Приключения крылатого колеса

Четыре миллиона рублей экономии добавили конструкторы завода к тем полутора, что отстояли на своем берегу волжане…

"Семерочка"

Прошло полгода. Точнее сказать – 6 месяцев и 16,5 суток, или – как было еще более точно подсчитано – 4788 часов рабочего времени. И усилия заводских конструкторов, поддержанные Бригадой творческого содружества, увенчались успехом. Проект турбины для Средней Волги был готов. Он представлял собой увесистую кипу листов с чертежами и расчетами к ним. На углах листов стояли подписи высоких начальников и оттиски печатей. Это обозначало, что проект утвержден и может быть пущен в производство.

Однако профессор Белов не спешил расстаться с чертежами. Электронная машина приохотила к новым и новым усовершенствованиям в турбине. До истечения восьмимесячного срока оставалось больше сорока дней – огромный запас времени. И он целиком принадлежал конструкторам, так как же этим подарком не воспользоваться?

– Современные советские турбины, – говорил профессор Белов заводским студентам, – машины мирового класса. И все-таки это еще не крылатые птицы… Чего же им недостает? Правильнее поставить вопрос: что у них лишнее? И приходится ответить: в избытке металл. Водяные турбины – как советские, так и иностранные – еще очень громоздки. И это осложняет их работу, снижает КПД.

Избыточный металл в турбине профессор сравнил с жиром. От него надо избавиться, но как? Одно дело – повар: ощипывая гуся, он сразу по цвету видит под кожей скопления жира. Совсем в другом положении машиностроитель. Поверхность металла в машине загадочно одинакова: всюду глянцевая, отливающая синью. Скажут – есть лучи Рентгена. Да, правда: эти лучи проникают в глубь вещества, и машиностроитель, пользуясь ими, легко выявляет пустоты, трещины и другие пороки, что таятся иной раз в толще металла.

Но, увы, нет лучей, которые можно было бы навести на машину, чтобы увидеть: вот тут металл работает – это мускулатура машины; а вот тут бездельничает – это жир, его следует отсечь.

Нет таких волшебных лучей. И все-таки инженеры строят машины, и строят грамотно – на основании расчета. А что такое инженерный расчет? Это умение увидеть невидимое. Проектируя новую машину, инженер прежде всего снабжает ее мышцами. Он не видит этих мышц и не может увидеть, но на бумаге изображает их точными линиями.

Это особенное зрение дает инженеру математика. Но она сама еще, как мы видели, не способна добраться до всех мышц в турбине. От этого и жир!

Но о недостатках надо твердо помнить. Недостатки отступают перед волей человека… Профессор Белов терпеть не мог ожиревшие машины, он упорно стремился придать средневолжской турбине стройность чайки, и – как увидим впоследствии – упорство принесло ему ряд замечательных побед.

… Иван Петрович распечатывал очередную почту. Вдруг лицо его просияло – и он стремительно вышел в конструкторский зал.

– Важное сообщение, товарищи! – И на его ликующем лице все прочитали; "Вот я и прав, что не выпустил раньше времени проект из рук".

Сообщение пришло из Москвы, от одной из ячеек Бригады творческого содружества. Группа видных ученых предприняла обширное исследование уже готового проекта турбины. Под рукой у них была электронная машина. И вот результат: москвичи обнаружили, что КПД турбины может быть повышен еще на один процент.

Сам по себе процент, казалось бы, мелочь: копейка от рубля. Но когда речь идет о таких гигантах, как станция на Средней Волге, здесь и у копейки особый вес! Поднять КПД двадцати турбин станции хотя бы на процент- это все равно что выиграть в лотерее Волховстрой.

Закончив проект со всеми поправками, конструкторы из любопытства сличили ранее выпущенную турбину для Волго-Дона с той, которая теперь готовилась для Средней Волги.

Турбина Волго-Дона при диаметре 6,6 метра имеет мощность в 41000 киловатт. Средневолжская при диаметре 9,6 метра – 126 000 киловатт. Иными словами, увеличив колесо меньше чем наполовину, конструкторы добились для Волги утроенной мощности.

