Ищейка

Кульков, раньше всех проникший на кухню, где что-то булькало и парило, уже тащил оттуда почти полную десятилитровую бутыль, от которой исходил тошнотворный, ни с чем более не сравнимый сивушный дух.

— Вот это да! — уважительно сказал один из дружинников. — Да тут на хорошую свадьбу хватит! Хлебная или сахарная? А, мамаша?

И тут только до хозяйки дошло, что все это не шуточки, не очередная забавная проделка сердечного друга, а подлый и коварный удар злодейки-судьбы, в самом ближайшем будущем грозящий ей судом, штрафом, общественным порицанием, неприятностями на работе и гигантской тратой нервов.

— Иосиф Адамович! — белугой завыла она. — Зачем же вы так? Да разве я вам когда в чем отказывала?..

— Помолчите, гражданка! — строго сказал Дирижабль. — Вы меня с кем-то путаете. — Затем он откашлялся в кулак и повернулся к Кулькову: — Ты, это… не шуми… давай отойдем… поговорить надо…

— Сейчас, сейчас… поговорим, — пробормотал Кульков, отступая к полке с телефоном. — Сейчас…

Первый раунд закончился в его пользу, но окончательный результат боя оставался еще неясным. Для выигрыша необходим был завершающий удар.

Кульков схватил телефонную трубку и быстро набрал номер, который обязан был помнить наизусть.

«Только бы он был на месте, только бы никуда не ушел!» — лихорадочно думал он, вслушиваясь в первый долгий гудок.

Но сегодня ему, как ни странно, все время везло — после третьего гудка в трубке щелкнуло и раздался как всегда спокойный, хрипловатый голос начальника:

— Слушаю! Але?

— Товарищ подполковник, это я, Кульков! Докладываю, что на улице маршала Чойболсана обнаружен очаг самогоноварения! Дом шесть, квартира десять… Да, участковый со мной… Заслуга общая… Позвать к телефону? Слушаюсь!

С ненавистью зыркнув на Кулькова, Дирижабль вырвал у него трубку и часто задышал, слушая что-то неразборчивое.

— Ясно, — выдавил он наконец. — Ясно… Примерно с ведро будет… И аппарат обнаружен… Ясно… Не забуду… Будет сделано… Уже оформляю…

— Ну вы тут уже без меня как-нибудь справитесь, — сказал Кульков, направляясь мимо Дирижабля к выходу. — Всего вам хорошего.

Уже спускаясь по лестнице, он услыхал слова, сказанные хоть и с запозданием, но зато от всей души:

— Рано радуешься, чувырла! Попомнишь ты меня! Попомнишь!

Месть не заставила себя ждать долго.

В четверг под вечер Кульков, как обычно, заглянул в дежурку, чтобы узнать, нет ли для него каких-нибудь неотложных дел, а заодно и послушать свежие новости, как районные, так и всесоюзные, поданные в интерпретации местных говорунов и острословов, кстати сказать, в милиции никогда не переводившихся.

Так уж повелось, что в этот час, когда отработавшие свое сотрудники уже собирались по домам, а заступившие на ночное дежурство наряды, получив после инструкции оружие и радиостанции, еще не выходили на свои маршруты, дежурка превращалась в некий импровизированный клуб, где можно было на полчасика расслабиться, вволю побалагурить, отвести душу в дружеской беседе, обменяться анекдотами и оперативной информацией, по какой-либо причине не предназначенной для ушей начальства.

Каждодневное общение с опасностями, грязью и подлостью постепенно выработало в этих людях некую защитную реакцию, выражавшуюся в пристрастии к весьма своеобразному юмору, сравнимому разве что с юмором могильщиков, патологоанатомов и каторжан.

Вот и сейчас инспектор дорнадзора Трескунов рассказывал о том, как, рассорившись однажды с тещей, он, по наущению Дирижабля, подкинул ей в сортир килограммовую пачку дрожжей, но поскольку погода стояла холодная, пасмурная, то ничего особенного не случилось, а потом он об этом позабыл, помирился с тещей, и в первый же погожий летний денек уселся с ней на пару пить чаек в саду — а тут вдруг из дощатого сортира поперло что-то серо-буро-коричневое, вонючее, пенящееся и лезло так в течение целых суток, пока не покрыло толстым слоем всю усадьбу и значительную часть прилегающей к ней территории.

