Следующий мир

— Четыре и шесть.

— А с кем они гуляют?

— Одни.

— Слышите, Брайт? Попробуйте-ка отпустить таких детей одних в город на Земле! Их переедут, расшибут им носы или же что-нибудь в этом роде. А заблудиться они не могут?

— Могут, но они знают свое имя и любой ийо доставит их в этом случае в школу-интернат.

— А почему они сейчас не в школе? — спросил я.

— Мы соскучились и взяли их на несколько дней к себе.

Спальня походила на помещение, занимаемое нами в гостинице, а третья комната представляла собой нечто в роде приемной и столовой. Среди различной мебели мы обнаружили «универсальный шкаф», в котором нагревалась вода, готовилась пища и механически мылась посуда. Кухни не было. Тао жил в большом общежитии ученых, где каждый из них имел такую же квартиру.

Нас усадили и угостили свежими плодами, холодными яствами и горячей жидкостью, соответствующей земному кофе.

— Дома, обычно, никто не кушает, — сказал Тао за столом, — и большинство ийо не живет в таких квартирах: они довольствуются одной удобной комнатой, в роде вашей, предпочитая квартире общежитие. Лица же, занятые исключительно умственной работой, принуждены уединяться. Иногда я настолько увлекаюсь работой, что неделями не выхожу на улицу. В таких случаях, как видите, есть возможность приготовить пищу и дома.

— А кто занимается покупкой, впрочем не покупкой, а… «добычей» продуктов, так сказать? — спросил я.

Тао улыбнулся.

— У нас все легко достается или вовсе приходит само. Кроме ресторана, у меня есть еще три удобных способа добывания пищи: во-первых, в этом доме имеется буфет, в котором в любое время дня и ночи можно все достать и покушать. Он никем не обслуживается, не считая доставки продуктов. Во-вторых, в домах ученых постоянно вращаются молодые ийо, которые предупредительно натаскивают массу вещей, всячески стараясь сберечь нам время. Они свободно проникают в столовую, ставят все на стол и даже варят нередко кофе: уже более тысячи лет, как вы знаете, на Айю нет замков, запоров, задвижек и прочих капиталистически-собственнических приспособлений. И в-третьих, мы заходим, в крайнем случае, к соседям, открываем шкаф и кушаем на месте или же берем с собой, что и сколько нам угодно.

— Дешево и сердито! — заметил профессор. — Но если мы расскажем это на Земле. все обвинят нас во лжи.

— Потому, что буржуазно-капиталистическая гниль, — сказал Тао, — засорила человеческие мозги и отучила их просто и естественно мыслить.

— И все же у нас гораздо интереснее! — как бы обиженно возразил профессор. — Право собственности у нас свято и не попирается ногами, как у вас! Попробуйте-ка украсть таким нахальным образом что-нибудь на Земле! Сразу же соберутся со всех сторон соседи и приведут несколько полицейских: они арестуют вас и торжественно отправят в тюрьму. В тюрьме вас будет стеречь ряд стражников, с целью охраны «честного» общества от опасных преступников. После немногих месяцев любезного обращения и совершенно бесплатного питания следователи будут допрашивать вас и изучать ваше преступление и curiculum vitae (историю жизни), доведшую вас до этого. Секретари и стенографистки запишут это, а машинистки и писаки зафиксируют материал для истории. Тогда десяток жандармов доставит вас в «Palais de Justice» — «Дворец справедливости», в котором один обвинитель, несколько защитников, дюжина судей и ряд второстепенных чиновников совершат над вами правосудие в присутствии полного зала добродетельных граждан. Официальные лица часами будут говорить, спорить, совещаться, писать и, быть может, еще не один раз приведут вас сюда: времени никто не жалеет, когда вопрос касается нарушения священных основ капиталистического строя, и правосудие и справедливость не замедлят, конечно, восторжествовать. Поэтому — в назидание потомству и для защиты банкирского общества — вас вернут на основании ряда мудрых параграфов в тюрьму: пусть всякий знает, что порок всегда наказуется! По истечении установленного судом срока тюрьма и священник с библией несомненно исправят вас: выйдя оттуда и ознакомившись на своей шкуре с уголовным кодексом, вы уже не будете воровать у отдельных граждан, найдете «честные» и законные способы обкрадывать тысячи…

Все рассмеялись и встали.