Таких достижений советская техника турбостроения еще не знала.

В цехах появились плакаты: "Готов ли ты к выполнению почетного заказа страны?" Всюду наводили чистоту. К работе над турбиной-волжанкой готовились, как к празднику.

А сама она тем временем переживала ряд превращений. Родилась малышкой. Это был лишь прообраз Великана. Метрикой для новорожденного послужил протокол лабораторного испытания № 387.

Номер этот стал широко известен всему заводу. "Трехсотка восемьдесят семь", – говорили о турбине. Чаще: "Восемьдесят семь". А еще так: "Наша маленькая "семерочка".

Но "семерочка" быстро подросла. То купалась она в лабораторной ванне, а теперь на заводе сработали такую "семерочку", что ее без мостового крана уже и с места не сдвинешь. Оставаясь моделью, она в то же время стала как бы и настоящей машиной. Мощность "семерочки" в увеличенных габаритах достигла 2000 киловатт. Из младенца она превратилась теперь как бы в студентку. И сразу же "семерочку" послали на практику в столицу, на одну из гидростанций, что на канале Москва-Волга. Там ей дали нагрузку наряду с действующими турбинами, и практикантка некоторое время освещала кусочек Москвы, о чем москвичи и не подозревали.

Выдержала "семерочка" и этот экзамен. С отличным отзывом возвратилась с практики в Ленинград.

Малая средневолжская оказалась круглой отличницей. Теперь, снимая с нее мерки, можно было приступить к сооружению турбины для средней Волги в ее натуральных размерах.

Глава третья

Здесь начинается сотворение машин

Когда-то, в старину, применяли деревянные машины: вороты, пресса, молоты. Мы знаем машины металлические. И пожалуй, не всякий поверит, что наши сегодняшние машины рождаются тоже деревянными.

Есть на Заводе водяных колес модельный цех. Это первый адрес, куда конструкторы передают для исполнения свои чертежи. Начерченное на бумаге здесь начинает превращаться в машину. Сперва в деревянную.

Доски для работы выгребают сюда прямо из сушильной печи – они горячие и душистые. И по всему цеху крепкий смолистый запах, будто в сосновом бору в жаркий день. Здесь поют-распевают звонкую песню дисковые пилы. Дробно стучат долбежные станки. Свистит стружка, свиваясь под резцами быстроходных, где суппорт так и ходит ходуном, строгальных станков.

Каждую доску, как бы она ни была хороша, распиливают на части. И уже из полученных досок клеят модель. Эти дольки здесь называют "косяками". Работа из цельной доски проще, быстрее, дешевле. Почему же ее дробят на мелочь?

К этому вопросу можно присоединить другой. Известно, что у самолетов винты были первоначально деревянными. Однако же винт не вытесывали из цельного бревна, а кропотливо склеивали из тонких, подобранных по слоям дощечек. Почему?

Оказывается, только клееный винт надежно сохраняет свою форму: его не поведет, не покоробит от жары и сырости, а ведь это очень важно для благополучия воздушного корабля!

Сейчас цех готовился моделировать сверхмощную турбину для Средней Волги. Чертежей еще не было, а по слухам, залетевшим в цех, диковинная эта машина высотой в десятиэтажный дом… Модельщики волновались, но храбрились. Спорам и догадкам не было конца. Иногда кто-нибудь раздумывал вслух: "Интересно, кому препоручат моделирование?". Заказ – большая честь. Но ответственность, риск-то какой! Средневолжская турбина и соблазняла людей, и отпугивала.

Вокруг начальника модельного цеха жужжали советчики.

– Молодого ставь, – говорили ему. – Молодые посмекалистей!

А тот отвечал:

– Ну, уж насчет смекалки у нас заглавным старик Чучин. К тому же старик облеплен молодежью: самая молодая бригада у него, да еще почти сплошь комсомольская.

Советчики не унимались:

– Ковыряется ваш Чучин. Поставленных сроков не выдержит. Лучше бы все-таки коммуниста. С члена партии и спросить можно построже. А Чучин беспартийный, да еще с норовом!

Начальник цеха не без труда спровадил непрошеных советчиков.

