Чертоцвет. Старые дети

Алон шнырял между беспокойными животными, у самого — блаженный звон в сердце. Неважно, что управляющий единственно его, молодого парнишку, оставил во дворе стеречь стадо, — попасть внутрь бойни — такую честь за один год не завоюешь.

Внезапно Алон заметил подле себя незнакомого парня — и откуда только он так неожиданно возник, может, вынырнул из-под коровьих брюх? На всякий случай Алон сдернул с головы шапку. Парень, глубоко засунув руки в карманы, обошел оторопевшего чужака и ухмыльнулся, не вынимая изо рта крепко зажатого в зубах мундштука трубки. Блестящая крышечка ее была открыта, хотя табаку в чашечке не было. Алон не решился слишком долго разглядывать безделушку и опустил глаза. Парень, словно беспокойный бычок, скреб ногой землю, п при каждом его движении большой, в пятнах крови, передник хлопал по жестким голенищам сапог.

Парень — как выяснилось позже, это был Ерем — локтем подтолкнул Алона и подал знак следовать за ним. В довольно душной и темной каморке Алону подставили под зад табурет. Он съежился, чтобы поместиться среди парней, которые, притиснувшись друг к другу, сидели вокруг иссеченного топором чурбака. Ерем, зажав пальцами горлышко бутылки с красным вином, перегнулся через плечи дружков, кто-то раздавал стопки. Откуда-то сзади протянули посудину и Алону — глиняная кружка была полна до краев, и Алон понял: с ним хотят подружиться. Все присутствующие коснулись стопками кружки Алона, деревенский парень сразу стал центром внимания. Это взволновало Алона, на его брови со лба скатились капли пота. Алон поднес кружку ко рту. Теплая солоноватая жидкость растеклась на языке, горло почему-то не смогло сделать глотательного движения. Все заржали, словно увидели в выпученных глазах Алона что-то невероятно смешное. Алон не отважился выплюнуть жидкость на щербатый чурбак. Ему хотелось зареветь, как ребенку, однако он должен был проглотить обиду. Тогда он еще не знал ни одного похабного русского ругательства. Насмеявшись вдоволь, компания Ерема начала прямо-таки исходить любезностью. Алона хлопали по плечу, кто-то сунул ему в руки кусок колбасы, но Алон не решался откусить, он не знал, какие еще каверзы его ждут. В знак особой дружбы деревенскому парню протянули надутый свиной пузырь — Алон не принял подарка. Но это не помогло, свиной пузырь все равно привязали к его руке. Алон высвободил свои плечи из тесного круга, ногой поддал табуретку так, что она отлетела в сторону, и вышел из каморки — свиной пузырь реял над ним в воздухе. Алон оперся рукой о бок коровы и все сплевывал, сплевывал. Никак не удавалось очистить полость рта от крови. Солнце слепило слезящиеся от напряжения глаза, и Алон почему-то никак не мог сообразить отвязать от веревки свиной пузырь.

Жалкий и несчастный, он очнулся от крика управляющего. В углу двора бодались бычки, дубинка куда-то исчезла, словно навозная земля проглотила ее.

Когда животных пересчитали, выяснилось, что не хватает одной телки. Стараясь скрыть смущение, Алон еще раз сплюнул. Управляющий, увидев на грязи кровь, на секунду умолк, а затем принялся на чем свет стоит ругаться. Его подручные ворчали, — по их мнению, таких сопляков, как Алон, нечего было брать с собой, пусть дома пасут свиней! Кто знает, то ли управляющему стало жаль сплевывающего кровь Алона, то ли еще по какой причине, — во всяком случае, на всей этой истории попросту был поставлен крест. Заработанные Алоном деньги пошли на покрытие убытка. Фактически телка стоила гораздо больше того, что заработал Алон за много дней ходьбы с дубинкой в руке.

Может быть, теперь, спустя тридцать два года, Алону удастся услышать от Ерема правду? Что, если напоить его в стельку, может, тогда скажет, не его ли компания увела телку? Едва ли из одной охоты посмеяться они позвали в тот раз Алона в каморку.

После первого перегона стада Алон стал знаменитостью не только в родной деревне, но и в имении. На него показывали пальцем и говорили: вот парень, который сходил в Петербург и обратно, чтобы заработать пузырь, надутый ветром.

Возможно, именно из-за этого происшествия Алон и стал впоследствии скототорговцем. Упрямство рождает силу и предприимчивость.

Алон никогда не задумывался всерьез о таких вещах. Разве по прошествии стольких лет упомнишь, почему он уперся как бык, когда родители посоветовали ему остаться в имении и работать в поле. Первое путешествие в Петербург посеяло в его душе зерно болезненно-нежной тоски. Она все время росла и будоражила ум. А может, все обстояло гораздо проще: злость. Алона злило одно лишь представление о Ереме, который, вне всякого сомнения, похвалился у себя в каморке: дескать, эта чухна никогда в жизни больше не сунет носа в столицу.

Еще раза два Алон ходил в Петербург под началом управляющего. Теперь он заслуживал только похвалы. Он сумел избавить парней от самого хлопотливого в пути дела — дойки. Алон без конца подсчитывал версты и советовался с управляющим. Перегон стада наладили таким образом, чтобы ко времени дойки очутиться в какой-нибудь деревне. Алон шел вперед, договаривался с деревенскими бабами, и те не чурались небольшого труда, за который они даром получат молоко. Женщины встречали стадо на околице, и парни могли руки в карманах поколобродить вокруг. Лошади деревенских стояли невдалеке, привязанные к деревьям, а то, чего доброго, понесли бы при виде такого количества скота. Женщины усердно давили на соски до тех пор, пока бидоны, стоящие на телегах, не наполнялись молоком.

