Осколки детских травм. Почему мы болеем и как это остановить

– Отец учил меня рыбачить, ходить под парусом, анализировать финансовые сводки в газетах. Мама отпрашивалась с работы, чтобы прийти на концерт нашего молодежного оркестра. Иногда, когда отца не было в городе, она позволяла нам с сестрой уютно устроиться в ее кровати, и мы все вместе смотрели фильмы, поедая сэндвичи. Она говорила мне: «Твой отец тебя любит, Стиви, просто у него на работе сплошной стресс, это не из-за тебя». Я не могу сказать, что мама жила нами, но она старалась.

В старших классах Стивен, несмотря на высокие результаты тестов, не справлялся с нагрузкой и все чаще сдавал работы не вовремя. Его направили к психологу, потребовалась также консультация психиатра. У него выявили синдром дефицита внимания и выраженный страх перед возможной неудачей. Все это было очень близко к депрессии.

– Мне расхотелось ходить куда-то с друзьями, а потом расхотелось делать хоть что-нибудь. Единственное желание – плыть по течению и чтобы от меня все отстали.

В колледже, куда он все-таки поступил, у него началась очаговая алопеция – облысение.

– Волосы выпадали клочьями, и я не знал, что делать. Потом сестра сказала мне, что я похож на Юла Бриннера, и я смирился.

Эта история закончилась благополучно: Стивен закончил магистратуру, получил ученую степень по психологии. Сегодня он работает в школе консультантом по профориентации. Он бреет голову, чтобы не видна была лысина, и старается почаще улыбаться.

– Мои родители подарили мне знание о том, чего не надо делать с детьми. Я могу распознать у ребенка признаки тревожности или депрессии. Многие дети, которым пришлось вести долгую борьбу за право быть собой, не выдерживают. Все разваливается, и они просто не могут понять, что с ними происходит. Я сам был таким ребенком.

* * *

Исследования по сокращению количества нервных клеток в пубертатный период и до него, когда ребенок подвергается стрессу, помогают объяснить причины депрессий и неврозов во взрослой жизни. Согласно информации Национального института психиатрии (NIMH), депрессией страдают восемнадцать миллионов американцев. Такая же неутешительная статистика наблюдается повсеместно. Всемирная организация здравоохранения назвала депрессию «мировым лидером по инвалидизации»; по мнению специалистов, она наносит больший ущерб, чем онкология, ВИЧ/СПИД, заболевания сердечно-сосудистой системы и респираторные заболевания.

Миалгическим энцефаломиелитом (синдром хронической усталости) в шесть раз чаще страдают те, у кого было не слишком счастливое детство.

Миалгическим энцефаломиелитом (синдром хронической усталости) в шесть раз чаще страдают те, у кого было не слишком счастливое детство.

При этом заболевании нарушается баланс нейропептидов и, как следствие, мозг теряет способность контролировать жизненно важные функции организма. Специфические участки мозга, включая гиппокамп и миндалевидное тело, воспаляются, что влечет за собой грозные последствия.

Мир в темных тонах

Миллионы людей по всему миру страдают депрессией и тревожностью, многие не могут выбраться из болота угнетенного настроения. Это не просто пессимисты: большинство из них – жертвы семейного насилия или просто равнодушия взрослых.

У каждого своя история, но какой бы она ни была, она снижает установку на благополучие, приносит эмоциональные страдания, которые не утихают со временем. Негативный опыт детства – это диагноз, и можно с уверенностью предсказать, что, став взрослыми, такие как Лора, Кэт и Мэри будут бороться с перепадами настроения, тревожностью, грустью, ничем не обоснованными страхами.

Это своего рода порочный круг: хронический непредсказуемый стресс запускает неадекватную активность микроглии; микроглия убивает нервные клетки и порождает состояние нейровоспаления; важные участки мозга теряют тонус и объем; синаптические связи ослабевают; разлад «настроек мозга» нарушает мыслительные процессы и с большой вероятностью приводит к негативным мыслям, реактивному поведению и тревогам. Сверхтревожный напуганный мозг вырабатывает все больше гормонов стресса; нейровоспаление, как это сформулировала Маргарет МакКарти, «становится неконтролируемым процессом».

– Что такое реактивное поведение? – спрашиваю я.