— Летим теперь в театр — пора уже, — предложила Афи.

Мы распрощались с собственниками квартиры, из которой, однако, всякий может вынести, что ему вздумается, и отправились на станцию дальних кораблей.

… Засиял голубой свет, мы сели в вагон и почувствовали толчок: снаряд отделился от почвы. Через полчаса он опять опустился, крышка отскочила, и мы вступили в «Город красоты и искусства». Нас пригласили пересесть в открытую яхту, чтобы осмотреть его сверху. Он казался покрытым золотом и, как в огне, горел в море лучей заходящих солнц. Мы увидели огромную коллекцию всех видов зданий, какие нам когда-либо приходилось встречать на Земле. Мы долго смотрели в бинокли, изучая детали и любуясь тонкостью и изяществом отделки, сложным многообразием стиля, великолепием красок и французской легкостью архитектуры. Здесь было все, начиная от античного мира и кончая современным Парижем, но несравненно богаче, грандиознее и совершеннее. Геометрическое однообразие и схематичность полностью отсутствовали: план города был как бы импрессионистически набросан рукою искусства, а здания — рассеяны кистью художника. Но апофеозом искусства и чудом архитектуры был главный театр, который сразу же привлек наше внимание.

Он походил на огромную снежно-ледяную глыбу неправильной, естественной формы, покрытую как бы крупно-игольчатым инеем и состоявшую из ряда возвышавшихся, также игольчатых, готических выступов различной величины. Проникнув через боковую щель во внутрь этого оригинального здания, мы очутились в колоссальной сталактитовой пещере, без обычных потолка, стен и пола: сверху свешивались сложные узоры северного сияния и всюду причудливо выступали лишь сталактиты, которые, искрясь и сверкая, наполняли пещеру фантастическим светом. Но это не был мертвый и резкий свет электрических ламп! Нет, мягкий и подернутый легкой дымкой, он жил и дышал, витая в пространстве и переливаясь, при малейшем движении глаз, всеми цветами радуги.

Мы вошли в театр…

Ряды стульев, кресла, ложи, балконы, галереи, эстрада, занавес… — ничего этого, конечно, не было: одни только сталактиты в строго выдержанном стиле и несравненно прекраснее, чем это могло бы быть создано самою природою. Сотни блестящих ийо скользили по тропинкам и забирались на горы сталактитов, в гроты и на гроты, располагаясь там, в разнообразных позах. Десятки ущелий вели на улицу, причем устланные какой-то мягкой материей тропинки и места для сидения и лежания совершено не были заметны, идеально гармонируя с общим стилем и цветом пещеры. Легкая дымка сгущалась к центру зала в широкое облако, в котором плавали отдельные перистые тучки, обволакивавшие и открывавшие попеременно где-то вдали звезды и плывущую луну. Скользя с одного места на другое, лунный свет падал на различные утесы, освещая их наподобие морских скал.

Луна внезапно поблекла, скалы начали медленно тускнеть, облака — рассеиваться, и в центре пещеры, как бы из тумана, прояснилось то, что у нас зовется эстрадой. Мелодично и тихо зазвучала во всех уголках неизвестно откуда исходившая музыка. Быстро нарастая, она развернулась вскоре, подобно прибою морскому во время бури, и разразилась во всем своем величии, на которое способно это искусство, отвоеванное у мифических богов свободными ийо. Ощущение сказочной красоты сковало узами очарования все мое существо, и теперь, когда я пишу на Земле эти строки, мне кажется, что эта прекрасная сказка была лишь сном…

— Афи, почему вы до сих пор не привели нас сюда? — спросил профессор каким-то подавленным голосом.

