Каин еще не родился

Вторую половину дня мы с Адамом провели в лингвистических упражнениях. Все он запоминал шутя, без видимого напряжения. Особенно ему нравились слова, в которых было много шипящих. Но если вдруг что-то у него начинало не ладиться, например, не вытанцовывалось произношение, он сразу терял к учебе всякий интерес. К вечеру Адам знал уже около полусотни слов и вполне правильно их употреблял. То есть так же, как и я. Полсотни слов, я считаю, для общения багаж вполне приличный. Существует масса людей, с которыми я уже не первый год всего парой фраз обхожусь. Взять, к примеру, соседа моего Петьку. Я его чуть ли не от рождения знаю. Когда-то лучшими друзьями считались. А теперь весь наш разговор: «Привет! — Привет!», «Что куришь? — Астру». «Опять наши в гостях дунули! — Игрочишки! Я за них больше не болею!», «Не знаешь, где пиво свежее есть? — Только возле рынка», «Ну пока! — Пока!» И так, практически каждый день. Про свою Лильку я вообще не говорю. Она три слова в разных вариациях может целую неделю повторять.

Вот таким образом прошли первые сутки моего пребывания в ином измерении. Да вот еще, чуть не забыл. Пиджачок мой так и висит на кустике, там, где я его оставил. Никто на него не позарился. Ну и пусть себе висит. Мне он пока не нужен. Так же, как очки и деньги. А вот зажигалочка — совсем другой разговор! Уж если мне суждено стать в этом мире кем-то вроде Прометея, то без зажигалочки никак не обойтись.

Интересно, а каковы на вкус печеные ананасы?

7. План действий на ближайшую историческую эпоху

Ночью я снова проснулся. Примерно в то же время, что и накануне. В шалаше было тихо, но за стенкой шалаша слышался негромкий разговор. Я осторожно подполз к выходу и на фоне звездного неба увидел силуэты всего райского семейства. На плече Адама висела сеть. Значит, опять на рыбалку собрался. Но на этот раз без меня. Единственное, что я понял в их разговоре, было слово «тсуги». Так Адам называл тех загадочных существ, за одно из которых меня чуть не принял дуб. Как я догадывался, они имеют какое-то отношение к подземному миру. Может быть, местные черти.

Потом отец и сын тихо-тихо, словно фронтовые разведчики, растворились во мраке. Ева постояла немного, зевнула и подалась куда-то в сторону. Досыпать, наверное. Значит, доверять мне доверяют, но не очень. И правильно делают, подумал я уже со злостью.

Лежу, значит, я на постели из душистой травки. Не спится. Перебили сон. Кишки от вегетарианской пищи марш играют. Вкусная, конечно, штука ананас, но очень уж легкая. Для манекенщиц только и годится. Неужели мне этими божьими дарами весь остаток жизни придется питаться?

Ночью мне всегда думается лучше, чем днем. Я бы, конечно, и днем думал, если бы не мешали. Парень я совсем не глупый. Во дворе «профессором» зовут. Ни один кроссворд без меня не решается. И если спор какой, опять же приглашают. Это все от моей общей начитанности. Книжки я еще в школе любил. И в армии время зря не терял. Там чтение особо поощрялось. Каждую среду нас сержант в библиотеку водил. Взял книжку — через неделю обязан доложить об исполнении. Кто свою не успел прочитать, следующий раз получает сразу две. Так я до конца службы почти весь библиотечный фонд осилил. Последняя моя книга там, как сейчас помню, называлась: «Людвиг Фейербах. Избранные философские произведения. Том L». Хорошая книга. Автор, безусловно, мужик умный, хоть и сильно разбрасывается.

Но уж когда я в редакции стал работать, золотое времечко настало. Там и в столах, и в шкафах, и в мусорных корзинах любого чтива море. И даже такого, что ни в одной библиотеке не достанешь. Если нет детективов, фантастику читаю, нет фантастики — про войну или о жизни что-нибудь. А если ничего художественного не найду, все подряд штудирую: домоводство, медицину, астрономию… Могу со средины читать, могу задом наперед. Все равно в голове что-то да останется. Память у меня цепкая. Когда требуется, нужный факт обязательно всплывает.