В те времена тоже редко удавалось отвозить на бойню однородное бычье стадо.

Однажды у Алона созрело решение: он захотел сам помериться силами с судьбой.

Как-то в сумерках он вошел вслед за матерью в ее боковушку в корчме и, словно опьянев от терпких запахов трав, ломающимся голосом произнес — настало, мол, время взяться за дела, достойные мужчины. Стараясь пробудить чувства матери, он принялся с жаром рассказывать о далеком городе, где улицы вымощены торцами и чисто вымыты; он хвалил этот город, в котором звон церковных колоколов сливается с голосами тысяч людей и с топотом копыт многих сотен лошадей — этот шум завораживает и будоражит кровь. Алон признался, что сил у него и жажды действовать столько, что его прямо-таки распирает. Ему нужны были материнское благословение и помощь.

Алон помнил добрые глаза матери, излучавшие, несмотря на сумерки, удивительный свет. В тот предвечерний час он болезненно остро ощутил, что жизнь чем-то обделила его мать. Она с удивительной легкостью последовала за мечтами сына и словно позабыла и себя и корчму, куда как раз начали стекаться любители заложить. Шарканье ног и гул разговоров за стеной не мешали Алону слышать шум крыльев большой птицы. Этой большой птицей была его мать, увлекаемая в полет стремительным потоком сыновних мечтаний.

Пошарив в уголке сундука, она отдала Алону все свое богатство — от денег шел запах мяты.

В тот светлый предвечерний час, когда воздух боковушки был заряжен тоской и мечтами, у Алона не хватило духу сказать матери всю правду. Правда в обнаженном виде большей частью бывает сурова и может больно ранить. Куплю стадо, переправлю в Петербург на бойню, заработаю много денег и верну тебе — какие убогие, будничные слова! А ведь Алон понял, что мать вынула из тайника не рубли, а свою мечту, и ее она отдавала сыну в поддержку его безмерной силе. В комнате матери, где хранились лекарства, не подобало даже думать о деревянном молоте, тупым ударом обрушивающемся меж рогов животного, чтобы оглушить его перед тем, как выпустить из него кровь.

В этой комнате не годилось думать и о Ереме, этом мяснике в окровавленном переднике, в глазах которого Алон должен был хоть на один-единственный миг возвыситься до личности, достойной того, чтобы с ней считались.

Но после того как Алой первый раз продал свое маленькое стадо в присутствии Ерема, ему захотелось приводить сюда, на бойню, все больше и больше животных и входить во двор все более и более важным купцом.

Думая о давно минувших временах, Алон почувствовал, как в его душу закрадывается стыд. Шагая за своим первым стадом в Петербург, он решил привезти матери что-нибудь красивое в подарок, но после удачной сделки позабыл об этом. Он отправился на главную улицу, бродил в лесу белых колонн, купил себе шикарные сапоги со скрипом, приторно пахнувшие ворванью. Он даже не вспомнил про тайник в углу материнского сундука, который теперь пустовал и куда следовало бы привезти что-то взамен.

Алон, как важный барин, развалился в извозчичьих дрожках с верхом и, одуревший от счастья, прокатился просто так, ради собственного удовольствия, по деревянному настилу главной улицы. Тогда Алон еще не знал, что мать уже ни в чем не нуждается. Запах той ели, под которой опочила мать, не донесло ветрами до блистательного Петербурга, и обо всем случившемся Алон узнал спустя много дней.

Лик времени становится все угрюмей. Перегоняя скот в последующие годы, Алон заметил, что в мире развелось много подобных ему, предприимчивых мужиков. И на других дорогах, ведущих из других мест, копыта бесчисленных животных мелко размалывали пыль; в Петербург со всех уголков света стекались стада. Ледники боен были забиты тушами, и цены падали. Вечно подстерегал страх, что не хватит ртов, которые смогли бы перемолоть все эти груды мяса.

К началу последней четверти столетия спокойствие и уверенность прежних времен могли лишь сниться. Алон не понимал, почему судьба издевалась над ним. Почему приближение старости совпало с такими бешеными годами, когда все чаще и чаще приходилось нестись наперегонки с другими и опасаться, как бы из тебя не вышибло дух.

Алон провел рукой по лицу. Распрямить пальцы не удалось, суставы совсем скрючились. Словно он всю жизнь держал руки зажатыми в кулаки и вот теперь не может больше расслабить мышцы. Да и сердце сжимало, и Алон подумал: больной, усталый человек, где же был твой ум, когда ты решил еще раз сунуться со стадом в Петербург.