— Ведь вы на Айю всего лишь несколько дней, — тихо ответила она, — и все это время были заняты другими делами.

Остатки тумана окончательно прояснились и началось действие. Оно происходило внизу, в центре пещеры, на неправильной формы стильной площадке, хорошо видимой из любого места. Несмотря на вечер, откуда-то сверху ворвались яркие лучи солнц, оставлявшие впечатление, что действие происходит днем под открытым небом. Оно выражалось в театре, конечно, не в мыслях, а при помощи речи, и в первый раз я услышал, как ийо говорили между собой на полном языке.

Бытовая драма и комедия на Айю, конечно, отсутствовали, ибо совершенный общественный строй не давал им для этого пищи. Однако здесь существовала драма историческая, как отголосок тех времен, когда театр отражал социальные конфликты противоречащих явлений, интересов и чувств. В настоящий же момент происходило нечто новое, совершенно нам не доступное, от чего мы отставали, по крайней мере, на тысячу лет… Хотя Афи и объяснила значение и роль современного театра и сообщила нам содержание пьесы, мы все же недостаточно поняли ее. Бесконечно развитая и утонченная духовно-художественная сфера ийо сделала их драматическое искусство не постижимым для нас, и именно в театре мы почувствовали тот контраст и пропасть, которые отделяли нас, людей Земли, от «Следующего Мира». Одно нам было ясно: действие изображалось символически, причем театр давал синтез символизма и реальности: вселенная, как символ, и символ, как реальность. Символически развертывалась перед нами кривая бытия, отображая исторически-социальные этапы прошлого и кидая перспективы их дальнейшего развития в эпохах будущего.

Я сделал в этот вечер замечательное открытие: драма и опера не были у ийо разными видами искусства, ибо их говор выражался в пении и всякое пение, таким образом, приобретало словесный смысл. Вместе с тем я постиг тайну их языка, но только постиг, конечно, а не изучил… Я понял, наконец, невероятную сложность фонетики ийо и изумился остроте их слуха: в то время как гласные человеческого языка состоят из тридцати, приблизительно, различных звуков, у ийо существуют сотни произношений и масса неизвестных нам и не различимых нашими ушами оттенков. То же самое относится и к немногим, на первый взгляд, согласным, которые выговариваются на десятки ладов. К тому же прибавляется ряд комбинаций, перемежающихся ударений и многообразие меняющих смысл интонаций, вследствие чего язык ийо настолько же сложнее нашего, насколько наш превосходит издаваемые животными однообразные звуки. Затем я обнаружил наличие сотен видов музыкальных инструментов, отличающихся друг от друга тембром и формою звука. Таким образом, большой оркестр, вторя пению, воспроизводит смысл и значение слов. Далее: чем выше и глубже содержание мысли, тем прекраснее выражающие ее музыка и пение, и наоборот, дисгармоничная музыкальная фраза имеет дурной смысл, а брань и подавно звучала бы резким диссонансом в буквальном смысле этого слова. Поэтому композитор на Айю является одновременно поэтом и мыслителем, ибо эти три понятия не отделимы друг от друга.

24. Идеальное общество

Мы не зависели больше от умеющих говорить по-английских ийо: быстро освоившись с новыми условиями, мы и одни совершали прогулки пешком или же подходили к любой яхте, и управлявший ею ийо «вез» и водил нас, куда мы хотели. К тому же появилось много новых друзей. Беседовать с ними, правда, мы еще не могли, но то, что они умели воспринимать наши желания и мысли, оказалось достаточным для взаимного понимания.

Обходя общественные и производственные центры, мы обнаружили ряд неизвестных на Земле организаций. С другой стороны, многих из существующих у нас институтов и учреждений здесь не было — при коммунистическом строе они оказались совершенно излишними и ненужными…

Церкви отсутствовали, религия исчезла, не замечалось социально-общественной разницы между мужчинами и женщинами, и не обнаружено было никаких национальных особенностей: мы всюду встречали один и тот же тип ийо.