Так вот, нередко попадались мне книжки про то, как люди, оказавшиеся на необитаемом острове, на полюсе или в другом глухом месте, мигом разворачивали бурную деятельность по оборудованию комфортабельной жизни — из стеклышек очков зажигательную линзу делали, из золы и песка — порох, из всякой другой подручной дряни — электростанцию. Книжкам этим я не верить не могу. Но у меня ситуация куда сложнее. Не то что часов — штанов даже нет. Один дурацкий галстук на шее болтается. Камней подходящих и то найти не могу. Только и есть, что трава, кусты да дуб этот проклятый. Что еще остается? Зубы, ногти. Зажигалка на три четверти заправленная. Все, кажется? Ну нет! Еще голова на плечах имеется. Раньше я ею особо не пользовался, случая не было, зато теперь голова — мое основное оружие.

Не может такого быть, чтобы на всей планете дела обстояли в точности, как здесь. Где-то ведь и другие страны имеются, другие народы. Где, например, Адам свою сеть раздобыл? Не свалилась же она сюда вместе со мной?.. Не соответствует сеть… как это называется… ага, вспомнил — общему развитию производительных сил. Не все в этом раю так просто, как кажется на первый взгляд. Есть тут какие-то скрытые пружины и колесики.

В общем, надо срочно готовить коренные перемены. Двигать лучшие силы человечества на покорение зарвавшейся природы. Начну я, пожалуй, с пропаганды. Любой борец за идею прежде всего единомышленников подыскивает. Сначала проверю Адама. Хоть он себя и умником считает. А по-моему, он просто слабовольный лентяй и обжора. К тому же немного плут. Придется играть на его отрицательных качествах. На жадности, например.

Ева — совсем другой человек. Чувствую, положительная личность. Ее к моему делу только через большое и светлое чувство можно привлечь. Вопрос, способен ли я такое чувство в ней возбудить? По крайней мере, смотрюсь я сейчас ничуть не хуже Адама. Даже кудрявую бородку отпустил.

Но, конечно, главная надежда — Авель. Ведь во всех заварухах молодежь впереди шла. Им со старыми привычками легче рвать. Не закостенели они еще в предрассудках.

Значит, решено — Авель. Тем более что парень явно на распутье. Не вытанцовывается у него что-то. Свое место в жизни найти не может. Придется помочь. Место его — на троне царя природы! И чтоб никаких возражений!

Как всегда, приняв определенное решение, я успокоился. И сразу задремал. Снился мне Авель в короне из рыбьих хвостов. Адам с двуручной пилой вокруг пояса. И Ева, скачущая верхом на волке.

Под утро вернулись мокрые и усталые рыбаки. С собой они ничего, кроме пустой сети, конечно же, не принесли. Чуть позже пришла Ева и принялась «накрывать на стол».

Ничего, накормлю я вас скоро настоящей человеческой пищей. Пальчики оближете. Дайте срок. Сначала двинем к прогрессу одну семью, а уж потом и все общество.

8. Подготовительный этап

В течение нескольких следующих дней ничего примечательного не случилось. Я жевал ананасы, вволю спал, в те ночи, когда Авель не являлся домой, ходил с Адамом на его странные рыбалки, а все остальное время бродил по окрестностям да грелся на солнышке. Оно меня почему-то не брало, и я оставался таким же белым, как и до прибытия сюда. С Адамом мы объяснялись уже почти свободно. Ева и Авель в разговорах почти не участвовали, но, как вскоре выяснилось, ни одно из произнесенных мною слов не миновало их ушей. Способностью к языкам они обладали ничуть не в меньшей степени, чем глава семьи. Это заставило меня призадуматься (теперь я часто думал и днем, все равно никакой другой работы не было). Без причины в природе ничего не бывает. Почему у волка быстрые ноги, понятно всем. Для чего растениям красивые цветочки, тоже понятно. А зачем людям такая ненормальная способность к языкам? Выходит, кому-то это надо. Выходит, понадобились природе люди-полиглоты, чтобы заткнуть ими какую-то дыру. Вопрос только в том — какую именно?

А может, все это просто моя фантазия? Борода Адама, например, не имеет никакой практической пользы, тем не менее, он ее таскает.

