Осколки детских травм. Почему мы болеем и как это остановить

Затем вы понимаете, что это шаги вашего старшего брата, который идет к себе в комнату. Тело расслабляется. Мышцы разжимаются. Волоски на руках опускаются. Ваш гипоталамус, так же как и гипофиз с надпочечниками – «ось напряжения», – успокаиваются. А затем успокаиваетесь и вы.

Нормальная стрессовая реакция развивается в организме довольно быстро. После стрессового события ваше тело гасит реакцию борьбы или позыв к немедленному бегству, и вы возвращаетесь в исходное (привычное) состояние покоя. Иными словами, вы проходите полный цикл реакции на стрессор.

Но даже при этом пережитые вами эмоции влияют на ваше тело. Это не «что-то там в голове», а вполне реальные физические ощущения. Испытывая стресс, вы чувствуете «ком в желудке», или удушье, или же вам становится трудно глотать – ведь неслучайно есть выражение, описывающее общение с неприятным для вас человеком: «Он для меня как кость в горле».

Существует мощная связь между ментальным стрессом и физическим возбуждением. Когда мы испытываем стрессогенные эмоции – злость, страх, тревогу, беспокойство, чувство утраты и прочие, – «ось напряжения» выбрасывает в кровь гормоны стресса, включая кортизол и цитокины, которые также являются регуляторами иммунных реакций.

Предположим, вашей иммунной системе нужно бороться с вирусной или бактериальной инфекцией. Чтобы разрушить просочившиеся вредные микроорганизмы и восстановить поврежденные ткани, к месту обнаружения инфекции направляется большое количество цитокинов, которые вырабатываются клетками иммунной системы. Однако когда цитокинов становится слишком много, они скорее разрушают ткань, чем способствуют восстановлению. Ярким примером этого является токсический шок.

Но повреждение ткани может происходить и медленно, в течение продолжительного времени, как реакция на хронический стресс. Если «ось напряжения» постоянно стимулировать, она начинает снижать реакцию на стресс. Кому-то может показаться, что это даже неплохо, поскольку сниженная стрессовая реакция ведет к меньшему возбуждению, так? Нет, не так. Следует помнить, что стрессовая реакция рассчитана на серьезные факторы, угрожающие жизни и здоровью, она мгновенно приводит организм в состояние обороны, а затем организм быстро восстанавливается и возвращается в состояние гомеостаза, то есть равновесия. Опасность миновала, и можно расслабиться. Проблема в том, что, когда вы сталкиваетесь с затяжным стрессом, стрессовая реакция не прекращается вообще. Вы застреваете, условно говоря, в первой половине стрессового цикла. Восстановления не происходит. Вместо этого стрессовая реакция протекает хотя и вяло, но непрерывно, нагнетая новые дозы возбуждающих веществ. Железы, отвечающие за стресс, все время выделяют гормоны стресса, что ведет к постоянной активности цитокинов. Иначе говоря, хронический стресс ведет к бесконтрольному возбуждению. А возбуждение (повышенная активность цитокинов) приводит к заболеваниям.

Гормоны стресса играют важнейшую роль в организации работы иммунной системы и процессов возбуждения. Это объясняет, почему люди, испытывающие хронический стресс, чаще болеют.

Гормоны стресса играют важнейшую роль в организации работы иммунной системы и процессов возбуждения. И это объясняет, почему люди, испытывающие хронический стресс, чаще болеют.

Как сказал профессор Стэндфордского университета Роберт Сапольски, доктор наук, стипендиат Мак-Артура по исследованию нейробиологического воздействия эмоционального стресса на иммунную систему, «Стрессовая реакция порой приносит больше вреда, чем находящийся во внешней среде собственно источник стресса, потому что благодаря ей мы буквально купаемся в гормонах стресса».

Исследования подтверждают взаимосвязь между стрессом и физическим возбуждением. Например, у взрослых людей, испытывающих стресс при уходе за родственниками, страдающими деменцией, отмечается повышенный уровень цитокинов, что усиливает возбуждение. Болезнь в этом случае почти неизбежна. Аналогичным образом, если умирает ваш брат или сестра, у вас резко возрастает риск сердечного приступа. Если вы беременны и при этом пережили серьезное стрессовое событие, риск невынашивания увеличивается вдвое. Серьезные финансовые проблемы увеличивают риск падения и получения травм, которые придется лечить долгие месяцы. Смерть ребенка увеличивает риск рассеянного склероза у родителей в три раза. Состояние сильного внутреннего страха или чувство утраты может вызвать острое физическое истощение сердечной мышцы – обширный инфаркт миокарда, известный также как «синдром разбитого сердца».