– Все умные, а у меня головы нет, что ли? Сам решу, кого поставить!

Еще босоногим деревенским Ванюшкой Чучин пристрастился строгать чурбачки. Если в руки попадался кусок липы, вонзать ножичек было особенно приятно: древесина податливая, как масло, ровная да белая. Однажды ковырял он, ковырял плашечку, и вдруг – уже не кусок дерева в руках, а ложка! Вот чудо. А когда сел за стол и хлебнул этой ложкой щей, еще больше удивился: и щи-то стали совсем другими – вкуснее не едал!

Для матери Ваня вырезал веретено. Сделал из липы. Села мать за прялку, принялась из кудели сучить нитку, а дело, глядит Ваня, не спорится: ленивое получилось веретено, не желает крутиться… И вдруг догадался мастеровитый мальчуган: "Весу в нем нет, в веретене, липа – дерево слишком легкое". Выстругал другое, сосновое. Это пошло, однако не жужжит. Мать: "Спасибо, сынок!" – а Ванюшка в раздумье. И навело его раздумье на березовое полено: вот для веретена материал – тяжелый, увесистый. Это и надо!

Вот теперь веретено пошло волчком, зажужжало.

Расковыривая ножичком чурбачки, мальчик с радостным изумлением делал для себя открытие за открытием. Он влюбился в красоту древесного среза. Нацеливая острие ножа под различными углами, мальчик добивался того, что на древесине прорезался глазок – круглый и простодушный; потом глазок делался удлиненным, с хитрецой, а потом и вовсе пропадал, унесенный стружкой. Теперь перед глазами озеро с расходящимися от берегов волнами. Озеро начинало делиться на более мелкие, и возникала уже цепь озер. Новый поворот ножа – и вместо озер красивый, затейливый кувшин. Превращение следовало за превращением, и так без конца. Удивительны эти годичные слои и кольца на древесине!

Родился Ванюша и рос в Нижегородской губернии, а там по деревням славились сундучные мастера. Что ни сундук – загляденье: расписан петухами и вдоль и ч поперек, окован светлыми полосками из жести. Глаза у петухов как леденцы, на ногах шпоры; и казалось Ванюше, будто это жар-птицы в серебряной клетке…

Понравилось – значит, должен сделать! И мальчишкой в двенадцать лет Ваня сам стал сундучником. Сундуки его в числе лучших забирали купцы, чтобы торговать на ярмарках.

Приверженность мальчика к ремеслу была замечена земским начальством. Ванюшу определили в ремесленное училище. Такие училища в некоторых губерниях открывали на крестьянские деньги. Конечно, не из любви к крестьянам. Этим способом помещики помогали беспокойной бедноте превращаться в рабочих – а там марш в город! Чтобы тишина и благость царила на селе…

Пятнадцатилетним парнем Чучин отправился искать счастья в Питер. Ему повезло. Зацепился на Охте в мебельной мастерской. Хозяин долго и с удовольствием рассматривал документ об окончании Чучиным ремесленного училища. Печать, государственный герб, похвальный отзыв… Не всякий день подвертываются такие рабочие! И в самом деле, вскоре нижегородец сделался незаменимым человеком в мастерской. Он тут совершенствовался на новых изделиях: мастерская выпускала письменные столы и буфеты.

Обжился парень в Питере, и потянуло его на крупные заводы.

Вскоре после Октябрьской революции Иван Миронович Чучин пришел на Завод водяных колес, да тут и обосновался. Конечно, сперва давали ему что попроще. Модельным искусством надо овладевать многие годы. Зато стал Чучин настоящим модельщиком.

Лакированное перо

Начальник модельного цеха вызвал к себе Чучина.

Вошел Чучин. Аккуратно, без стука, прикрыл за собой дверь и остановился на пороге. С виду Иван Миронович такой, каким обычно художники рисуют старого питерского рабочего: среднего роста, сухощав, подвижен. На бритом лице усы. Большие, увесистые руки.

Заметив горку свежих чертежей, Чучин насторожился. Глубоко посаженные глаза его, как два сверлышка, принялись прощупывать, буравить начальника.

