби обрел больше, чем рассчитывал.

Тогда он впервые услышал, как пыхтит сердце лифта и повизгивают колеса кровати. И потом не раз слышал снова. Хотя обитатели дома со всем энтузиазмом выбросили из памяти воспоминания о Генри, он их многому научил. Например, что нет смысла плакать и звать на помощь. Но самое главное: когда придет твоя очередь, ты останешься один. Еще один урок они получили, когда заболел второй мальчик. Выхода нет. И нет однозначных симптомов.

А если хорошенько об этом подумать, то начнешь бояться и собственной тени.

Глава 12

— Даже не помню, когда еще было так холодно. — Элеонора прижимается носом к окну в комнате отдыха. Снаружи льет как из ведра. Судя по тому, как бьет по земле, дождь с градом.

Сегодня день стирки, поэтому все послушно сменили постельное белье. Верхними простынями застлали матрасы, а нижние с наволочками сложили в специальные мешки. Остается как-то убить день. У батареи в потрепанном кресле читает свою книгу Уилл, а Луис учит нас с Кларой играть в шахматы. Мы только начали, а мне уже неимоверно скучно. Не могу сидеть напротив Клары и думать о чем-то еще, кроме нее. Жалкое я, должно быть, зрелище. Похоже, влюбился.

— А вы помните? — Элеонора оглядывается на нас, и все мы качаем головами.

Погода и правда странная, но ведь я никогда раньше не бывал так далеко на севере, так что хрен его знает, что здесь считается нормальным.

— Черт возьми, тут одно старье! — Том перебирает пластинки в поисках чего-нибудь знакомого.

Так и подмывает сказать, что в местной коллекции есть неплохие вещи, но я все-таки молчу. Танцы в темноте — секрет, который поначалу был только Клариным, а теперь стал нашим общим. Мы танцевали здесь прошлой ночью. Когда она заставила меня закрыть глаза и просто слушать музыку, я даже идиотом себя не почувствовал. Скорее всего именно так я и выглядел — как стопроцентный идиот, но ничего подобного не чувствовал. Да и кому какая разница? Как ты себя чувствуешь — гораздо важнее, чем как ты выглядишь. Слова Клары. Хотя ей легко говорить. Она-то выглядела потрясающе.

— А чего ты ждал? — спрашиваю я. — Ты проигрыватель хоть раз видел до того, как попал сюда?

— Твоя очередь, Тоби, — напоминает Луис, и я понимаю, что даже не заметил, как Клара сделала ход.

Открывается дверь, и в комнату вваливается Джейк с Элби и Дэниелом на хвосте. Сразу видно: Джейк старается вести себя как ни в чем не бывало, но его глаза тут же замечают Клару. Нет смысла спрашивать, куда подевался Джо, который намертво спутался с Эшли и церковью. Каждый день их банда все больше и больше времени проводит наверху. Эшли мы никогда не расспрашиваем. Зачем давать ему лишний повод нести чванливую околесицу? Вот только раньше мы делились на спальни, а теперь все идет к тому, что народ начнет делиться на тех, кто верит в бога, и тех, кто нет. Тома это бесит до белого каления, а мне наплевать. Все, что происходит днем, меня больше не касается, хотя я и перестал спать после обеда. Слишком много волнений, чтобы дрыхнуть. Проще чем-нибудь себя занять, чтобы убить время. Я все еще помню, как старался растянуть часы, доводя себя до смертной скуки. Да уж, сейчас все перевернулось с ног на голову.

— Народ, не хотите куда-нибудь отсюда сдымить? — интересуется Джейк. — Потремся в музыкальной комнате или еще где.

На самом деле ответа он ждет только от Клары. На всех остальных ему насрать.

— Нам всем там места не хватит, — бормочет в ответ Клара, не поднимая глаз от доски.

— Может, в прятки поиграем? — с надеждой предлагает Элеонора.

Дэниел ухмыляется, как будто в жизни не слыхал предложения глупее. Так и видно по жирной роже, какая злобная у него душонка. Хуже хулигана только тот, кто под хулигана косит.

— Согласен, — говорю я. — Все равно в шахматах мне ни черта не светит. Уилл, ты как?

— Играю! — Он уже откладывает в сторону книгу.

Элеонора взволнованно хлопает в ладоши:

— Я вожу! А вы прячьтесь! Считаю до ста.

— Только считай медленно. — Клара поднимается со стула. — Никаких хитростей.

— Ага, никаких хитростей, — вторит ей Джейк.

От того, как он готов на все, что захочет Клара, я откровенно смеюсь. А вот Дэниел никак не может решить, фыркнуть или улыбнуться.

— Дружище, но это ж детская игра, — ворчит Элби.

— Есть идеи получше? — рявкает в ответ Джейк.