Но точка не была поставлена, серьезный разговор с Еремом еще не состоялся. Прежде чем подвести черту под делом всей жизни, Алон хотел знать, он даже готов был спросить прямо: Ерем, ты мне друг или враг? Алон не мог дать себе отчета, почему ему так необходимо знать это. Он был не столь стар, чтобы помышлять о смерти, сорок девять — успеет еще и жениться и детьми обзавестись. И все же Алон чувствовал — он уже не работник. Несмотря на все сладостные мысли о хорошей жизни, сознавать это было грустно. У себя, в родных краях, он порой бахвалился, что бросит месить грязь на дорогах, чересчур уж много пар сапог износил он до дыр за свою жизнь. Чем же ты думаешь заняться? А чем мне заниматься, ворчливо бурчал в ответ Алон и на какое-то время замолкал. Мужики не понимали, что Алон мог бы до конца дней своих лежать на боку и гонять лодыря. Тот, у кого хутор и кого оседлала нужда и забота, тот вынужден до самой смерти вкалывать. Алон же за долгие годы работы снес в банк десять тысяч золотых рублей, потому-то он и мог заткнуть рот каждому лезущему с вопросом и похвастаться, что купит себе скотоводческую мызу. Эта стоящая мысль вполне серьезно занимала ум Алона. Приобрел бы мызу где-нибудь поблизости от железной дороги. Если на бойне случится перерыв и скот не будет поступать, Ерем тотчас же пошлет в дорогу гонца — телеграмму. Мол, так и так, Алон, грузи сотню рогатых в товарный вагон и отправляй в Питер.

Алон начал про себя вычислять: за одну скотину полагалось платить две с половиной копейки с версты. Если взять мызу под Таллином, стаду придется трястись на колесах добрых триста пятьдесят верст. Алон прикидывал, губы его шевелились. На сотню животных набралась бы солидная куча рубликов, и они пошли бы с прибыли долой. Да и за каждый вагон придется платить еще дополнительно. А что будет, если подручные Ерема окажутся не слишком расторопными и не сразу выгрузят животных в Петербурге? Ничего другого, как выкладывай денежки за простой. На железной дороге строгий порядок, предприятие казенное. А потом эти телеграммы, которые летали бы туда-сюда: отправил стадо, готов ли принять? Если ты произносишь слова, они ничего не стоят. Но как только ты опустишь перо в чернильницу и поставишь буквы в строчку, они начнут тянуть с тебя чистое золото. Нет, Алон устал от этих новых времен, устал от этой деловой жизни, которая становится все сложнее. Лучше купить дом. Алон выкрасит его в красный цвет. Найдет славную жену и сыграет свадьбу. Пусть молодуха повесит на окна белые шторы, точь-в-точь как в городе Петербурге. Алону надо спешить, его потомки еще не родились. Ничего, скоро дом будет полон галдящих мальчуганов.

Рот Алона растянулся в улыбке.

Что ж, несмотря на покупку дома, в банке останется еще немалая сумма. Когда парни подрастут, каждый получит свою долю. Он не оставит детей без отцовской помощи и благословения. Алон не забыл свою мать, которая когда-то, в далеком прошлом, с радостью помогла ему встать на ноги.

Ведь не ради же потомков Явы надрывался Алон! Бог сподобил Яву детьми. Сейчас она ждет десятого — ведь вот пришлось же поломать голову над именами. Если бы все женщины были такими молодчагами, жить на земном шаре вскоре стало бы тесно. Ну и силища у этой Явы! Одного мужа похоронила — всякое рассказывают об этом. А второй супруг пока держится.

Ява горда и упряма и, чем старше становится, тем упрямее. Хоть одним мохом будет питаться, а помощи не попросит. Алон уже и не помнит, когда она у него хотя бы копейку попросила. Как-то управлялась — с голодухи там никто не помер. Правда, в последнюю встречу — это просто чудо! — она выразила странное желание: дескать, пусть Алон привезет ей из Петербурга один апельсин. Непонятно, с чего ей вдруг втемяшилось в голову такое желание. Надо будет спросить у Ерема: есть ли в это время года в продаже такой товар?

При мысли, что он может сделать Яве приятное, у Алона на душе потеплело. Ведь в свое время он не привез матери гостинца.

Ява была так благодарна, что Алон взял с собой Коби — пора бы называть его уже Якобом. Провожая своего сына Якоба, Ява сунула брату в карман варежки с вывязанными на них розами. Те самые, в которых Алон в ранний утренний час нежил свои руки.

Якоб, Якоб. Отправил ли ты телеграмму? Губы Ало-на шевелились. Словно он молился: «Отче наш, хлеб наш насущный даждь нам днесь».

Если бы все устроилось и наладилось! Неужели судьба в этот последний переход не захочет быть милостивой к Алону? Дома, на кафедре их деревенской церкви, было написано: «Мы чаем обновления небес и тверди земной, дабы стали они обителью истины по слову Его».

Надо заставить себя быть спокойным и уповать на лучшее.

Сейчас самое время идти на почтовую станцию за телеграммой.

Раздвигая еловые ветви, Алон отправился к своим подручным. Ну что за парни, только и делают, что жуют, никакого хлеба на них не напасешься. Алон принялся давать парням указания. Так нет, даже ради того, чтобы-возразить, они не стали быстрей проглатывать то, что у них было напихано в рот. Выслушали, развесив уши, а едва Алон с глаз долой, все равно сделают по-своему. Алон мрачно подумал, что время стало слишком благодушным по отношению к молодым. Они не знают, что такое скамья для порки на помещичьей конюшне.

Животные лежали под деревьями и пережевывали свою скудную жвачку. Алону стало почему-то жаль их. Вот так жалость, сам себе удивился Алон, ты ведь хочешь как можно скорее прогнать их через ворота бойни! Почему же эти животные разжалобили тебя? Если бы еще ты сам вырастил их! Случайное стадо, скупленное на разных ярмарках. За долгий путь скотина даже друг к другу не успела привыкнуть, так почему он, Алон, должен сочувствовать ей?