– Ну вот, Мироныч, средневолжская к нам пожаловала! – сказал инженер храбрым голосом и через силу улыбнулся.

– Вижу, – кивнул Чучин. – Поздравляю.

Инженер покатал трубки чертежей по столу.

– От поздравлений пока воздержимся. – И усадил Чучина на стул. – Знаешь, зачем я тебя позвал?

– Знаю… – Чучин размышлял, пощипывая ус. Кончики пальцев и ногти у него темные, с желтизной: это от клея и лака. – А скоро ли потребуешь сдать работу? – И ворчливо добавил: – А то у нас завсегда как на пожаре…

Начальник цеха умоляюще переплел пальцы рук:

– Товарищ Чучин! С этим заказом будет еще жарче, чем на пожаре. Срок спрашиваешь? А никакого не могу дать тебе срока, срок сверхсрочный!

– Так-с… – Модельщик опять вцепился в усы. – Выходит, для работы нет срока, а сделать надо… Как говорится, дело чести!

Начальник цеха, просияв, схватил модельщика за руки.

– Вот именно, Мироныч, дело чести! И защищать честь мы всем цехом поручаем тебе!

Люди, причастные к технике, понимают язык чертежей, или, как говорится, читают чертеж. Сперва, учась, читают по складам, потом, как во всякой грамоте, появляется бойкость в чтении. Но для модельщика недостаточно читать чертеж. Он сквозь нагромождение линий на бумаге обязан увидеть будущую деталь или машину во всей ее трехмерной телесности. Ведь модельщик – первый, кто начерченное конструктором воплощает в материал.

У всякого бригадира-модельщика свои повадки в работе. Иной начинает так: разложит на верстаке чертежи и вглядывается в них день, другой, третий. Молчит и только карандашиком себя по лбу постукивает.

Наконец разгоревшееся воображение позволяет модельщику приступить к делу. Но три дня уже прошло, их не воротишь. Пока такой бригадир думает и считает, ребята из его бригады околачиваются в курилке около бочки с водой.

Чучин действует по-иному. Природа одарила его воображением такой силы и ясности, что ему, как он выражается, "не треба времени на подогрев мозгов". Чучин, взглянув на чертеж, тут же как бы отрывает линии от бумаги, бросает их мысленно в воздух и заставляет так расположиться в пространстве, что возникает машина. Никто еще ее не видит, кроме Чучина, но для самого модельщика видение настолько осязаемо, что он иной раз даже наклоняется, чтобы заглянуть в воображаемую машину снизу; или привстанет на цыпочки, чтобы обозреть ее сверху; или отступает в сторону, посматривая на пустое пространство сбоку… И тут уж не зевай, ребята, кто в бригаде Чучина; Иван Миронович раздает досочки с точной разметкой на каждой, как ее обработать: опилить, обстругать, сделать паз и так далее.

Весело у Чучина, любит его молодежь: и заработаешь всегда хорошо, и у бочки с водой не прокуришься!

Начальник цеха наведался в бригаду к Чучину. Спрашивает, не нуждается ли в чем-нибудь.

Старик брезгливо сморщил нос.

– Кислым запахло, начальник. Не те пироги мечешь из печи!

Начальник цеха огорченно развел руками. Как назло, из сушильной печи пошла партия не сосновых, как обычно, а еловых досок; кислый их запах и распространился по цеху.

Еловая доска – огорчение для модельщика. Дерево это прошито во всех направлениях как бы кривыми черными гвоздями. Это зачатки ветвей внутри ствола. В высушенной древесине они не только черные, но и твердые, как железо. Об эти природные гвозди выкрашивается и даже ломается инструмент. А разрезанные сучки вываливаются. Доска становится дырявой – ее надо латать вставными кусками-"пробками".

Елку терпят на второстепенных поделках. И Чучин, став моделировать лопасть средневолжской турбины, естественно, потребовал настоящего материала. А его нет.

Нескладно начиналось большое дело. Праздничное настроение, царившее в чучинской бригаде, заметно упало.