От этой жуткой истории, скорее всего выдуманной от начала до конца самим Трескуновым или его приятелем Дирижаблем, впечатлительного Кулькова даже слегка передернуло. Как водится, сразу возник спор, возможно ли такое в принципе, поступили опровержения, посыпались аналогичные случаи, а также случаи, к тещам, сортирам и дрожжам никакого отношения не имеющие, и вскоре, перескакивая с одного на другое, общий разговор ушел совсем в другую сторону. Кулькову тоже хотелось иногда вставить свое слово, но всякий раз он вовремя спохватывался, потому что рассказчиком был неважным, часто попадал впросак, да и привлекать излишнее внимание к своей особе опасался.

Он уже собрался уходить, когда весьма довольный собой Трескунов уселся рядом и по-приятельски подал руку, хотя виделись они сегодня не впервые и на короткой ноге никогда не были.

— Ну как делишки? Какие трудности? — бодро осведомился он.

— Никаких, — осторожно ответил Кульков.

— Как дети?

— Здоровы.

— А супруга как? Работает? Где?

— Портнихой в ателье.

— Хорошо шьет?

— Да не жалуются пока.

— А костюм или платье сшить может?

— Костюм нет, а платье или юбку — пожалуйста.

— Надо будет когда-нибудь свою телку к ней сводить… Кстати! — Трескунов хлопнул себя ладонью по лбу и вытащил из планшета толстый, сверкающий глянцем иностранный журнал. — Случайно купил вчера. Думал, что-нибудь дельное, а тут одни фасоны да выкройки. Может, супруге твоей пригодится?

Отказываться сразу было как-то неудобно, и Кульков журнал взял, но некоторое время не раскрывал, обдумывая, какой здесь может крыться подвох. Трескунову он не доверял: человек тот был хоть и не вредный, но пустой, бесхарактерный, легко поддающийся постороннему влиянию. Даже в служебной аттестации у него было записано — «не всегда критичен в оценке собственных поступков».

На яркой, цветастой обложке было что-то написано не по-русски. Кульков сумел разобрать только одно слово — «Мода». Ну и дату, конечно, а также порядковый номер. Пахло от журнала солидно: типографской краской, хорошим лаком, добротной бумагой. Он успел побывать уже во многих руках, но Дирижабль к нему явно не прикасался.

Кульков начал листать журнал, переворачивая страницы с такой осторожностью, словно между ними могла скрываться мина. Однако никаких неприятных сюрпризов не обнаружилось. Холеные, хоть и непомерно тощие иностранки демонстрировали разнообразные туалеты, начиная от полупрозрачных, чисто символических трусиков, кончая шубами, просторными и основательными, как постовой тулуп, нежились в ванных, полных белоснежной пены (одна бесстыдница даже не постеснялась грудь наружу высунуть), примеряли драгоценности, рекламировали непонятного назначения кухонные механизмы, мазали губы, подводили глаза, ласкали собак, кормили детей, скакали на лошадях, загорали под тентами на пляжах, занимались гимнастикой, а также изображали всякие другие сцены легкой, нетрудовой жизни.

«Крестьянка», которую выписывала жена, в этом смысле была куда как серьезней, там и про передовой опыт можно было почитать, и про международное положение, и про технику безопасности на ферме, и про всякие юридические казусы. Зато выкроек здесь на самом деле было немало. Жене они, конечно, пригодились бы. Обычно она доставала новые фасоны у знакомых или перерисовывала из той же «Крестьянки», но это, по ее словам, было явно не то. Жена у Кулькова, в отличие от него самого, была человеком современным, деловым, знала, что по чем. За собой следила, хотя из сострадания к мужу старалась не употреблять духов и косметики.

— Нравится? — спросил Трескунов. — Дарю!

— Да нет, не надо. Я заплачу. — Кульков торопливо полез в карман, где у него имелась некоторая сумма серебром и в мелких купюрах, предназначенная для приобретения хлеба, молока и маргарина.

В его представлений журнал стоил копеек тридцать—сорок, ну в крайнем случае полтинник. Такую сумму он вполне мог себе позволить. Продолжая рыться в кармане, он перевернул журнал тыльной стороной вверх и в левом верхнем углу, рядом с двухзначной иностранной ценой разглядел фиолетовый штамп явно отечественного происхождения — «4 руб.».

От непомерности такой цены Кульков оторопел.

— Бери, бери, не стесняйся, — поспешил успокоить его Трескунов. — Потом рассчитаемся.