– Это когда человек не руководит своими поступками, а слепо следует своим реакциям, – отвечает МакКарти. – Такие люди не могут рационально размышлять о том, что происходит вокруг них. И они почти все воспринимают негативно.

Эмоциональные события нашего детства определяют алгоритм функционирования нашего мозга и тела. Мы берем с собой из детства абсолютно все, что предлагает нам реагирующий на раздражение мозг. Если картинка запечатлевается отрицательная, психически и физически мы будем ощущать себя плохо. Состояние нейровоспаления, порожденное стрессом, означает, что мы будем легко выходить из себя и нервничать по пустякам. От этого будут страдать наши отношения с другими людьми. Мы будем видеть обиду там, где ее нет. Мир будет раздражать нас, и наши шансы на здоровую и стабильную жизнь с каждым годом будут стремительно сокращаться.

И что же, ничего нельзя предпринять, чтобы удалить оставленные негативным детским опытом отпечатки?

Действительно хорошие новости

Когда ученые больше узнали о том, как негативный детский опыт перестраивает нашу биологию, они пришли к выводу, что мы можем вмешаться в этот процесс.

– Прелесть эпигенетики в том, что она обратима, – говорит МакКарти. – К счастью, наш мозг гибок. Существует множество путей для иммунной реабилитации мозга. Мозг может сам себя восстанавливать.

Она убеждает меня в том, что мы можем залечить старые раны и стать такими, какими были бы, если бы не этот негатив в раннем возрасте. И первый шаг в этом направлении – осознание причин того, почему мы оказались более подвержены эпигенетическим изменениям, чем другие люди.

Глава третья. Почему некоторые страдают больше других?

Хорошая новость состоит также и в том, что не у всех людей из-за непредсказуемого стресса, пережитого в детстве, подрывается здоровье. Неслучайно в предыдущих главах я писала слово «почти». «Почти всегда» не означает бесповоротное «всегда». Некоторые взрослые, у которых было трудное детство, прекрасно себя чувствуют и остаются эмоционально стойкими. По какой-то причине прошлое не сильно омрачило их жизнь.

Нейропсихолог Марджери Сильвер, опросив долгожителей и оценив состояние их здоровья, выяснила, что общей чертой для них является то, что они очень хорошо справляются со стрессом. «Даже те из них, у кого жизнь была полна трудностей и потерь, кто испытал сильнейший стресс, включая геноцид, смогли противостоять ударам судьбы, принять утраты, погоревать и жить дальше», – пишет она.

Стойкие люди – гибкие люди. Можно было бы сказать о них, что они умеют держать удар, но на самом деле они умеют уклоняться от ударов.

Вопрос в следующем: почему одни сильнее других?

Психиатры называют кумулятивный эффект стресса – то, насколько он изнашивает наше тело и мозг, – «аллостатической нагрузкой». Термин, сформулированный Брюсом С. Мак-Ивеном, доктором наук, профессором нейроэндокринологии из Рокфеллеровского университета, описывает активный процесс, при помощи которого организм отвечает на события внешней среды и поддерживает гомеостаз – постоянство показателей внутренней среды, например артериального давления. Буквально он означает «достижение стабильности через изменения». Нормальный аллостаз позволяет адаптироваться к эмоциональным испытаниям, с которыми мы сталкиваемся в течение жизни, и возвращаться в состояние равновесия. Иными словами, проявляя гибкость, мы восстанавливаемся и продолжаем идти вперед.

Но большинство детей, испытывающих хронический стресс, не имеют инструментов, чтобы восстановить равновесие. Эти дети попали в ловушку неконтролируемых обстоятельств; они пытаются осмыслить эмоциональный хаос вокруг них, порожденный взрослыми людьми, и собственное замешательство.

В целом чем выше результат по анкете АСЕ, тем выше аллостатическая нагрузка и тем больше вероятность физического и нервного истощения. Тело и мозг в итоге заплатят слишком высокую цену за пережитые эмоциональные страдания.

Когда мои дети были маленькими, мы играли в игру под названием «Слон». В этой игре на спину слона нужно было складывать кубики, чтобы построить башню. Если класть кубики неаккуратно, башня начинала шататься и разваливалась.

Ребенок, переживший затяжной стресс, в какой-то степени является слоном, несущим шаткий груз. Сильный износ организма в раннем возрасте может усложнить переживание трудностей по мере взросления. На это не хватает ни душевных, ни физических сил.