Терпение Алона иссякло. Ему захотелось как можно быстрее избавиться от стада. Гляди какой барышник в тебе сидит, снова удивился он. Мало ли было случаев, когда приходилось чуть ли не десяток дней пережидать в лесу, покамест двор бойни освободится от других пригнанных туда стад! Однажды — это было в троицу — Алон сдуру привел стадо в Петербург. Три дня топтались они за воротами бойни. Пол-Петербурга осталось в праздник без свежего мяса. Еремовы подручные напропалую запили, резать скотину никто не хотел. Не помогали ни угрозы, ни уговоры. Поди пойми этих русских, когда на них находит стих. Алон не решился гнать животных обратно в лес — разве угадаешь, в какую минуту там, на бойне, снова вспомнят о работе? На скудном корме скот отощал, кожа да кости, и это потом больно ударило Алона по карману.

Когда рабочие в конце концов объявились на бойне, от них разило как от козлов. Поначалу они никак не могли как следует взяться за дело. Вместо того чтобы, как положено, оглушить животное, они били его деревянным молотом по рогам, так что рога либо ломались, либо вообще отлетали от головы.

Возвращаясь с почтовой станции, Алон чувствовал себя так плохо, будто получил обухом по башке. Ноги еле-еле двигались. Если б не страх, что заболят кости, он бы ненадолго прилег на землю и отдохнул. Алон всячески старался подбодрить себя, поднять свой дух: ничего страшного не произошло. Очевидно, на бойне у Ерема скопилось много скотины, которую надо принять, не может ведь Коби наобум послать весть, о которой они договаривались.

Однако Алон никак не мог освободиться от тяжести на сердце. Он проклинал себя за легкомыслие: надо же было ему посылать вперед Коби, у мальчишки никакого опыта! Парень, правда, умолял — дай попытаю счастья. Дай-ка покажу этому мерзопакостному Ерему, где раки зимуют. Услышав угрозу Коби, Алон не на шутку испугался. Разве он когда-нибудь думал вслух о Ереме? Или по его впалому, испещренному бороздами лицу было видно, что Ерем уже годами сидит у него в печенках?

Почему люди без конца донимают своих врагов, стремятся облить их грязью? Разве то, что Алон вечно попадается на хитрости Ерема, говорит об отсутствии у того ума и сообразительности? Приходится честно признать проигрыш и отдать дань правде. Ерем умел идти в ногу со временем. Болван тот, кто думает только о деньгах и наживе. А Ерем умел и карман набить и мудрости накопить. Кто, кроме Ерема, мог бы так быстро приспособиться к новым условиям? Когда на бойню поступил служить скотный лекарь, Ерем тотчас же сообразил, что надо делать.

Лет десять назад Алон пригнал в Петербург стадо в триста голов. Такого количества животных он ни раньше, ни позже в столицу не доставлял. С девяноста животных он получил деньги только за шкуры. Скотный лекарь заявил, что у коров солитер. Мясо у них точно крупой набито. Особенно отчетливо видны личинки на языке. Ерем принес один язык показать Алону. Алон не увидел на нем ничего подозрительного. Но животные были уже забиты. Кожу на них уже не натянешь, — мол, пошагали прочь отсюда. Алон подумал и решил: на этот раз он не попадется на удочку Еремовой компании. Пусть отдают туши, Алон со своими подручными продаст мясо, хоть подряд все дома в Петербурге обойдет, а продаст. Ерем лениво отпустил парочку отборных ругательств, а затем заявил, что городовой заберет Алона и отправит его в каталажку. Нельзя кормить людей яйцами солитера. Алон не поверил Ерему. Откуда у коров взяться этому солитеру? Ерем рассмеялся — он всегда смеялся последним — и посоветовал: при покупке скотины пусть Алон поинтересуется, ходят ли хозяева на пастбище по большой нужде.

Девяносто мясных душ пошли псу под хвост. Несчастье пробило дыру в кармане Алона. Что поделаешь, пришлось извлечь урок из этого злосчастного случая. На следующих ярмарках он уже спрашивал у каждого, у кого торговал скотину, именно то, что посоветовал ему Ерем. Деревенские женщины стали называть Алона пакостным мясником.

Но все это старые дела. В нынешние времена люди и животные стали жить раздельнее. И хоть скотный лекарь с каждым разом все основательней копался во внутренностях животных, ничего подозрительного в пригнанной Алоном скотине он не находил.

Вероятно, и у этого случайного стада не было ни чумы, ни чахотки, ни солитера, — думал Алон, но эта мысль нисколько не снимала тяжести с его сердца.

Алон не просто так, не без задней мысли, внял мольбам Коби. Надо было напомнить Ерему, что и его старость не за горами. Пусть увидит Якоба и поймет, что хошь не хошь, а растет новое поколение. Пусть задумается над жизнью, долго ли ему еще оставаться у власти! Придет время, и Ерем будет годен лишь на то, чтобы дрыхнуть на печи.

У Ерема кусок сырой печенки встанет поперек горла, когда Якоб скажет ему, что он сын Алона. Так велел сказать Алон. Ничего лучшего он придумать не мог, чтобы ущучить Ерема. С единственным сыном Ерему не повезло— едва он достиг совершеннолетия, как затеял драку с таким же, как он, оболтусом и прикончил его ножом. Вот и балуй и нежь детей. Определи Ерем сына заблаговременно на бойню, этот сопляк не учинил бы такого дела. Ереминого сына отправили в Сибирь на каторгу. Может быть, и участники убийства царя попали в одни с ним места и теперь все вместе, где-нибудь на лютом морозе, просеивают золото для нового самодержца.