— В каком же положении находятся у вас национальный и женский вопросы? — обратился профессор к Тао.

— Ни в каком: после революции и исчезновения буржуазно-нетрудовых элементов все нации смешались вследствие братского сотрудничества народов, падения государственных границ и, позднее, — быстрого развития средств передвижения. Искусственно питаемая буржуазией среди трудящихся национальная рознь бесследно исчезла, что привело к смешанным бракам. Таким образом, эволюция завершила дело революции.

Хотя в настоящее время и существуют еще остатки национальных и расовых признаков, но и они через несколько сот лет окончательно сгладятся, благодаря нивелирующей тенденции нашего строя.

— Позвольте, — вставил я, — строй не на все может воздействовать, например, на климат. На Земле есть резко отличающиеся друг от друга расы: негры, германцы, китайцы и др.

— На всей Айю, как вам известно, климат приблизительно одинаков, но не в этом суть. Ваши негры жили миллионы лет на одной территории, а китайцы — на другой, не смешиваясь друг с другом, ввиду разделявших их огромных дистанций. На Айю же транспорт уничтожил расстояние: сегодня мы здесь, а через час можем быть на противоположной стороне планеты, занять там любое помещение и остаться жить. В настоящее время население всей Айю быстрее и легче, смешивается, чем когда-то жители одной улицы. Ясно?

— Исчерпывающе.

— Что же касается «женского вопроса», — продолжал Тао, — не могу вам, к сожалению, ничего сообщить. Существуют два рода ийо, которые анатомически отличаются друг от друга. Больше — мне ничего не известно.

— Мало! — усмехнулся профессор. — На Земле гораздо веселее. У нас есть «женское движение», «уравнение в правах», «раскрепощение женщины» и т. д. с целой литературой и всякого рода идеологическими обоснованиями «за» и «против».

— Подобные направления существовали когда-то и здесь, но все эти «идеологии» сразу же рухнули с провалом одной из них — буржуазной.

Тао был прав — провал буржуазной идеологии до неузнаваемости изменил физиономию общества, а совершенный транспорт победил расстояние. Мы быстро летали по Айю, и, как в калейдоскопе, развернулись перед нами быт и повседневная жизнь Великой коммуны. Города сменялись городами, дни и ночи смешались… Сутки, мерно дробящие нашу жизнь на равные части и являющиеся на Земле мерилом труда и исходными пунктами начал и концов человеческой деятельности, потеряли значение: в течение получаса вечера заменялись утрами, а ночи изгонялись сияющим днем.

Очарованные симфонией коммунизма, мы в течение двух суток совершенно не спали, продолжая с лихорадочным рвением и неослабевающим интересом изучать изумительный строй идеального общества. Всюду открытые двери, «бесплатные» поездки и питание, а также высокоразвитое население планеты сделали нашу задачу простой и легкой. Паспорта, границы, таможни, полиция, армия… Такими смешными и дикими показались нам здесь все нелепые, ненужные атрибуты капитала, отвратительно усложнившие жизнь и наполнившие Землю слезами и кровью. Мы ушли от них на столетия — они были забыты здесь и утонули во мраке, покрывшись пылью веков.

Отсутствовал суд, законы и вообще все институты так называемой «юстиции».

— Суды бесследно канули в пропасть истории, — сообщила нам Афи. — Несколько сот лет тому назад бывали редкие случаи применения третейских и товарищеских судов, но и они давно уже отжили свой век: между ийо никогда не бывает никаких конфликтов или ссор, разве только мирные, научно-философские диспуты. Во всех нас максимально развито социальное сознание и чувство гражданства. Мы настолько уважаем личность и свободу друг друга, что давно уже не существует не только каких бы то ни было столкновений, но даже и любовных драм. Они могли возникать только на почве капиталистического крепостничества или же морально-общественного несовершенства, т. е. эгоизма и недостатка уважения к свободе личности.