Однако некоторые люди, на чью долю выпало много негатива, справляются лучше других. Не у каждого человека с травмирующим опытом детства развиваются аутоиммунные заболевания, заболевания сердечно-сосудистой системы или тревожный невроз. Процент высок, но это не приговор.

В своей книге «Давид и Голиаф» социальный теоретик и исследователь Малколм Гладуэлл утверждает, что потеря родителя в раннем возрасте может привести как к положительным, так и к отрицательным последствиям. Мальчик, чья мать умерла из-за онкологии, может выбрать путь исследователя онкозаболеваний и предложить революционный метод лечения. Гладуэлл вводит понятие «теория оптимальной трудности». Борьба закаляет намерения, говорит он, человек под давлением трудностей совершает самые лучшие поступки в своей жизни.

Изучая личные истории известных людей, бизнесменов, ученых и политиков, Гладуэлл обнаружил, что в редких случаях в детской травме существует дополнительное преимущество: «Если у вас отнимут мать или отца, вы испытаете страдание и отчаяние. Но в одном случае из десяти отчаяние разбудит в вас неукротимую силу».

Один к десяти – низкий показатель, но эти 10 % очень важны. Тридцать процентов президентов США либо потеряли одного из родителей, либо росли без его участия. Утрата стала толчком к радикальным действиям, взрастив уверенность в себе. В Британии – та же картина, большинство британских премьер-министров и прочих выдающихся лиц пережили в детстве чувство утраты.

Конечно, и здесь не обошлось без потерь и тяжелых последствий. Например, Авраам Линкольн, потерявший мать в детстве, страдал от изнуряющих приступов депрессии. Был знаком с депрессией и Джон Ф. Кеннеди, о котором биографы пишут, что его мать была холодной и зацикленной на себе; она никогда не говорила сыновьям «я тебя люблю» и не трепала их за волосы, а отец не только отличался властностью, но и страдал болезнью Аддисона, аутоиммунным заболеванием, при котором надпочечники не в состоянии должным образом продуцировать стероидные гормоны. Однако и Линкольн, и Кеннеди вошли в историю как выдающиеся, неординарные личности, и мы восхищаемся ими еще больше за то, что они стали национальными лидерами, несмотря на трудности.

Некоторые могут возразить, что даже если боль утраты родителя или наличие нелюбящей матери или отца дает человеку дополнительный ментальный стимул возглавить нацию, то это все же очень высокая цена. И гораздо вероятнее, что утрата в раннем детстве застопорит наше развитие. Как выяснил Гладуэлл, девять из десяти человек, потерявших родителей в раннем детстве, «раздавлены тем, что им пришлось пережить». Большинство детей, испытывающих острый стресс, не могут восстановиться без посторонней помощи. И, будучи взрослыми, они подсознательно продолжают плыть против невидимого течения своего прошлого, что мешает им достичь полноценной счастливой жизни.

Не важно, с каким видом негативного опыта сталкивается ребенок: любой стресс вызывает похожие биофизические изменения. Но при этом на каждого ребенка он влияет по-своему – правда, не всегда по тем причинам, о которых мы думаем.

Золотая середина

Исследование травмирующего опыта детства показывает: старая пословица «Что нас не убивает, то делает сильнее» редко соответствует действительности. Чем больше у ребенка негативного опыта, тем больше вероятность развития заболеваний или психологических проблем в более позднем возрасте. Но вы и сами прекрасно знаете, что людей, которые порхают по жизни без стрессовых нагрузок, просто не бывает. И отсутствие негатива не является оптимальным условием для здорового развития.

Доктор наук, адъюнкт-профессор психологии Университета Буффало Марк Д. Сиери, задавшись вопросом о том, может ли стрессозависимость сделать людей сильнее в перспективе, решил исследовать положительную сторону негативного опыта. Он попросил страдающих от хронической поясничной боли пациентов заполнить анкету, в которой были перечислены тридцать семь видов стрессового опыта – больше, чем в анкете АСЕ. Там были такие пункты, как «серьезное заболевание любимого человека», «смерть бабушки или дедушки», «дискриминация в чем-либо», «развод родителей», вопросы о сексуальном и физическом насилии и даже вопросы о школьных проблемах.