До последнего вздоха не отделаться Ерему от своей боли и муки. Хоть он и старается делать вид, будто жизнь все время гладит его по головке ласковой рукой. Ведь и Еремовы подручные узнали о несчастье своего верховода наполовину случайно.

В один из апрельских вечеров, пять лет назад, они всей компанией сидели в каморке, когда вошел карел послушать, что на свете новенького. Юсси, которого Ерем называл Иосифом, начал обиняком выведывать, в какое время лучше всего пригнать стадо из-под Лисьего Носа. Ерем сидел в углу, заросший как черт, лицо темнее тучи. Вдруг заорал: где твоя бутылка! А у Юсся, стоит лишь Ерему повысить голос, сразу коленки подгибаются. Он и полсловечка не посмел пропищать в ответ — тотчас вытащил бутылку из кармана. Потом пообещал — дескать, принесу хоть полное ведро, ежели потребуешь. Вдоль забора на дворе оставалось еще немного нерастаявшего снега, и Ерем велел отнести бутылку на холод. Вернувшись в каморку, Юсси-Иосиф тихонько сел на скамью и стал ждать, что скажет Ерем относительно животных. А Ерем в своем углу сопел, пыхтел и не говорил ни бе ни ме. В сердца парней заползла тревога, и они решили развеселить своего вожака маленькой шуткой. Один из них сел рядом с Юсси, осведомился о жене и детях, спросил, как растет ячмень, много ли померзло и тому подобное. Юсси принялся старательно отвечать — а русский язык и у него такой, будто в словах скрипучие деревянные стержни засели. У бедняги карела даже лоб взмок, так он намучился со своим длинным рассказом. Тем временем второй парень, улучив момент, привязал к фалде Юсси-Иосифова сюртука свиную кишку.

Ерем же, уронив голову, продолжал сопеть в своем уголочке. Он не слышал и не видел, что делали парни. Внезапно Ерем поднял голову — глаза у самого красные, как у разъяренного быка, — и заорал, мол, пусть тотчас же тащат водку. Карел быстро вскочил, распахнул дверь каморки и в темноте стал ощупью выбираться из каморки. Шел, шел, пока вдруг не начал кричать. Он выкрикивал что-то на своем языке, и тут парни чуть-чуть отпустили свиную кишку. Вскоре карел опять завопил — дескать, кто-то держит его за фалду и не дает ступить ни шагу дальше. Ерем вдруг будто очнулся со сна, вскочил, вытащил из-за пояса нож — у парней, говорят, со страху горло перехватило — и острым лезвием перерезал свиную кишку — ни на кого он и не думал нападать.

Потом они сидели вокруг чурбака и лили в себя водку. Ерем пил с жадностью, затем вдруг принялся тереть глаза. Такого с ним раньше никогда не бывало. Тут все узнали, что Еремова сына отправили в Сибирь по этапу.

Алон жалел, что не предостерег Якоба, не рассказал ему эту историю со свиной кишкой. Поди знай, чем они могли напугать парня. Время еще не успело обточить угловатый характер Якоба, вдруг парень не сможет обуздать свой гнев, чего доброго, еще кинется на кого-нибудь.

Алон мысленно увидел Якоба с кандалами на руках. Городовой дубасил его по затылку. Алон слышал, будто после цареубийства каждый житель Петербурга, не говоря уже о посторонних, находится как бы под увеличительным стеклом.

Такой бывалый человек, как Алон, давно уже не пугается, если, сунув руку во внутренний карман полушубка, нащупает там склизкое сердце животного. Эти Еремовы подручные просто не могут не выкидывать своих фокусов и номеров. И похуже вещи случались. Человек, выпивший в каморке лишку, мог наутро обнаружить в карманах своих брюк немало странного.

Пожалуй, на этот раз Алон дал маху. Почему он решил, что Ерем, увидев молодого Якоба, смягчится, станет снисходительным? Напротив, едва ли он с великой радостью встретил парня и стал мостить сопляку дорогу. Не прогнал же он ради Алонова лжесына других прасолов. Пока еще власть в его руках, поди нарочно стал изводить парня. На какую доброжелательность ты можешь рассчитывать, если сам воткнул шип в сердце другому. Нелегко отцу вспоминать о сыне, томящемся на каторге.

Ерем, разумеется, смерил Якоба взглядом, глаз у него острый, — животных прямо-таки насквозь видит. Если Ерем даже и нашел, что худенький Якоб с головой на. птичьей шейке физически уступал его сыну, то разве это могло послужить ему утешением?

Может быть, Ерем сидит сейчас с компанией своих подручных в каморке, хлебает рассольник — на усах капли жира — и клянет Алона за скрытность: ведь вот тридцать два года знаю дьявола, а того не ведал, что у него сын имеется. Чертовы чухны, из них слова клещами не вытянешь.