Выбрав удобное время, я приступил к выполнению своих планов. Наедине переговорил с каждым из членов приютившего меня семейства. Прощупал, так сказать, почву. А кое-где и семена сомнения в эту почву посеял.

Первый разговор состоялся с Адамом. Обстановка, значит, такая: жаркий полдень, все только что откушали. Адам лежит в тенечке, поглаживая живот. Как всегда после обеда, он пребывает в добром расположении духа. Я тут как тут — змей-искуситель.

Я: Эх, еще бы по кусочку, — говорю. Поскольку Адам никак не реагирует на эти мои слова, продолжаю: — Попросил бы ты у дуба добавки.

Он: Зачем? Ты что, с голода помираешь?

Я: Нет, но попросить ведь нетрудно. Что он, интересно, скажет?

Он: Скажет, что нельзя.

Я: Так ведь у него рта нет. Как он может сказать?

Он: Видишь небо? Что оно говорит?

Я (несколько озадаченно): Ничего оно не говорит.

Он: Плохо смотришь. Оно говорит, что к вечеру может пойти дождь. Что ночью надо ждать тумана. Так и Дуб. Кто умеет его слушать, тот все поймет. Если бы не Дуб, тебя разорвали бы волки. Дуб все видел и сказал мне.

Я: Что именно он сказал?

Он: Сказал, что пришел чужой человек. Странный. Похожий на подземника (оказывается, именно так переводится слово «тсуг»). Но вроде не подземник. Пусть волки его пока не трогают.

Я: Кто такие подземники?

Он: Не знаю. (Врет!) Я их не видел.

Я: А дуб их видел?

Он: Дуб стоял тут еще при моем отце. Он все видел.

Я: Твой отец, наверное, тоже дуба слушался?

Он: Почему слушался? Советовался. Дуб плохого не скажет. Я ведь отсюда и уйти могу. Волки — тем более. А Дуб на месте стоит. Ему ошибаться никак нельзя.

Я: А с волками дуб разговаривает?

Он: Как же он с ними может разговаривать? Волк есть волк. Ты вот человек, и то понять ничего не можешь. Если Дубу что-то от волков или от других зверей понадобится, он скажет сначала нам. А мы уже передадим куда надо. (Хоть и звучит как сказочка, но все концы здесь сходятся. Это может объяснить способность людей к языкам и звукоподражанию. Тогда, если верить Адаму, люди здесь не что иное, как средство связи между различными существами.)

Я: Скучно так жить. Там, откуда я пришел, все не так.

Он: А как?

Я: Ну, к примеру, просить милостыню у какого-то дуба мы не стали бы. Отрясли бы в два счета и взяли столько ананасов, сколько нам надо.

Он: Волки не позволят.

Я: Будем мы у волков спрашивать! Кишки вон, и все разговоры. (Адам в растерянности пожимает плечами. Молчит. Хочет возразить, но не может подобрать слова. Я тем временем перехожу в наступление.) А зачем ты рыбу по ночам ловишь?

Он: Так надо.

Я: А самому ее есть нельзя?

Он: Нельзя.

Я: Кто это тебе сказал?

Он: Никто. Я знаю. (Раздраженно.) Раз нельзя — значит, нельзя!

Я: А сеть где ты взял?

Он: От отца досталась. (Встает и уходит с несвойственной ему торопливостью.)

Беседа с Евой состоялась несколькими днями позже, под вечер, когда она отправилась за водой к источнику. Я вызвался помочь. Несу горшки. На мои вопросы Ева вначале отвечает неохотно, скованно. Чувствуется, что она растеряна. Ей такое галантное отношение незнакомо. Начинаю издалека.

Я: Хороший у тебя муж.

Она (кивает головой): Хороший.

Я: Любишь его, наверное?

Она: Он мой муж. Как же его не любить?

Я: А как вы познакомились?

Она: Никак. Отец с матерью ушли куда-то и больше не вернулись. Тогда Дуб, возле которого мы жили (опять этот дуб!), послал меня сюда. Муж — правда, тогда еще он мне не был мужем — тоже один остался. С тех пор мы и живем вместе. (Интересно — дуб в роли свахи! Такого в фольклоре землян, кажется, нет.)