Исследование травмирующего опыта детства показывает: старая пословица «Что нас не убивает, то делает сильнее» редко соответствует действительности.

Ознакомившись с результатами, Сиери обнаружил, что «пациенты, практически не имевшие негативного опыта в детстве, обращались к врачу по поводу поясничных болей не реже тех, у кого в детстве было много стрессовых событий». Но, что самое интересное, они так же часто страдали от неврозов или депрессий.

Может быть, есть золотая середина? Да, есть. Люди, у которых был незначительныйнегативный опыт детства и юности, реже обращались к врачам в зрелом возрасте.

Напрашивается вывод: получение умеренной стрессовой нагрузки в годы взросления формирует способность справляться со сложными ситуациями, делая человека более стойким в перспективе столкновения с неприятностями.

В своем исследовании Сиери нашел положительный эффект негативного детского опыта, но тогда почему таких же выводов не было сделано ранее?

По мнению самого Сиери, в предыдущих исследованиях респондентам задавали вопросы, касающиеся самых болезненных эпизодов, в то время как человек (ребенок) может пережить менее травмирующее событие. Это событие все равно задевает его, но не настолько, чтобы привести в движение разрушительные механизмы. Напротив, оно приводит к вырабатыванию жизнестойкости.

Сиери проверил свою гипотезу другим способом. Он попросил отвечавших на вопросы в течение пяти минут подержать руки в ведре с очень холодной водой. Респонденты из «золотой середины» меньше реагировали на физическую боль. В этой же группе отмечалась устойчивость к психологическим переживаниям; и у этих людей была выше удовлетворенность жизнью.

Итак, сомнений не оставалось: переживание умеренного стресса в прошлом помогает справляться с факторами стресса в настоящем. Сиери говорит: «Кажется, эти люди обрели ощущение того, что если что-то плохое происходит, то это не означает, что так будет всегда. Негативные события прошлого поспособствовали тому, что они стали более гибко воспринимать неприятности». Опыт дал им оптимальную жизненную стойкость, они гнутся, но не падают.

И наоборот, люди без негативного опыта, так же как и люди с избытком такового, рискуют свалиться под грузом обстоятельств.

«Негативный жизненный опыт может закалить людей, дает им возможность лучше справляться со сложностями, – говорит Сиери. – Получая тяжкий опыт, мы получаем также и шанс научиться справляться с ним».

* * *

Сказанное выше не подразумевает, что негативный детский опыт «приносит пользу». Это не так. Если подвергать ребенка непредсказуемому хроническому стрессу, тело ставит на поток выработку возбуждающих гормонов, а мозг провоцирует состояние физического и нервного истощения. Умеренный стресс, который правильнее было бы назвать встряской, может дать почву для жизнестойкости только в том случае, если он не является глубоко личным, часто повторяющимся и не инициирован человеком, которого вы любите.

Попробую объяснить. Смерть бабушки или дедушки – это, безусловно, стресс, но в том, что случилось, нет вашей вины. Бабушка или дедушка умерли не потому, что вы плохой человек или что-то делали неправильно. Сам факт смерти никак не связан с тем, кто вы и что вы. Целостность вашей личности не нарушается. Чувство утраты будет сильным, но его нужно пережить. Вот это действительно сделает вас сильнее.

Джек Шонкофф, доктор медицинских наук, профессор Гарвардского университета, директор Центра развития ребенка, изучал реакцию на острый стресс – влияние трудностей детства на развитие мозга и заболевания во взрослой жизни.

Стресс, если он не хронический, помогает детям научиться находить ресурсные стратегии, успокаиваться и восстанавливаться. Он учит быть гибким.

«Опыт раннего детства буквально въедается в наше тело и влияет на развитие мозга, сердечно-сосудистой, иммунной и метаболической систем, – сказал он на форуме по хроническому стрессу в 2012 году. – Однако полностью исключить стресс нельзя. Навык справляться со стрессовыми ситуациями является частью здорового развития. Стресс, если он не хронический, помогает детям научиться находить ресурсные стратегии, успокаиваться и восстанавливаться. Он учит быть гибким. Другое дело, если ребенок переживает стресс при отсутствии поддержки и в течение длительного времени, когда стресс становится фоном его жизни. Такой стресс, почти всегда спровоцированный взрослыми, связан с активацией систем, разрушающих нейронные связи, и по мере своего развития изнашивает тело».