Какая муха укусила Алона, что он из-за тайной ненависти к Ерему погнал Якоба прямо в пасть волку. Питер полон праздношатающихся бездельников. Парень мог где-нибудь заглядеться на вымощенную торцами дорогу и попасть под смертельный удар копыт пары коней, хотя едва ли он наобум пошел бродить по городу. Еще более страшные опасности могут подстерегать его за воротами или во дворе этой бойни, находящейся на окраине города. Ведь ежели стадо Фомы ожидает своей очереди под Пулковом, то тут не до шуток. Не приведи господь Якобу стать Фоме поперек дороги, тот даст парню такого тумака, что гляди, как бы душу из мальчишки не вышибло. Однажды Алону довелось видеть, как Ерем отвесил Фоме низкий поклон. Алон глазам своим не поверил. А чего тут удивляться. Фома гонит стадо в полтыщи голов из степи в Питер, и ждать ему некогда. Он не так глуп, как его предшественник, который, заморозив стадо во льду, прогорел в пух и прах. У Фомы денег — ногой меси, все дыры может рублями позатыкать. Алон слышал, будто Фома сперва сунет Ерему пятьдесят рублей в карман и только потом приступает к разговору. Фома сам сказал однажды, что от звонкой монеты голос у Ерема становится медовым, а ноги быстрыми. Если стадо Фомы окажется впереди, то сидеть им тут в лесу не пересидеть. Жди, когда этот петербургский люд перемелет горы мяса!

В лесу стало смеркаться. Издали доносились голоса Алоновых подручных. Парни ругали коров, которых им предстояло доить. Алон нарочно остановился здесь в тенистом месте, под елью — ему не хотелось с растерянным лицом появляться перед вопрошающими взглядами своих помощников.

Если Фома в Питере, он без труда отпихнет Якоба в сторону, смахнет, словно несносную муху с руки. Пусть Якоб сидит себе в углу двора бойни и ждет, когда петухи начнут нестись. А если случаем явится и финн Каарле, дела у Якоба могут обернуться еще хуже.

Алон и о половине опасностей ни словом не заикнулся Якобу. Каарле был еще моложавый мужчина, крепкий, как корешок, и цели ставил всегда перед собой ясные. У него пока еще маловато денег, однако тем больше рвения. Ведь надо спешить, если человек решил построить на главной улице Гельсингфорса каменный дом, Каарле не может, подобно Фоме, купить Ерема. А с теми несколькими свободными рублями, что позвякивают в его кармане, к такому человеку, как Ерем, не подступишься и привилегий не получишь. Но Каарле немного надо, чтобы положить своих конкурентов на обе лопатки. К самому Алону Каарле, само собой, близко не лезет, а с мужиками помоложе кое-что случалось. Даже своего финского собрата — было дело — со свету сжил. Каарле болтлив, вечно у него припасена какая-нибудь шутка — друг, каких мало. Балагурит, поет, отплясывает польку — в руках бычий хвост. Алон сам со смехом глядел на его паясничанье. Но в действительности Каарле вовсе не такой шалопут, каким кажется, это он все больше для виду делает. Этакое шутовство у него заместо сетей. Пусть все видят, что забота не гложет его сердце. Жизнь прекрасна, ребята! Вот и остальные начинают думать — что же это я, последний болван, грусть и печаль развожу! И когда подходит вечер, мужики помоложе собираются вокруг Каарле. Внезапно кровь в их жилах начинает бурлить — хоть весь земной шар хватай в объятия, а уж столицу-то подавно. Все с гиканьем выходят со двора бойни на улицу и тут же забывают о брошенном где-то в лесу стаде. Утром выглянет солнце и запоют птицы, подбадривает их Каарле, но до утра времени много. Пареньку пришлось месить немало грязных или пыльных дорог — несколько сот верст, и ох как долго, месяц, а то и больше, и теперь он хочет вкусить удовольствий большого города! Первым делом Каарле ведет своих новоиспеченных друзей в кабак. Он заказывает всем водку и квас. У кого вместо бороды пушок — тому подают мед, у Каарле широкая натура. А после Каарле помахивает сторублевкой: дескать, пусть платит тот, у кого в кармане есть деньги помельче. Не может же он пугать здешнего кабатчика такой большой купюрой. Ох и ржут же все шуткам Каарле.

Ближе к ночи Каарле ведет своих друзей к тонким столичным барышням. Люди ведь не святые, это обстоятельство как день ясно Каарле. Все располагаются со своими мамзелями по уголкам. Распределив парней, Каарле делает от ворот поворот, щелкает каблуками и испаряется. Наутро, ни свет ни заря, он у бойни и принимается осаждать Ерема. Остальные еще нежатся в постелях барышень, башка раскалывается, ни рукой, ни ногой не пошевелить. Выхода нет — надо опохмелиться. Опохмеляются до тех пор, пока, глядишь, солнце не начинает клониться к вечеру. Дураков, которые в столь поздний час отправятся на поиски Ерема, нет. Муки совести надо утопить в водке — ничего иного не остается, как снова отправиться в кабак. Так вот и идет, быстро да гладко, все вниз да вниз — словно на масленице съезжаешь на санках с холма в топкое болото.

Один из соотечественников Каарле, финн, много дней подряд пьянствовал таким образом. Его подручные, сторожившие в лесу стадо, решили, что хозяин упал в Питере в канал и утонул. Не в силах больше ждать — да и нашла на них страшная тоска по дому, — парни взяли и повернули вспять. Скотина без присмотра растеклась кто куда. Дорогие животные стали добычей волков, в лучшем случае иные из них забрели на какое-нибудь хуторское пастбище и прибились к тамошнему стаду — там хозяева и прикончили их, чтобы никто не пронюхал о добыче.

Алон с ужасом думал о Якобе. Кто знает, вдруг попался на крючок какой-нибудь девице? Дело молодое, разве устоишь перед соблазном, когда кровь у тебя бурлит. Потом подбирай такого парня и гляди, не подцепил ли от барышень какой дурной болезни — кто его тогда лечить будет?