Элби втягивает голову в толстовку:

— Да я просто так сказал…

— Ну фиг с ним, разок попробовать можно. — Дэниел важно сопит и сует руки в карманы джинсов, отчего пузо торчит даже больше, чем раньше. Пусть Дэниелу не суждено повзрослеть, но он уже тень того, кем мог бы стать.

На него пристально смотрит Том:

— Играть тебя никто не заставляет.

Во взгляде Тома столько презрения, будто Дэниел — таракан, которого надо срочно раздавить. Том как я. Сто раз подумает, связываться ли с Джейком, но не позволит какому-то мелкому куску дерьма строить при нас мужика.

— Я же сказал, что поиграю, — почти хнычет Дэниел, так и не получив поддержки ни от Джейка, ни от Элби.

Интересно, издевались ли над ним в школе? Если да, то все ясно. От одного диагноза тот, кто когда-то жрал говно, сам стал говнюком.

— Один, два, три…

Стоя лицом к стене, Элеонора медленно считает, а мы мчимся в коридор. Пока никто не видит, Клара быстренько сжимает мою ладонь, и тепло поднимается по руке прямо к сердцу. Я подмигиваю в ответ, и Клара слегка розовеет. Значит, я ей нравлюсь не меньше, чем она мне. И, несмотря на все странности в доме, это мне кажется самым странным. Невероятно классно, но охренеть как странно. Я все жду, что она как-нибудь проснется и передумает, но ничего подобного не происходит.

На лестнице мы расходимся в разные стороны, и Джейк бежит за Кларой. Видимо, хочет спрятаться там же, где она, и провести с ней хоть немного времени наедине. Дэниел ковыляет к душевым. Никто не бежит по коридору к церкви. Поднимаясь на этаж выше, я слышу, как в церкви поют. Долбаный Эшли учит своих прихвостней петь чертовы гимны! Не могу вспомнить, когда в последний раз слышал гимн. Может быть, на свадьбе, на которую меня когда-то затащили родители. Я пытаюсь отгородиться от музыки, но она будто нарочно плывет ко мне по воздуху.

Беда в том, что дом слишком большой и мест, где можно спрятаться, до фига, но все равно недостаточно. Мебели в комнатах по минимуму. Все подчинено единственной цели — практичности. В конце концов я прячусь под кроватью в одной из пустых спален. От половиц исходит богатый и насыщенный аромат отполированной древесины. Я жду, и в ушах начинает звенеть от тишины. Лежать здесь неудобно. Надеюсь, Элеонора скоро меня найдет. Я смотрю на матрасные пружины, чтобы не видеть заблокированных колес и не слышать их скрипа в мыслях. Идею Элеоноры я поддержал только для того, чтобы побесить Джейка, но, честно говоря, из подобного дерьма я давно вырос. Скучно. Вот если бы я был на месте Элеоноры, или если бы мы играли в «сардины»[7]… Может, в следующий раз предложу. Я ерзаю, пытаясь улечься так, чтобы пол не вдавливался в кости, и нос чешется от поднявшейся пыли. Блин, надо было спрятаться за занавеской.

— Клара! Уилл! Сюда! Скорее!!!

Я валяюсь под кроватью уже минут десять, как вдруг слышу крик Элеоноры. Она где-то поблизости.

— Я кое-что нашла!

До меня доходит не сразу, но, вылезая из-под кровати, я с ужасом осознаю, что так взволновало Элеонору. Пролетаю по лестнице и бегу по длинному коридору. Мне не нужно прислушиваться к голосу — я и так знаю, куда бежать. Черт меня дернул согласиться на эту дурацкую игру! Почему я раньше не подумал?!

Едва дыша, я врываюсь в комнату. Элеонора сидит перед открытым шкафом. У нее на коленях коробка. Здесь уже Клара и Джейк, но больше пока никого. Где бы ни прятались остальные, они, судя по всему, не слышали, как звала Элеонора. Я украдкой смотрю на Клару. Мы оба в ужасе.

— Она была тут. Сидела в коробке, представляете? — Лицо Элеоноры сияет от восхищения. Она подается вперед и внимательно смотрит на заднюю стенку шкафа. — Прямо как платяной шкаф из Нарнии, — говорит она. — Настоящее волшебство!

— Не мели ерунду, — резко осекает ее Джейк. — Кто-то ее сюда принес. — Он присаживается рядом и забирает коробку. — Шуруй отсюда и закрой за собой дверь.

Глядя на него с Джорджи, я сглатываю приступ тошноты. Джейк мрачно смотрит на Элеонору:

— Иди, говорю, и поищи остальных. И больше не ори.

Элеонора открывает рот, но, видя, что мы с Кларой молчим, делает, как было велено.

Дверь с щелчком закрывается, и несколько секунд в комнате царит тишина. Джейк смотрит в коробку, а потом гладит птицу по голове. Ласково и осторожно, чему я от души удивляюсь. Впрочем, в воздухе так и трещит напряжение.