Хронический стресс не закаляет ребенка – он ломает ему мозг, и ребенок постепенно утрачивает способность справляться с жизненными испытаниями. Разница между опытом, закаляющим характер, и хроническим стрессом очевидна.

Высокая цена секретов

Обычно негативный детский опыт получают за закрытыми дверями: родители или другие взрослые унижают ребенка или жестоко обращаются с ним, когда никто не видит. В присутствии других людей картинка бывает совсем другой – благополучной. Таким образом, ребенок в силу особенностей его мышления воспринимает происходящее как секрет, как то, что нужно скрывать. А когда с ребенком никто не говорит о том, что происходит или почему это происходит, но сам он понимает, что что-то не так, он приходит к выводу, что он и есть виновник происходящего. Что все плохо из-за него. Что он заслуживает такое отношение. Если об этом никто не говорит, значит, он делает что-то не так или с ним что-то не так, и лучше об этом помалкивать.

Просто глядя на цифры, утверждающие, что негативный опыт в жесткой форме (речь не идет о золотой середине) получили 64 % детей из тысячи опрошенных, можно предположить, что вы лично знаете детей, живущих со смутным ощущением, что в их жизни происходит что-то не то и что в этом именно их вина. Может быть, даже у вас есть личный опыт. Когда вы росли, у вас были проблемы дома или в школе, но вы предпочитали молчать об этом. Скорее всего, вы ощущали чувство стыда, а стыд у нас принято скрывать.

Шестьдесят четыре процента – эта цифра появилась в результате исследования, то есть детям был задан вопрос: все ли нормально в их жизни? Повторю, опрошена была всего лишь тысяча, но у большинства детей этого никто никогда не спрашивает. Например, с Кэт Херли до тридцати пяти лет никто не говорил о ее детстве. То, что случилось, всегда было «Великим Запретом». В результате Кэт взрастила в себе «глубоко укоренившийся стыд».

– Я несла в себе груз вины за то, что сделал мой отец, и за свои слова на суде, отправившие его в тюрьму. Моя семья никогда не обсуждала убийство моей матери. По крайней мере при мне они делали вид, будто ничего не случилось, – говорит она. – Даже то ужасное перезахоронение останков… Я до сих пор не понимаю, как не свихнулась.

Лора тоже оказалась заложницей перепадов настроения своей матери.

– Бывало, мама говорила мне: «Мы с тобой одни против целого мира…» Это выглядело так, будто у нас есть некий секрет, объединяющий нас. О том, что мамочка частенько слетала с катушек, никто не должен был знать. А мне в течение многих лет и в голову не приходило, что так не должно быть, что моя мать разрушает меня.

Вывод Лоры – это вывод взрослого человека, потому что дети не воспринимают унижение как нечто, препятствующее их потенциальному росту. Но хранимый ими секрет причиняет им боль, которая иногда так и не проходит.

* * *

Присцилле Уорнер 61 год, но она прекрасно помнит свое детство.

– Я росла в атмосфере душевного нездоровья, – говорит она, – но никто мне этого не объяснял. То, что происходило у нас в семье, было тайной за семью печатями, это никогда и ни с кем не обсуждалось. Я росла, будто поменявшись местами со своими родителями. Мой отец страдал маниакальной депрессией, сидел на литии, а мать была совершенно беспомощной, незрелой… Казалось, что она ждет поддержки и советов от меня, ребенка. Впрочем, почему казалось? В силу своей инфантильности мама и правда ждала от меня поддержки.

Когда Присцилле было полтора года, она подхватила острую инфекцию. Температура поднялась до 39 градусов, начались судороги. Родители отвезли ее в больницу и оставили там одну. Посреди ночи девочка начала задыхаться. Это заметил – случайно! – проходивший мимо палаты врач. Он сделал ей неотложную трахеотомию без анестезии и тем самым спас жизнь.

Позже мать будет вновь и вновь рассказывать Присцилле историю о том, как она была напугана, когда пришлось экстренно везти дочь в больницу. Дескать, ей было так страшно, что она сама чуть не умерла.