Почему стресс наносит больше вреда ребенку

Эмоциональный стресс, перенесенный во взрослом возрасте, оказывая влияние на физическом уровне, переворачивает нашу жизнь. Но когда с факторами стресса или негативным опытом сталкиваются дети или подростки, это оставляет еще более глубокий отпечаток. К потенциальным факторам стресса относятся постоянное унижение, эмоциональное игнорирование, развод родителей, смерть родителя, перепады настроения депрессивного или страдающего зависимостями родителя, сексуальное насилие, медицинская травма, потеря брата или сестры и проявление жестокости в обществе. В каждом из этих случаев система «гипоталамус – гипофиз – надпочечники» может перепрограммировать стрессовую реакцию таким образом, что активирующее воздействие гормонов стресса сохранится на длительное время, если не всю жизнь.

В детстве и при взрослении «ось напряжения» работает с нагрузкой. Мозг ребенка постоянно впадает в состояние перевозбуждения или тревоги из-за того, что происходит дома или в школе. Гипоталамус, гипофиз и надпочечники реагируют вновь и вновь, и тело постоянно переполняется нейрохимикатами. Это может привести к глубоким физиологическим изменениям, которые дадут толчок к развитию заболеваний.

* * *

Более половины женщин, страдающих от синдрома раздраженного кишечника, пережили травму в детстве. Дети, ставшие свидетелями развода родителей, гораздо более склонны к инсультам во взрослом возрасте. Высокие результаты ACE связаны с повышенной вероятностью возникновения онкологии, язвы желудка, диабета, астмы, головных болей, рассеянного склероза, волчанки и синдрома хронической усталости. Те, у кого результат по ACE равен семи и выше, имеют на 360 % больше шансов на развитие заболеваний сердца.

Помните Лору? Отсутствие надежного родителя рядом разбило ее сердце – сердце взрослого человека.

Травмирующий опыт болезней

Не всегда негативный детский опыт связан с «плохими родителями».

У Мишель Розенталь были прекрасные родители, которые создали дома счастливую атмосферу. Они подарили сыну и дочери всю свою любовь.

– Жизнь была прекрасной, – говорит Мишель.

В возрасте тринадцати лет у девочки выявили инфекцию мочевого пузыря и прописали ей стандартный курс антибиотиков. Но они не помогли. Более того, после первого приема у Мишель появились высыпания и головная боль.

Доктор Мишель сказал ее матери, что это вирус.

Сыпь не проходила. Мишель начала щуриться при ярком свете. Окулист не смог выяснить, в чем дело. Вскоре на верхней губе девочки начали появляться странные пузырьки, и родители показали ее дерматологу, который заподозрил у нее синдром Стивенса – Джонсона, редкое заболевание, вызываемое острой аллергической реакцией на медицинский препарат.

Мишель направили в Пресвитерианский Колумбийский госпиталь Нью-Йорка. Состояние девочки стремительно ухудшалось. Пузырьки распространились по всему телу.

– Сначала они покрывали тридцать процентов моего тела, а затем все сто процентов. Очень скоро тело превратилось в один гигантский волдырь. Даже на роговице глаз у меня была эта проклятая сыпь.

Диагноз, поставленный дерматологом, подтвердился.

В наши дни, если у пациентов развивается злокачественная экссудативная эритема, их вводят в искусственную кому, потому что физическая боль становится невыносимой. Но в 1981 году врачи «просто наблюдали» за юной пациенткой.

– Я чувствовала себя так, будто мне вспороли каждый дюйм моей кожи, – вздыхает Мишель. – Мне хотелось расстаться со своим телом, я не могла выносить ту боль.

Чудесным образом Мишель выкарабкалась. Она пропустила в школе два месяца, пока мама и врачи выхаживали ее. Понемногу жизнь вошла в нормальный ритм – если не считать страха, который до сих пор живет в ее сознании. Стоит ей подумать о том, что произошло, у нее начинают выпадать волосы.

– Во время учебы в Пенсильванском университете у меня была бессонница, а если я все-таки засыпала, у меня начинались кошмары, – признается моя собеседница.

Ближе к тридцати годам она начала болеть. У нее обнаружили вирус Эпштейна – Барр (герпес 4-го типа) и синдром раздраженного кишечника.