В связи с разрушением искусственно воздвигнутых границ буржуазной морали и мировоззрения, отпали фарисейские формы и пошлый культ «законного брака». И любовь на Айю стала прекрасна — так прекрасна, как смеют лишь мечтать об этом поэты Земли. Мы всюду встречали счастливые пары.

Задумчиво глядя на них и улыбаясь, профессор бормотал:

— Папеньки, маменьки, тетушки, дядюшки, кумушки… Океаны страданий, миллионы исковерканных жизней… Деньги, сословия, классы, попы… Сколько мук, сколько слез сколько разбитых сердец они стоят молодежи Земли…

Юноши держали подруг своих за руки, их прекрасные лица смеялись, глаза сияли любовью, излучаемой ими на все окружающее. Они были свободны, как могут быть свободны лишь счастливые жители этой совершенной земли.

Мы убедились, что ийо живут действительно не для того, чтобы работать, — вот одна из замечательных особенностей коммунистического общества. В течение большей части жизни трудящиеся тратят у нас всю свою энергию на борьбу за существование, гонимые же вечно прогрессирующей алчностью нетрудовые элементы — на накопления, которым нет ни предела, ни меры. Тяжелая и изнуряющая работа поглощает и тех, и других: первым не хватает прожиточного минимума, вторым — миллионов. Вот что составляет «замечательную особенность» или, вернее, дьявольскую свистопляску капиталистического строя.

Но ни борьбы за существование, ни болезни накопления в коммунистическом обществе нет. Поэтому освобожденные огромные массы энергии разумных существ устремляются на деятельность высшего типа — на изучение и проявление творчества в бесконечной области наук и искусств. Это — первое и главное занятие ийо. И этим объясняется то, что на всей Айю нет ни одного ийо, образование которого не соответствовало бы нашему высшему: оно стало стопроцентным достоянием масс.

Пользование плодами наук и искусств, не знающая преград счастливая любовь, путешествия по Айю и на другие планеты, спорт, состязания и многое другое — все это раскрывает перед свободными ийо свои безграничные возможности. На таком фоне легко и радостно было выполнение общественно-производственных обязанностей, которые, будучи распределенными по специальностям и призванию, тесно связаны с наукой и искусством, с соревнованием и творчеством.

— Вот где темное сделалось светлым, а сложное — таким ясным и простым… — сказал я профессору.

— Да, Брайт, их раса и строй настолько совершенны, что к ним нельзя уже подходить с мерилами: «солидарность», «товарищество», «мораль»… Они достигли социального абсолюта, малейшее отклонение от которого было бы здесь просто смешным и нелепым. Поэтому нечего поражаться их идеальной согласованности и спайке: бесконечные разногласия и споры — атрибуты извращенности и множественности буржуазной культуры. Из многих решений вопроса только одно является наиболее целесообразным и рациональным, но понимание целесообразности относительно и зависит от культуры и принадлежности к тому или иному социальному классу. Ийо же стоят в этих отношениях на одной и той же и притом однородной ступени развития во всех частях своего общества. Вот почему вопрос об антивоенной экспедиции на Юйви был «решен» так просто, так непостижимо примитивно для нас!

Мы видели, как строился дом…

Мы видели однажды, как строился дом — они вырастают здесь, благодаря изумительной технике, в течение нескольких дней. Десятки яхт доставляли стройматериал и части машин, монтируемых при помощи машин же. Как бы играя, безмолвно управляли ими ежечасно меняющиеся блестящие «рабочие», создававшие мощные гиганты металла. Получался огромный завод — тысячерукая гидра, послушно и быстро воздвигавшая здание.

Бодрость, жизнерадостность, жажда деятельности и энергия ийо поражали нас. Дети не отставали от взрослых, а старики не уступали им, так что в этом мире не заметны были ни старость, ни дряхлость.

— И все это потому, Брайт, что отпала палка обязательности; в десятый и сотый раз мы убеждаемся в этом. Буржуазия считает, что стимулом работы является борьба индивидуумов за существование. Поэтому она выставляет нелепейший довод в защиту своего строя против коммунизма: «Обленятся все и замрут культура и жизнь! Опасность для человечества!»