Присцилла говорит:

– Мне приходилось утешать ее, находить какие-то слова в поддержку. Но если так разобраться, ей и в голову не приходило, что чувствовала я. Каково это – остаться ночью в больнице без мамы, да еще перенести хирургическое вмешательство без анестезии.

Со всеми своими кризисами Присцилла и дальше справлялась в одиночку.

– Когда я сломала ключицу в детском лагере в возрасте одиннадцати лет, я не сказала родителям об этом. Я знала, что они не защитят меня от боли и страданий. Вскоре я вернулась домой, и что с моей ключицей что-то не так, заметил друг семьи. Он велел матери срочно показать меня доктору. Врач сказал, что большей халатности он не видел в своей жизни.

Но Присцилла не обижалась на своих родителей, пока взрослела.

– Я ощущала себя ребенком-героем – я спасала свою мамочку. Она была такая беспомощная, и она так хотела стать ближе мне, что я укрепилась в мысли: без меня она пропадет.

Только в подростковом возрасте Присцилла начала осознавать, что ее мать крадет ее жизнь.

– Она хотела, чтобы я включала ее во все, что мы делали с друзьями, будто она тоже была подростком. Она хотела, чтобы я была ее матерью. Однажды ночью мне не спалось, и я подумала: «А ведь никто меня не любил, как матери любят своих детей». Мама хотела получать любовь и заботу от меня, потому что отец не мог дать ей этого.

Присцилла приняла на себя груз «большого постыдного секрета», который заключался в том, что матери как таковой у нее никогда не было.

– Я думала: «Должно быть, это со мной что-то не так». Мне было стыдно, что никто не любит меня, как родители любят детей. Я была нелюбимой.

Когда Присцилле исполнилось восемнадцать лет, мать усадила ее напротив себя и сказала:

– Ну вот ты и выросла. Восемнадцать лет я была твоей матерью, заботилась о тебе. Теперь твоя очередь позаботиться обо мне. Пора нам поменяться местами.

Присцилла вспоминает:

– Услышав эти слова, вместо того чтобы ужаснуться, я просто подумала: «Но я всегда была твоей матерью… Чего же еще ты хочешь?..»

В старших классах у Присциллы начались такие тяжелые приступы паники, что она, покрытая потом, не в силах была двигаться.

– Моя нервная система все чаще стала давать сбои. Уже потом, став взрослой, я поняла, что переживала панические атаки, присущие солдатам, вернувшимся из Вьетнама, или женщинам после изнасилования. Но меня не изнасиловали, и я не была на войне. И я по-прежнему считала, что в том, что со мной происходит, исключительно моя вина.

Когда она проходила медосмотр в колледже, у нее выявили пролапс митрального клапана. Лечения не требовалось, но нужно было наблюдаться, и этот фактор еще больше повлиял на приступы паники.

– На самом деле, – говорит Присцилла, – я психовала из-за того, что не могла получить того, чего хотела. Мою мать не изменить, и детство заново не перепишешь.

Присцилла вышла замуж, родила двух сыновей и в пятьдесят стала успешной писательницей; она читала лекции по всему миру и часто появлялась на экранах телевизоров.

– Я довела до совершенства свою взрослую жизнь, – говорит она, – но при этом не перестала испытывать панические приступы. Иногда, без всяких на то причин, сердце начинало биться в учащенном ритме. Я чувствовала себя мошенницей: внешне была самоуверенной, но внутри – заяц зайцем. Мне казалось, что я проживаю не свою жизнь.

Ближе к шестидесяти годам Присцилла решила пересмотреть опыт своего детства.

– Поздновато, конечно, но я осознала, что, если хочу прийти в согласие с собой, мне нужно прекратить отрицать правду о своем детстве. Все эти годы я отдавалась на милость панической реакции «борьба или бегство», вместо того чтобы научиться лавировать по жизни.

При помощи терапии и медитации Присцилла смогла привести свой ум в более спокойное состояние. Когда она признала отсутствие защищенности в детстве, панические атаки значительно уменьшились. О своем поиске исцеления она написала в откровенных мемуарах «Учусь дышать».

* * *

Когда дети смотрят на негативный опыт как на секрет, который нужно хранить, очень мала вероятность того, что они будут искать помощи или поддержки за пределами собственной семьи. А без своевремнной помощи со стороны за негативный детский опыт приходится платить гораздо более высокую цену.

Как много значит поддержка надежного взрослого