– Кроме этого, у меня были ужасные мышечные боли во всем теле. Мне было трудно высидеть даже пять минут из-за боли. Я уж не говорю про синдром хронической усталости… Я не могла работать – одна загадочная болезнь следовала за другой.

В возрасте тридцати пяти лет доктор усадил Мишель перед собой и сказал, что у нее «прогрессирующий остеопороз в тяжелой форме; еще чуть-чуть, и ваши кости начнут распадаться». Остеопороз? Ведь обычно он появляется значительно позднее, в период менопаузы.

Ранний негативный опыт Мишель никак не связан с проблемными родителями. Но стресс, пережитый ею в тринадцать лет, был чрезвычайно сильным, и ущерб, нанесенный этим стрессом иммунной системе, трудно переоценить.

* * *

Жизнь – сложная и запутанная штука, и порой она заставляет нас страдать. Случается, родители заболевают и умирают. Могут произойти несчастные случаи, а могут настигнуть болезни, как это случилось с Мишель в раннем возрасте.

Но каким образом биофизические изменения, запущенные разными видами перенесенного в детстве стресса, превращаются спустя годы в аутоиммунные заболевания, заболевания сердечно-сосудистой системы и онкологию?

Ключевые генетические перестановки

Бодрящим декабрьским утром Маргарет МакКарти, доктор наук, профессор нейробиологии Медицинской школы Университета Мэриленда, встречает меня в кофейне делового центра города Балтимор. У нее плотный график, поэтому мы берем две чашки кофе навынос и направляемся к ней в офис.

Когда мы входим, первое, что я вижу, – плакат с надписью «Исследование спасает жизни». С плаката улыбается молодая девушка с мягкой игрушкой в руках: кролик. «Должно быть, намек на того самого лабораторного кролика», – думаю я.

МакКарти много лет занимается преподавательской работой. Она настолько увлечена своим делом, что ведет занятия не только со студентами-медиками, но также и со старшеклассниками, чтобы «обратить их в науку».

Я пришла поговорить с ней о стрессе.

– Стресс в раннем возрасте приводит к изменениям в мозге, которые перенастраивают иммунную систему таким образом, что вы больше не можете отвечать на стресс как должно. Стрессовая реакция в силу биохимических процессов не может прекратиться, и вы только усугубляете свое состояние, – начинает она.

Набор генов, с которыми мы рождаемся, не всегда определяют нашу жизнь. Под воздействием стресса активность генов может изменяться. Изучением этих процессов занимается относительно новая наука эпигенетика. Позитивная среда, окружающая ребенка (заботливые родители, здоровое питание, чистый воздух и вода), способна замедлить нежелательные реакции, в то время как стрессовые условия часто становятся спусковым крючком для болезней.

Генетические перестановки в нашем организме происходят благодаря процессу, называемому метилированием генов. МакКарти поясняет:

– ДНК не просто плавает внутри наших клеток. Эта макромолекула, отвечающая за реализацию генетической программы, очень туго запакована в протеины, которые совместно с ней образуют хромосому. Важно не только то, какой у вас геном, но и то, как ваш геном экспрессирован. А чтобы гены были экспрессированны надлежащим образом, хромосома должна быть раскрыта подобно цветку, непосредственно у конкретного гена.

МакКарти растопыривает пальцы на обеих руках.

– Представьте себе, – говорит она, – вы наблюдаете за раскрытием цветка и вдруг обнаруживаете, что он покрыт пятнами.

Она загибает несколько пальцев, туго прижимая их к ладони.

– Эти дефекты не дадут цветку полностью раскрыться. Примерно то же происходит с ДНК. Если при раскрытии она несет в себе отметки метилирования, генетическая последовательность не сможет экспрессироваться так, как нужно.

Я уточняю, что такое метилирование, она говорит, что это присоединение одного атома углерода и трех атомов водорода (метильной группы СН₃) к другой молекуле.

– Когда происходит эпигенетическое подавление экспрессии, – продолжает МакКарти, – небольшие химические маркеры – метильные группы – примыкают к специфическим генам, функция которых – управлять деятельностью рецепторов гормона стресса в нашем мозге. Эти химические маркеры глушат важные гены в сегменте нашего генома, курирующего регулирование гормона стресса гиппокампом во взрослом возрасте. Если мозг не может умерить биологическую стрессовую реакцию, он входит в состояние постоянного перевозбуждения и нестабильности. Гормоны возбуждения разносятся по нашему телу при малейшем провоцировании.