— Лучше бы ему и вовсе не быть, нежели влачить подобное жалкое, страдальческое существование…

— Нет, вы неправы, Брайт. Не прекратить свое существование должно оно, но бороться за лучшее будущее. Нет такой жертвы, которой не стоило бы ради него принести; особенно сильно это чувствуется, когда сравниваешь наш земной со «следующим миром». И человечество завоюет его, в чем я твердо уверен. Чему вы улыбаетесь?

— Мне смешно, я вспомнил, каким наивным я был еще неделю тому назад. Я полагал, что при «мифическом» коммунизме, осуществись он каким-либо «чудом», замрут все стремления: не к чему будет стремиться, поскольку всего будет вдоволь! И тогда начнется разложение общества от бездействия, инертности…

— Бедная жертва буржуазной софистики, — прервал меня профессор, — стремления не ограничиваются желудком! Это пока только так, поскольку полуголодные, погрязшие в бескультурье и порабощенные кучкой негодяев пролетарские и крестьянские массы должны заботиться о насущном хлебе. До сих пор я не видел, по крайней мере, ни одного человеческого общества, в котором было бы столько разнообразных стремлений высшего порядка, как у ийо. Но смотрите, однако, как они моют улицы!

Мы находились в снаряде. Я перегнулся через борт и выглянул вниз: весь город был покрыт тонким слоем блестевшей воды, которая текла из центров по радиальным улицам, затем впадала в шоссе и уносилась к окраинам. Улицы имели небольшой уклон, а площади — выпуклости, почти не ощущаемые пешеходами, но достаточные для стока воды. На наиболее высоких местах находились расположенные в ряд отверстия, откуда били фонтаны. Таким образом, в течение нескольких минут весь город был полит и вымыт. Сотни разнообразных фонтанов поливали одновременно растительность садов и парков. Обслуживающего персонала нигде не было видно: работа производилась автоматически, одним поворотом рычага на центральной станции водопровода. Водопроводные отверстия находились тоже и на зданиях под крышами. Жители домов открывали ежедневно соответствующий кран, и все здание мгновенно, и обильно поливалось. Дойдя до низа, вода стекала по определенным руслам под тротуарами, чтобы не мешать пешеходам, не создавать луж и воспрепятствовать занесению сырости и следов в помещения.

Яхта опустилась на огромной площади-парке у центрального здания, в которое мы и вошли. Здесь издается единый на всей Айю «Бюллетень науки». Печатаемый ежедневно в количестве многих выпусков — в сотнях тысяч экземпляров каждый, этот бюллетень рассылается по университетам, музеям и школам планеты. Он суммирует все достижения ийо: открытия, изобретения, исследования и прочие научные труды. Каждый выпуск посвящен одному вопросу той или иной науки. Поэтому для того, чтобы узнать, например, что сделано по математике за последние сто лет, нет необходимости рыться в библиотеках среди массы книг и журналов: вы мгновенно получаете подобранный комплект соответствующих номеров «Бюллетеня» и читаете все подряд в последовательном порядке. Если данный вопрос относится к области нескольких наук, то выпуск кладется в несколько комплектов.

Издается этот «Бюллетень» в 357-м городе, носящем название Города Науки, комиссией крупнейших ученых Айю. Поступающие от отдельных ийо первичные данные прорабатываются предварительно в университетах. Подобный же бюллетень существует и для искусства. Издается он в Городе Красоты и Искусства.

За обедом мы встретили Тао. Беседуя с ним о бюллетене, профессор спросил, почему на Айю нет газет.

— Просто не о чем писать.

— Совершенно верно! Это, действительно, чрезвычайно просто! Подумайте, Брайт, какой чепухой наполнен «Таймс» и сотни ему подобных: внутренней, международной и колониальной политикой, финансово-торговыми делами, парламентскими речами, дипломатическими выступлениями, рекламой, объявлениями, модами…

— И, вероятно, происшествиями, которых у нас уже тоже более не существует.