Тут же несколько человек со всех сторон потянулись к журналу, и он пошел гулять по дежурке. Дамочки в нижнем белье и купальниках особенно заинтересовали общество. Старый мерин, начальник медвытрезвителя Лызлов, которого уже неоднократно и всякий раз безуспешно пытались вытолкнуть на пенсию, выразился в том смысле, что в сорок пятом точно такая же вот немочка предлагала ему любовь за банку тушенки, а вот за эту и две не жалко, а та и на буханку ситника не потянет. Разговор, получивший новое благодатное направление, вновь оживился, а журнал, между тем, дошел до противоположного угла дежурки, где, небрежно развалясь на скамье, сидел Дирижабль, грыз монпансье и пугал помощника дежурного младшего сержанта Грушу тем, что раз за разом пытался обрезать маникюрными ножницами кончики его длинных усов. На журнал он особого внимания не обратил, только немного повертел его в руках и сразу отправил обратно.

Никто не успел заметить, как он сунул между его страничек фотографию, которую еще утром выпросил в уголовном розыске. На ней была изображена весьма смазливая блондинка, квартирная воровка и аферистка, в настоящий момент находившаяся в бегах.

Дирижабль аккуратно отстриг нижнюю часть фото с паспортными данными преступницы, а на обороте красивыми округленными буквами вывел:

«Пройдут года — все будто в воду канет, Меня ты вспомнишь разве что во сне. Так пронеси сквозь будущие годы Хоть маленькую память обо мне. Володе от Тамары на память о днях нашей короткой, но страстной любви».

Дата, выставленная под текстом, соответствовала тому периоду времени, который Владимир Петрович Кульков в прошлом году провел в санатории.

Не обращая внимания на слабые протесты Кулькова, Трескунов запихал журнал во внутренний карман его шинели, за руку попрощался со всеми и был таков. За ним потянулись к выходу и остальные.

Домой он пришел часов в восемь, по пути посетив несколько продовольственных магазинов. Функции снабжения были возложены на Кулькова после того, как жена убедилась в его способностях безошибочно отличать свежий продукт от лежалого, а качественный от фальсифицированного, на какие бы ухищрения ни пускались перед этим продавцы. Без всяких приборов и химических реактивов он мог по запаху определить жирность молока, количество нитратов, содержащихся в огурцах, и влажность сахарного песка. Хотя скандалить и добиваться своего Кульков не умел, работники прилавка старались с ним не связываться, вполне резонно полагая, что от пары отборных селедок и килограмма неразбавленной сметаны у них не убудет.

В прихожей он разулся, сам сгрузил припасы в холодильник и, держа свернутый в трубку журнал за спиной, прошел в комнату, являющуюся одновременно гостиной, спальней, детской и филиалом швейного ателье.

Сын, в этом году начавший ходить в школу, валялся посреди комнаты на полу и, обхватив обеими руками левую ногу, старательно гнул ее к правому уху.

— Что ты мне, папочка, купил? — спросил он.

— Ничего.

— А почему?

— Денег нет.

— А когда будут?

— В получку.

— А тогда купишь что-нибудь?

— Куплю.

— Смотри не забудь.

Жена Инесса, низко склонившись над столом, кроила что-то, приложив к ткани картонное лекало. Иглой и ножницами она зарабатывала побольше мужа, и это определяло ее позицию в семейных отношениях. На появление мужа она никак не отреагировала, даже бровью не повела. Ничего необыкновенного она от него давно уже не ждала (хотя именно сегодня ей суждено было убедиться в обратном).

— Глянь, что я принес, — сказал Кульков, выкладывая журнал поверх лекала.

— Скажи пожалуйста! — искренне удивилась Инесса. — Где достал?

— Где достал, там уже нет.

Жена только хмыкнула — к коммерческим способностям Кулькова она относилась весьма скептически. Однако по мере того, как со страниц журнала ей открывались все новые и новые чудеса западного индпошива: она все больше смягчалась душой и вскоре дошла до такого состояния, что ласково сказала:

— Иди поешь. Картошка еще теплая.

Радостный Кульков ушел на кухню и принялся собирать скромный вегетарианский ужин — мясо с некоторых пор он совершенно не переносил.