Я: Ну, и нравится тебе такая жизнь?

Она: Нравится.

Я: Тут же тоска зеленая!

Она: Тебе тоска. А мне нет. Вот если бы я попала туда, где раньше жил ты, мне была бы тоска. Зеленая.

Я: Ты так говоришь только потому, что ничего о нас не знаешь. А была бы моей женой, все бы имела. Холодильник, телевизор, стиральную машину, дубленку.

Она: Я не знаю, о чем ты говоришь. Но если я сейчас без всего этого обхожусь, значит, оно мне совсем не нужно.

Я: Но ведь так жить нельзя, как вы живете. Развиваться надо, учиться! Вы же про самих себя ничего не знаете!

Она: А ты про нас знаешь еще меньше. Ко всему подходишь только со своей меркой. Откуда ты взял, что мы не учимся? Ведь я говорю на твоем языке.

Я: Дело не в этом…

Она: В этом! Мы учимся. Если считаем это нужным. Твоему языку я научилась. А учиться у тебя жить не хочу.

Я: Интересно, почему?

Она: Для тебя главное в жизни — собственные желания. Разве не так?

Я: Можно подумать, у вас по-другому.

Она: По-другому.

Я: Что-то не заметил.

Она: Ты многого не замечаешь. Иногда ты похож на глупого ребенка. Но ребенок хоть любопытен. А ты нет.

Я: Давай не будем переходить на личности. Причем здесь я? Разговор был о вас. О том, как скучно и убого вы живете. И ничего не хотите делать, чтобы эту жизнь изменить. Не развиваетесь. Не пытаетесь узнать что-то новое.

Она: Пока нам вполне хватает того, что мы знаем. Узнаешь что-то новое и обязательно попробуешь этим воспользоваться. А конец может оказаться печальным. Если и не сейчас, то через много лет. Разве, начиная какое-нибудь дело, знаешь, как оно обернется? Чем угодно, но только не тем, чего ты ожидал. (Да она прямо мыслитель! Философ от горшков и веников!)

Я: Если так думать, ничего вообще не добьешься. Так и останешься навсегда голым и босым. А мы добились всего, чего хотели.

Она: Всего-всего?

Я: Ну, почти всего.

Она: Значит, вы стали счастливыми?

Я: Ну, так вопрос ставить нельзя.

Она: Можно. Так вы стали счастливыми или нет?

Я: В двух словах не скажешь.

Она: Да или нет?

Я: Ну хорошо — нет.

Она: Так чего же ты от нас хочешь? А я счастлива. Мне здесь хорошо. У меня есть муж и сын. И другого счастья мне не надо. Ведь ты же не знаешь, как бывает плохо, когда ты совсем один.

Я: А если тебя еще кто-нибудь полюбит?

Она: Кто меня может полюбить?

Я: Ну я, к примеру.

Она: Ты? (Очень спокойно и, кажется, даже без удивления.) Зачем?

Я: Откуда я знаю — зачем! (Страстным шепотом.) Полюблю и все!

Она: Хорошо. Ты полюбишь меня, я тебя. А как же муж?

Я: Ну… Я не знаю, как это у вас делается. Дашь ему развод. Пусть уходит куда-нибудь.

Она: Куда? Он все время жил здесь. У нас с ним все общее. Даже сын. Зачем ему уходить? А ты чужой. Как пришел, так и уйдешь.

Ее ноги заскользили по крутой песчаной осыпи. Я поддержал Еву под локоток. Наши глаза встретились. Родился я не вчера, и кое-что в этих делах смыслю. Любое другое выражение ее глаз: любопытство, сочувствие, жалость, даже страх могли дать мне надежду на успех. Любое другое, но только не это снисходительное равнодушие.

— Я пошутил, — пробормотал я. — Извини, если что не так. Больше не буду.

— Будь, — ответила она. — Мне то что!

Дольше всего я искал контактов с Авелем. Он все время куда-то исчезал. А когда появлялся, к разговорам был явно не расположен. На его предварительную обработку ушло больше недели. Беседа наша продлилась недолго, но, говоря официальным языком, оказалась весьма плодотворной.