Набор генов, с которыми мы рождаемся, не всегда определяют нашу жизнь. Под воздействием стресса активность генов может изменяться.

Иными словами, когда ребенок мал и его мозг продолжает развиваться, состояние хронического стресса («борьба или бегство») способствует выведению из строя генов, которые регулируют стрессовую реакцию, не давая мозгу надлежащим образом контролировать ее в течение дальнейшей жизни.

Джоан Кауфман, доктор наук, координатор программы «Исследование и обучение детей и молодежи» (Child and Adolescent Research and Education, CARE) Йельского университета, проанализировала ДНК в слюне девяноста шести детей, отнятых у родителей из-за насилия или недобросовестного отношения к воспитанию, а также в слюне девяноста шести детей из предположительно благополучных семей. Эпигенетические маркеры показали серьезные отличия почти в трех тысячах участков ДНК и во всех двадцати трех хромосомах детей из первой группы. Организм этих детей не мог адекватно и эффективно реагировать на факторы стресса.

Доктор наук, профессор психологии Сет Поллак, директор Лаборатории детских эмоций Университета штата Висконсин, выявил, что у пятидесяти детей, переживших негативный опыт, обнаружились изменения гена, который помогает справиться со стрессом, давая команду прекратить выработку кортизола. Из-за повреждения данного гена организм не может вернуться в состояние покоя. «Важнейший набор тормозных устройств отключен», – говорит Поллак. И речь в данном случае идет только об одном из сотни поврежденных генов при столкновении ребенка с травмирующей ситуацией.

Когда в детстве или в подростковом возрасте «ось напряжения» перегружена, это почти неизбежно ведет к отсроченным побочным эффектам. Пережитый негативный опыт влияет на стрессовую реакцию в течение всей жизни. Сбои в биологической программе задают новые координаты активности эндокринной и иммунной системе, и в результате концентрированный коктейль из стрессовых нейрохимикатов повреждает наше тело и клетки в тридцать, сорок, пятьдесят лет и позже. Когда система запуска стрессовой реакции повреждена, мы слишком остро реагируем на стресс, а наша способность восстанавливаться естественным путем значительно ослабляется.

Представьте на секунду, что ваше тело получает гормоны стресса через аппарат для внутривенных вливаний, который при необходимости включается на интенсивный режим, а затем вновь выключается. Теперь подумайте об этом вот с какой точки зрения: дети, чей мозг претерпел эпигенетические изменения, каждый день получают капельницу с гормонами, побуждающими их «бороться или бежать», – а выключателя на этой капельнице нет.

У людей, переживших в детстве психотравму, система восприятия стресса не только постоянно включена, но и все время ускоряет темп, и они застревают в первой половине стрессового цикла. Иными словами, они, не осознавая этого, маринуются в возбуждающих нейрохимикатах в течение многих десятилетий. Все это время формируется болезнь, которая проявится в перспективе. А вот какой она будет, зависит от совокупности других факторов – от генетической предрасположенности до вредных привычек.

Все специфические заболевания формируются в детстве. Джоан Кауфман и ее коллеги обнаружили, что дети, которым не повезло с периодом взросления, имели значительные эпигенетические отличия «по всему геному».

Обращаясь к врачу с неприятными симптомами, далеко не все из нас могут увязать травмирующие события детства с болью в желудке или перебоями в сердце. Со временем мы привыкаем к ощущению эмоционального стресса, и нам кажется, что все нормально. Детство осталось позади, что было, то было. А теперь – ежедневные поездки на работу, часто по пробкам, тридцатилетняя ипотека и своя собственная семья, где тоже есть свои проблемы и проблемки. Но в целом мы справляемся и обычно чувствуем себя хорошо. Правда, когда происходит нечто совершенно незначительное: ссора с сестрой из-за пустяка, пришедшее по почте уведомление из налоговой, поломка холодильника за день до намеченной вечеринки или же босс одобряет при всех идеи коллеги, который нам несимпатичен, – мы реагируем на это так, будто затронут вопрос жизни и смерти. Мы легко заводимся. И в такие моменты начинаем сознавать, что не так уж у нас все хорошо.