Его розовые мечты о том, какой тихий, чудесный вечер проведет он сегодня в кругу семьи, были прерваны истошным, рыдающим воплем жены…

На службе Кульков появился только спустя двое суток, причем вид имел такой, что все сразу поверили, что он приболел, даже справку из поликлиники не потребовали. Особенно сочувствовал Дирижабль: принародно прикладывал ладонь ко лбу Кулькова, интересовался регулярностью стула, состоянием сердечно-сосудистой системы, ругал казенную медицину и рекомендовал переписать рецепт чудодейственного народного снадобья, как рукой снимавшего любые хвори (несколько простаков, поверивших в это снадобье, впоследствии жестоко поплатились — все его многочисленные ингредиенты оказались слабительными средствами разной степени интенсивности).

Кульков молчал, униженный, но не побежденный. За двое суток, проведенных им главным образом в полуразрушенной бане на окраине городка, он передумал больше, чем за всю остальную жизнь.

В тот же день он изложил начальнику свой собственный план ликвидации самогоноварения в районе, получил «добро», и уже в конце следующей недели возглавляемая им опергруппа сдала в утильсырье целый грузовик цветного металлолома, состоявшего главным образом из причудливо изогнутых труб, бачков, бидонов, кастрюль и корыт. Кроме того, разрушению подверглись два стационарных аппарата, представлявших собой по сути дела не что иное, как маленькие винокуренные заводики. Попутно «методом разлития» было уничтожено несколько бочек готового продукта и не поддающееся учету количество полуфабриката.

Слух о необыкновенных способностях Кулькова разнесся по городу, как лесной пожар. Дворники и ранние прохожие стали находить по утрам искореженные и побитые конструкции весьма специфического, легко узнаваемого назначения — явные приметы отчаянной паники, поразившей местных бутлегеров. Резко упала продажа сахара в магазинах, что могло пагубно отразиться на месячном плане товарооборота. Прекратились все сделки по распиловке дров, вспашке огородов, доставке навоза и ремонту квартир. Впервые в текущей пятилетке медвытрезвитель остался без клиентов, за что его начальник немедленно получил головомойку от руководства отдела. Заведующий райфо вынужден был отложить празднование своего пятидесятилетия до лучших времен. Самогонный чад, некогда висевший над городом, как знаменитый лондонский смог, исчез в считанные дни. Бывший работник культуры, а ныне законченный алкоголик Костя Шкалик, за кружку пива слагавший всем желающим эпиграммы, а за стакан водки оды, сравнивал события этой достославной недели с такими памятными для города трагедиями, как набег хана Кайдана в тринадцатом веке, зверства князя Юрия Милославского в семнадцатом и провозглашение в уезде так называемой «независимой республики дезертиров», имевшее место в двадцатом году нашего века.

Кульков все чаще ловил на себе недобрые взгляды сограждан. Знакомая продавщица, швыряя ему покупки, высказалась в сердцах: «Жри, Ирод! А подумал ты, что дети мои будут жрать, если я без премии останусь?» В бане не нашлось желающих потереть Кулькову спину, а когда он, намылив голову, опрокидывал на себя шайку с горячей водой, кто-то изо всей силы запустил в него мочалкой. Из бани Кульков ушел не домывшись.

Неизвестно, чем бы все это закончилось, если бы начальник в одно прекрасное утро вдруг не отменил все рейды. Человек тертый и многоопытный, он умел думать не только о настоящем, но и о будущем. А столь резкий скачок одного из основных отчетных показателей как раз и работал против будущего. Вышестоящие инстанции привыкли оценивать работу низовых подразделений по принципу, изложенному в известной песне: «все выше и выше, и выше-е-е…» Сколько бы самогонщиков ни выявил в этом году отдел — десять или миллион — в следующем году придется выявить хотя бы на одного, да больше. Иначе сразу пойдут разговоры о «работе ниже собственных возможностей», «утрате позиций», «ослаблении активности в борьбе с правонарушениями» и так далее. Конечно, Кульков сильно выручал коллектив. Но все понимали, что он не вечен. А второго такого где возьмешь?

Заместитель начальника очень любил вызывать сотрудников к себе в кабинет. «На ковер», так сказать. И не только любил, но и умел. Приглашение никогда не передавалось непосредственно, а только через дежурного по отделу. Дата назначалась заранее — пусть бедолага поломает головушку, помучается, стараясь вспомнить, чем это он таким провинился. (А в том, что грешки водятся за каждым, заместитель не сомневался.) Время всегда выбиралось самое неудобное — поздний вечер, выходной день, обеденный перерыв. Скрупулезно следя за точностью явки подчиненных, он никого из них не принимал сразу, а предварительно мариновал в приемной. Кулькову в этом смысле еще повезло: назначено ему было на восемь утра, а аудиенция началась уже в половине девятого.