Впервые в жизни Алон почувствовал настоящий страх перед своей младшей сестрой. Что с того, что их разделяли сотни верст. Как он объяснит Яве всю эту историю?

Алон не сумел уберечь парня. В свое время управляющий был для Алона что родной отец, запрещал и предостерегал. Еще извинялся: дескать, поскольку корчмарь мужчина суровый, я не желаю получать нагоняй из-за твоих выходок. Смех разбирает, как подумаешь — какая такая власть у корчмаря над управляющим! Привези управляющий из Питера вместо Алона одни рога да копыта, то и тогда отец даже пискнуть бы не решился.

Алон засунул руки в карманы и медленно зашагал по направлению к своему стаду. Ему показалось, будто он забыл что-то под деревом, где так долго стоял в раздумье. Он оглянулся и увидел у ствола два темных следа. Только всего и было теплой земли что следы двух ступней, в остальных местах почва снова подмерзла.

Достигнув открытой поляны, Алон задрал голову кверху — с неба струился странный зеленоватый свет, и Алон застегнул полушубок на все пуговицы.

Темные коровы понуро стояли под деревьями. Алону показалось, будто он видит, как подрагивают их ноздри и холод щиплет влажную кожу. Парни стояли у телег и попыхивали трубками. Оба были в полушубках. Они косились на Алона, и в их взглядах не было доверия к хозяину.

Своего сына Алон бы никогда не отправил одного к Ерему сражаться за кусок хлеба. Но ведь и у Явы дети наперечет. Алон удивился, что он вновь и вновь испытывает беспокойство за Якоба и даже не думает об убытке. До сих пор Алон хранил запасы любви и забот для будущего. Как начнешь личную жизнь, если на сердце пусто. Человек, лишенный чувств, не в силах устроить себе гнездо, найти жену и обзавестись ребятишками. Алону никогда не хотелось размениваться, для каждого дела должно быть свое время. Он и сейчас здесь, в холодном лесу, не чувствовал себя полностью оттаявшим по отношению к Якобу; вероятно, его злило, что он сам свалял дурака и не сумел предугадать всех опасностей, которые могли подстерегать парня на бойне.

Глаза подручных смотрели на Алона с упреком. Он понимал ход их мыслей. Почему ты, старик, не дал пойти нам? Мы все же половчей и попредприимчивей драчуна Коби! Алон и сам всегда уважал законы животного мира: преимущество на стороне сильного. Жизнь будет стоять на месте, если начнешь цацкаться со слабыми. В конце концов, какое значение имеют родственные связи? Алон сам, собственными руками, сделал из себя человека. Хотя все-таки, кто знает, если б мать не помогла ему в самом начале — как бы все сложилось?

От этих крученых мыслей у Алона загудела голова. В старые времена все было гораздо проще. Версты казались короче, мороз никогда не бывал таким лютым, кости по утрам, когда надо было подняться с телеги, не ныли. Даже животные не были такими упрямыми, как нынче. И подручные были послушней и не отваживались глядеть на хозяина злыми глазами. Вот что получается, когда людям дают слишком много воли.

Алон чувствовал, что сегодняшняя ночь не будет милостива к тем, кто захочет тихонько укрыться под ее сенью. Сегодняшняя ночь будет из зеленого стекла, и животные закоченеют на том месте, где легли с вечера. Холод не пощадит и Алона. Утром он не сможет пошевелить ни рукой, ни ногой — кровь в жилах застыла, в посиневших мышцах полно белых ледяных игл. Алон представил себе, как утром единственные оставшиеся в живых души, его подручные, позевывая вылезают из-под шуб и удивляются — почему это старик еще не на ногах. Они подходят к телеге, где лежит Алон, и нащупывают закоченевшее тело. Один берет его за ноги, другой — за руки. Они скидывают Алона с телеги на мерзлую землю — авось встряска пробудит старика от зимней спячки! Затем, скрючившись, идут к животным и сапогом тычут в измотанные длинной дорогой ляжки — мясо животных, отшагавших сотни верст, твердое. Шкура со вздыбившейся шерстью оледенело побрякивает.

— Давай, — хрипло говорит Алон.

Парни не услышали его тусклого голоса.

Алон пожалел, что за тридцать два года он так и не удосужился купить медную трубу. Холодный металл, зажатый в зубах, прилип бы сейчас к губам — знай себе дуй! Пусть мир умолкнет, пусть все слышат клич Алона, отправляющегося в последний путь.

Алон сам стал отвязывать животных от деревьев. Глаза их зеленовато мерцали.

Подручные оживились. Один стал запрягать лошадей, другой шарил под деревьями, искал хорошую хворостину, чтобы погонять скотину. Но вот в конце концов обоз сворачивает из лесу на дорогу. Животные держатся плотной массой и ступают медленно. Алон складывает рот трубочкой, старается гикнуть. Вместо обычного «ого-гоо, ау-уу!» слышится беспомощный хрип, словно холодный воздух, который Алон вдохнул, поставил в горле заслонку.

Стадо бросает с одного края дороги на другой, как будто животные окосели. Они ищут укрытия от холода и норовят свернуть с ровного места обратно в лес. Темная пустота впереди пугает их.

Алон тяжело дышит. Он расстегивает полы полушубка. На возу под сеном спрятана толстая палка, большая, как тележная оглобля. Такой можно свалить волка. Пальцы Алона сжимаются вокруг палки. Ничто не может оторвать мои скрюченные пальцы от этого дерева, думает Алон, и странный порыв ярости вскипает у него в груди. Глупые животные едва волочат ноги. Они не знают, что только быстрая ходьба поможет им сохранить душу в теле.