Те, кому повезло и их детство было безоблачным, могут испытать такой же скачок кортизола, но они быстро возвращаются в состояние покоя. У них все в порядке с системой «напряжение – отбой». Совсем иначе дело обстоит у переживших травму. «Ось напряжения» у них всегда начеку. Происходит что-то совсем незначительное (ссора с сестрой быстро забудется), а иммунная система уже набирает максимальные обороты. Адреналин зашкаливает, однако гены, которые должны приказать системе восприятия стресса вернуться в состояние покоя, свою работу не выполняют.

Несоответствие между затяжным периодом восстановления и бурным всплеском эмоций оказывает значительное влияние на наше здоровье, и с течением времени это может сильно испортить жизнь.

Вечно тревожный ребенок

Взрослые, столкнувшиеся в детстве с негативным опытом, каким бы он ни был, всегда находятся в состоянии боевой готовности. Привычка ждать худшего формируется не от хорошей жизни и вполне объяснима. Это тоже реакция на стресс.

После жуткой болезни Мишель никогда не чувствовала себя спокойной.

– Я боялась, что меня может застать врасплох малейший казус. Обычный насморк становился для меня источником страхов: а вдруг что-то пойдет не так.

Работа Лоры предполагает молниеносное принятие решений и повышенную внимательность. И то и другое у нее хорошо получается, потому что в детстве она всегда была начеку, учитывая переменчивое настроение матери.

– Я стала экспертом по определению того, что от нее можно ждать. И я, конечно, всегда думала о том, как бы ускользнуть от обидных нападок. Если у мамы слегка сужались зрачки, это означало, что сейчас она на повышенных тонах начнет читать нотации – например, что я съела лишний сэндвич или слишком долго шнурую свои ботинки. На самом деле это ужасно – жить так. Я постоянно ждала, что сейчас мне достанется. Интуитивно – ведь мне было всего-то девять лет – я старалась не касаться «острых краев» эмоций своей матери.

С точки зрения Лоры, ее мать всегда была источником угрозы.

– Я знала, что мама никогда не причинит мне физического вреда, – объясняет она. – Но я была напугана и внутренне сжималась, даже когда у нее было хорошее настроение. Только ночью, когда я слышала ее легкий храп, я переводила дух.

Ну и как вам ее рассказ? Не надо быть специалистом, чтобы понять, во что это должно было вылиться. Казалось бы, Лора была «как все», она училась в школе, у нее была семья, пусть и неполная, кров, еда и одежда. Но она чувствовала себя так, будто ее жизнь поставлена на карту. Страх преследовал ее на клеточном уровне, изменяя биологию и способствуя развитию болезней. Источником страха был главный человек в ее жизни – родная мать. Лора была полностью зависима от ее настроения.

Повзрослев, Лора «вышколила» (это ее слова) в себе веру в то, что ее детский опыт был не таким уж плохим.

– В конце концов, моя мать не была алкоголичкой, и она никогда не поднимала на меня руку.

Она продолжает повторять себе, что с детскими проблемами покончено. Но ее тело рассудило по-другому.

А у Мишель «тревожная сигнализация» работает на полную мощность, и она не знает, как ее отключить.

Страх безысходности

Негативный опыт может быть разным. Лора переживала систематические унижения со стороны матери-истерички, Кэт Херли стала невольной свидетельницей убийства матери с последующими подробностями, о которых мне не хочется говорить еще раз. Казалось бы, история Кэт куда более драматична и последствия на биологическом уровне должны быть другими. Но нет, все одинаково. Любой травмирующий опыт наносит одинаковый вред.

Давайте познакомимся с Элли из тихого пригорода Филадельфии. Она была четвертой из пяти детей. Элли говорит, что у нее были очень близкие отношения с родителями, но назвать свою семью благополучной она не может.

– Я очень рано почувствовала, что у нас что-то не так. Два моих старших брата были подобны взрывчатке. Всегда на взводе… Если за обеденным столом разговор заходил о политике, они заводились с полуоборота, даже подраться могли. Иногда я просыпалась ночью оттого, что родители и братья орали друг на друга. Потом мать заходила к нам с сестрой и говорила, что все в порядке. «Ничего себе в порядке!» – думала я.

У братьев Элли были проблемы с алкоголем и наркотиками, и старший брат в итоге попал в тюрьму.

Согласно исследованию ACE, если кто-то из членов семьи отбывает наказание, это многократно усиливает шансы подрыва здоровья во взрослом возрасте.