— Скажи, Кульков, только честно — ты употребляешь? — хмуро спросил заместитель и щелкнул себя указательным пальцем по сонной артерии.

— Ни-ни… Мне сейчас что водка, что керосин, одинаково. Даже притронуться противно.

— А запах улавливаешь?

— Улавливаю.

— На каком расстоянии?

— От человека или от бутылки?

— От человека, естественно.

— Ну не знаю даже… Метров с десяти, наверное… А вы что, в ГАИ меня хотите определить?

— Нет, ГАИ как-нибудь и без тебя справится. Просто к тебе поручение одно имеется. Общественное. — Заместитель с многозначительным видом постучал карандашом по столу. — Утром, как на службу явиться, первым делом возле некоторых кабинетов прогуляйся. Каких конкретно, я тебе потом скажу. Но вовнутрь не заходи! Только принюхайся и все. И если откуда-нибудь вдруг запашком потянет — мне доложить. Ясно?

— Не ясно, — потоптавшись на месте, сказал Кульков.

— Почему? — раздраженно спросил заместитель. Он терпеть не мог, если кто-то не понимал того, что ему самому представлялось совершенно ясным.

— Я так понимаю, что вы мне стукачом предлагаете стать.

— Как ты сказал? Стукачом? Чтобы я от тебя таких слов больше не слышал! Нахватался в КПЗ от блатных! Тебе русским языком сказано — общественное поручение! Сегодня ты нам поможешь, а впоследствии, возможно, мы тебе. Учти, аттестацию на тебя мне писать придется! А вопросов по тебе много. И на работе, и в моральном плане.

— А что в моральном плане?

— А то, что имеются сигналы, будто ты в период отпуска сожительствовал с посторонней женщиной! Знаешь, как это выглядит в свете последних постановлений партии и правительства, направленных на укрепление советской семьи?

— Знаю… — вздохнул без вины виноватый Кульков. — Только общественное поручение вы мне другое дайте. Газеты, может, подшивать или в ленкомнате стулья ремонтировать.

— Да, Кульков, твоя позиция проясняется. Выходит, ошибся я в тебе. Иди… Иди и подумай на досуге над своей политической близорукостью.

Пятница считалась в отделе тяжелым днем, потому что всегда начиналась с совещания, на котором обязаны были присутствовать все сотрудники за исключением больных, отпускников и командированных. Впрочем, мероприятие это, нередко затягивающееся на час, а то и на два, совещанием можно было назвать только с большой натяжкой. Никто здесь ни о чем не совещался. Те, кто восседал в президиуме, должны были говорить, указывать, учить и требовать, а те, кто размещался в зале, должны были слушать, мотать на ус и помалкивать. Сценарий этих сборищ был всегда незамысловат и однотипен: сначала втыки и распекания, потом вздрючка и накачка, а в конце голословные призывы работать лучше. Девяносто процентов всего сказанного являлось ничем иным, как бессмысленным сотрясением воздуха. Если что-то кому-то и влетало в ухо, то немедленно вылетало через другое.

Начальник был занят какими-то неотложными делами, и совещание открыл заместитель. Он долго и скрупулезно проводил по списку перекличку, безжалостно распекал старших служб, «не обеспечивших явку», требовал от них письменные объяснения, грозил взысканием, судом чести и задержкой очередного звания — то есть вел себя, как обычно. Затем речь пошла о дисциплине, соблюдении формы одежды и отдании чести. Из слов заместителя можно было сделать вывод, что достаточно не забывать вовремя приветствовать старших, а также равных по званию, до блеска чистить ботинки, наглаживать стрелки на брюках, никогда не носить пестрых носков, а только синие — и преступники, испугавшись столь бравых стражей порядка, разбегутся сами по себе.

Аудитория, занятая своими делами, сдержанно гудела. Участковые, положив на колени планшеты, строчили рапорта и отказные материалы. Инспектор БХСС перелистывал толстую пачку актов документальной ревизии. Сыщики сообща колдовали что-то над свежими дактилоскопическими картами. В задних рядах хихикали и шуршали газетами. Особенно независимо вели себя следователи, милицейская интеллигенция, люди, в юридических науках подкованные и в суждениях смелые.