Алон идет широким шагом, конец палки постукивает перед ним о землю и скользит по замерзшей поверхности луж. Он идет во главе стада. Едва заметной светлой полосой вьется дорога. Нет, мы не заплутаемся, успокаивает себя Алон. Если я и гожусь еще на что-нибудь, так лишь на то, чтобы по вдоль и поперек знакомым метам держаться правильного направления. К утру вдалеке засияют купола и шпили Петербурга. Их потому и позолотили, чтобы Алон видел, куда вести свое стадо.

Алон идет впереди стада, тяжелый посох аршинами отмеряет землю. Не такой уж и дальний путь, думает Алон. Тысячу четыреста раз подниму и опущу эту орясину — глядишь, опять верста позади. Так и не заметишь, как пройдешь все двадцать!

Алон старается делать шаги как можно длиннее. Под полы полушубка забирается холодный ветер, бодрит тело. От такой быстрой ходьбы у коров пропадает молоко — к утру вымя будет как пустая кожаная сумка; а у бычков туловища становятся угловатыми. Алон не думает об этом, хотя знает, что спешка враг прасола. Со спин животных на дорогу скатываются копейки.

Алон продолжает шагать и не оглядывается назад. У кого есть хоть капля ума в голове, тот должен пошевеливаться. Все приметы предвещают лютый мороз.

Животные шумно дышат за спиной Алона. Копыта стучат по камням. Позади скрипят колеса телег. Земля под ногами становится все звонче. Она как натянутая струна инструмента. Холод проникает все глубже, каждая кочка превращается в камень.

У Алона гудит в ушах. Он мог бы кинуть прочь, отшвырнуть эту тяжелую палку и сесть в телегу, как и полагается хозяину. Но он отгоняет эту мысль. Дело всей жизни надо завершить с честью. Алону хочется снять с головы шапку, когда он думает о тех тридцати двух годах, что все дальше и дальше отступают в прошлое. Это не животные идут следом за ним и с шумом дышат теплом ему в затылок. Это нежный ветер прошлого, который никогда больше не повторится.

Алон идет и перед каждым шагом далеко вперед выбрасывает палку.

Где-то позади плетутся его подручные. Пусть они поведают своим детям и внукам: Алон шел во главе своего стада, как полководец. Он знал, что только силой можно пробиться сквозь холод. Он не испугался.

Алон видит перед своим мысленным взором сверкающие залы петербургских дворцов. Слуги ходят вокруг столов, обнося всех дымящимися блюдами с мясом. От этой мысли Алону становится теплее, хотя спина его под тяжелым полушубком и без того взмокла.

Алон обязан спасти это стадо.

Чтобы отвести его на бойню.

3

Ява разложила плед на куче хвороста и присела. Маленькая Катарина топотала рядом — она вытянула ручку, ухватила мать за колено и, перебирая ножками, стала карабкаться наверх. Куча хвороста спружинила. В голове у Явы мелькнула смешная мысль: если б все ее дети собрались сейчас здесь, они бы не поместились на этом клетчатом одеяле. Под их тяжестью прогибающаяся куча хвороста сплющилась бы и стала вровень с землей.

Матис давным-давно приглядел это место для нового дома, а сегодня они пришли сюда, чтобы вместе все обсудить. Бревна ждали на россаском дворе, очень скоро здесь застучат топоры. Чтобы лучше было видно место их будущего жилья, Матис срубил здесь кустарник. Ему хотелось, чтобы Яве понравился выбранный им клочок земли, сам он, видимо, уже успел прирасти к нему сердцем.

Матис возился тут же, поблизости. Вырвал несколько кустов крапивы и теперь сшибал топором сучья. Ява догадалась, что муж старался преодолеть свое волнение. Пусть жена оглядится и попривыкнет, очертя голову дом не строят, на поросшей клюквой кочке хижину не ставят. Очевидно, Матис взвесил все, ведь не просто же так он подошел сейчас к чахлой березе и обхватил ее руками за ствол. Покачал, вероятно попробовал, крепко ли сидят корни в почве. Оставшись доволен березой, он принялся осторожно вырубать вокруг сухостой. Чем больше береза освобождалась от кустарника, тем заметнее она устремлялась ввысь. Словно стрела, пущенная из лука в небо. Ява пересчитала отходящие от ствола ветви и внезапно почувствовала, что ничего не может возразить против места, выбранного Матисом. У дерева десять ответвлений, у Явы — десять детей, последнего из которых, родившегося прошлой осенью крошку Матиса, свезли двух месяцев от роду на погост за церковью. Там он покоится рядом с первым мужем Явы — Якобом.

Суждено ли Катарине остаться последышем?

Десять жизнеспособных ветвей на березе — это было доброй приметой.

Что ж, народ Медной деревни немало удивится, узнав, что Матис и Ява задумали строить дом на краю хуторских земель, под боком у болота. Календарь сообщал, что примерно раз в каждые сто лет в этих местах бывают наводнения. Но если бояться, то и воды из колодца не зачерпнешь — еще в ведерке утонешь. Матис не глупец, что устраивает жилье у самого болота. Обстоятельства сильнее человека. Пришла пора разделяться, начинать жить своим хозяйством. Первый сын Явы, наследник Якоба, в месяц жатвы достигнет совершеннолетия. Поди знай, кого Коби выберет себе в хозяйки.