— А как же извещают, — спросил я, — о новых организациях и различных предприятиях, в роде, например, полетов на другие планеты?

— По радио по столовым, школам и фермам. Это — самый верный способ оповестить всех ийо, о котором вы уже осведомлены.

— Да, конечно… — пробормотал я, обратив внимание на тихую музыку, пение и звон колокольчиков. Я все еще не освоился с фактом отсутствия газет.

— В данный момент сообщают, например, о небольшой «небесной» прогулке. Если хотите принять в ней участие…

— Мы не можем не хотеть! — вырвалось у меня. — Как просто и легко все делается здесь, мистер Брукс!

Один из сидящих с нами за столом ийо поднял правую руку.

— Коллега Найи устроит это: он предложит одному из 24 отправляющихся кораблей залететь сюда за вами.

Найи тотчас же встал. Мы немедленно последовали за ним, желая ознакомиться с телефонами Айю, но, к сожалению, почти ничего не увидели: Найи снял висевшую у входа зеленую пластинку и приложил ее на мгновение ко лбу — вот и все, что мы заметили.

Я разочарованно посмотрел на профессора.

— В этой-то простоте и скрыта вся гениальность, Брайт. Найи передал мысль! Дикарь, увидевший, как в Лондоне говорят по телефону, был бы удивлен не менее нас: он также ничего не обнаружил бы, что могло бы объяснить ему технику дела!

После обеда мы отправились за город. В поле нас высадили, Найи скинул каску, приветливо улыбнулся, и яхта быстро исчезла. Мы остались совершенно одни.

— Повидимому, — сказал профессор, — это условленное место.

— Мне не верится как-то, чтобы «телефонный разговор», при котором мы присутствовали, мог бы подействовать…

Профессор рассмеялся.

Глубоко в небе сверкала быстро увеличивающаяся точка, выросшая через минуту в огромный корабль. Он плавно опустился, крышка отскочила, и, как и на Вуйи, к нам направилась группа стройных великанов. Но мы не боялись их более; гордо блестя чешуей, мы побежали навстречу. Они скинули каски, что является у ийо знаком приветствия, окружили нас и, весело смеясь, воскликнули «и-и!». Все были молоды, большинство из них — девушки. Они взяли нас за руки, повели к кораблю, и мы с наслаждением вступили в знакомый полумрак эллипсоида.

Прошло около часа. Голубое свечение померкло. Снаружи было темно, а вся поверхность снаряда казалась усеянной крупными, блестящими искрами.

— В чем дело, что это?..

— Звезды, — ответил профессор. — Мы находимся сейчас в весьма интересной точке межпланетного пространства: солнца и некоторые спутники скрыты за Сатурном, на других — затмение, а на прочих, очевидно, новолуние. Снаряд прозрачнее стекла. Крепко держитесь, Брайт, и любуйтесь этим изумительным видом Вселенной.

Сверху, с боков и снизу расстилался бесконечный и бездонный океан сверкающих бриллиантов. Подобно жемчугу, были рассыпаны мириады мелких звезд, и, как серебряные нити, разбросаны созвездия. С Земли они кажутся слабо светящимися, мерцающими точками, отсутствие же атмосферы придает им необычайную величину и яркость. Неподвижно и тихо наблюдали ийо этот величественный символ бесконечного, и звезды светились в их черно-бархатных глубоких глазах.

Вскоре звезды — померкли, вспыхнул верхний левый край Сатурна, и выпуклость колец засверкала ослепительным светом. Затем начали появляться луны, и через минуту из-за исполинского черного силуэта планеты выплыло огромное багровое солнце. Внезапно ноги у меня подкосились, и я еще крепче вцепился в скобки стола. А Сатурн вместе с тремя лунами и солнцем пришли вдруг в… вращательное движение!

Я вздрогнул.

— Что это за фантасмагория?!

Длинный профессор, взмахнув неуклюже руками, мягко шлепнулся на пол.