Элли неплохо училась в школе, а потом поступила в колледж в Калифорнии. Но после колледжа ее все чаще стали посещать мысли о суициде. С этим она справилась, но в возрасте двадцати четырех лет она заболела острым аутоиммунным псориазом.

– Мое тело атаковало себя…

* * *

Истории, рассказанные на страницах этой книги, разные, но организм всех героев этих историй отреагировал схожим образом: постоянный стресс привел к серьезным заболеваниям. Лора говорит, что она уже по зрачкам матери научилась предсказывать очередную вспышку гнева. Однако это не совсем так. Ребенок всегда надеется на лучшее – что «этого» не произойдет. И на самом деле стресс для ребенка непредсказуем, он не может наверняка предугадать, когда и откуда придет следующий эмоциональный или физический удар. При этом, повторим, он живет в состоянии аномальной для детства боевой готовности, что уже само по себе является стрессом.

Ученые классифицируют такое состояние как «хронический непредсказуемый стресс», и его изучение началось задолго до исследований Феличчи и Энды.

Например, уже знакомая вам Маргарет МакКарти подвергала самцов и самок крыс непредсказуемому стрессу в течение трех недель. Каждый день что-нибудь происходило: то клетка начинала вращаться, то крыс бросали в воду на пять минут, то их держали без еды в течение суток или, скажем, в течение тридцати минут клетка освещалась пульсирующими лампами.

Три недели спустя МакКарти осмотрела крыс, чтобы оценить изменения в мозге подопытных животных. Были обнаружены значительные изменения в рецепторах гиппокампа – в части мозга, связанной с эмоциями, которая обычно помогает продуцировать гормоны стресса и тормозит чувство тревоги после того, как воздействие стрессовых факторов прекращается. Крысы, подвергавшиеся непредсказуемому стрессу, не могли «выключить» стрессовую реакцию, и спустя время их организм давал сбой.

Мозг может выдержать серьезные стрессовые события, если они предсказуемы, но непредсказуемые, даже самые легкие, иногда становятся фатальными.

Другую группу крыс подвергли предсказуемому стрессу – в сопровождении резкого громкого звука лапы грызунов раздражали слабым разрядом электрического тока, но предсказуемый стресс не спровоцировал точно таких же изменений мозга.

– Крысы, подвергшиеся воздействию гораздо более травмирующего стрессового фактора, привыкали к нему, если это происходило в одно и то же время и одинаковым образом изо дня в день, – объясняет МакКарти. – Они знали, что будет больно и неприятно, но потом пройдет. Ни воспалений, ни заболеваний у них мы не нашли.

МакКарти подтверждает, что именно непредсказуемость стресса наносит наибольший ущерб. Проводя экскурсию по своей лаборатории, она показывает стенд, на котором клетки грызунов подвергаются тряске.

– Даже самые слабые факторы стресса, такие как небольшая тряска клеток, включение рок-музыки, введение нового, непривычного для крыс предмета в клетку, приводят к специфическим изменениям в мозге, если мы делаем все это без предупреждения. Мозг может выдержать серьезные стрессовые события, если они предсказуемы, но непредсказуемые, даже самые легкие, иногда становятся фатальными.

Мне остается добавить, что, хотя ученые уже много лет знают о влиянии хронического непредсказуемого стресса на мозг взрослого человека, только недавно было выяснено, что происходит с мозгом ребенка, подвергающегося такой же встряске.

Сложность незнания

Сегодня Мэри тридцать пять, и ее детство тоже нельзя назвать безоблачным. Она была старшим ребенком в семье с четырьмя детьми. Жизнь с родителями-художниками во многом напоминала непредсказуемую тряску крысиных клеток под рок-музыку. Отец Мэри вырос не зная своего отца, а его мать умерла, когда ему было семь лет. Его отдали в приют. Бабушка с дедушкой по материнской линии не захотели воспитывать «приблудного», но зато они усыновили его старшего брата – «законного» ребенка. Тогда еще не было анкеты АСЕ, но несложно предположить, сколько бы баллов он набрал.

Годы спустя, когда он уже был отцом четырех детей, он пил, гулял и играл в карты.

– Я помню, мой отец с друзьями всю ночь квасил и матерился в гостиной рядом с моей спальней. Ему было наплевать, что утром нам надо в школу. Я никогда не чувствовала себя в безопасности.

У Мэри огромные грустные глаза и каштановые волосы по плечи, она аккуратно заправляет прядки за уши длинными изящными пальцами.