– А знаешь, Иван Миронович, – заговорил начальник, краснея, – в конце концов елка – тоже дерево! На земном шаре знаешь сколько ее процентов? Еще побольше, чем сосны! И зря мы это дерево поносим, ей-богу, зря!

Чучин отложил на верстак инструмент и с сожалением посмотрел на инженера.

– Понимаю твое начальническое положение, – сказал старик. – Всем подай, всюду поспей, за все отвечай… Но только я совестью своей не поступлюсь. Почетный заказ – его и выполнить должны с полным уважением… А нет материала – пиши мою бригаду в простое.

Начальник пошел по цеху, от верстака к верстаку, приказывая все сосновые доски,, которые еще уцелели и не пущены в дело, передать Чучину.

Подсчитали добычу: мало.

– Остается одно, – сказал начальник цеха. – Одолжить сухих сосновых. Подскажи, Мироныч, на какой завод толкнуться!

Старик запротестовал:

– Срамиться перед соседями? Скажут: вот так строители турбины мирового значения, с чего дело начинают… побираться, христарадничать пошли! Нет, не согласен я на такую добычу.

– Ну, брат, на тебя никак не угодишь. – Начальник цеха рассердился и ушел, досадуя на себя, что связался с норовистым стариком. "Пусть-ка теперь сам придет да попросит помощи".

Но Чучин за помощью не пришел. Он сел на верстак и долго щипал усы, сосредоточенно уставившись в чертеж. Потом еще раз пересчитал собранные доски.

– Это все? – спросил он своих пригорюнившихся ребят. – Больше не найдется?

– Все, Иван Миронович. И половины не наскребли против того, что требуется…

– Ладно! – вдруг как отрубил Чучин и сразу повеселел. – Принимайся, ребята, за дело! Тульский Левша, читали небось, в старинные времена блоху подковал… Ну, и нам завещал перед делом не робеть!

Лопасть турбины своей формой напоминает крыло птицы. Крыло покрыто перьями, которые расположены наподобие рыбьей чешуи. Модельщик, склеивая лопасть, тоже набирает ее как бы из чешуек. Здесь чешуйкам соответствуют "косяки" – дугообразные деревянные плахи. И косяки по размеру тем больше, чем крупнее турбина. Все равно как у птиц; ведь воробьиными перышками не оперишь крыло орла или чайки.

Косяки для средневолжской намечались невиданные… И вот тут-то, разглядывая чертеж, Чучин и нашел свое решение!

Чтобы изготовить дугу-косяк, одной доски недостаточно: узка. Приходится делать надставку – значит, режь вторую доску. Но надставка забирает чуть побольше половины доски, а остальной материал пропадает. Горы обрезков.

Чучин пошел на уловку. Не стал резать доски порознь, а склеил их в щиты. И уже на щитах раскроил косяки. Материал ушел в дело почти без обрезков.

К общему изумлению, чучинская бригада, обойдясь половиной досок, изготовила всю модель полностью. Быстро ли? А вдвое быстрее, чем ожидал начальник цеха, потому что в этой работе не только Чучин, но и его молодежь превзошли себя: всякий день кто-нибудь блистал смекалкой. А смекалка при работе все равно что заряд в ракете: чем больше наращиваешь, тем стремительнее движение.

Качество рекордного чучинского изделия проверили не только контролеры из ОТК. У гигантской деревянной лопасти, достигавшей в поперечнике семи метров, побывали все рабочие цеха. И когда начальник цеха объединил высказанные мнения, даже сдержанный и не падкий на похвалы Чучин просиял.

– Спасибо на добром слове, товарищи, – сказал он, кланяясь народу в цехе, совсем по-старинному потянулся пальцами правой руки к полу.

Поверхность лопасти прошкурили стеклянной бумагой, после чего чешуйчатое ее строение стало особенно наглядным. Появилось сходство с рыбой, которое усилилось после того, как лопасть покрасили в серый цвет и покрыли нитролаком. Поверхность ее стала не только гладкой, но и скользкой.

Модель имела внутри обширную полость: это сделали для облегчения веса будущего стального крыла. Кто-то из рабочих остроумно сравнил ее с варежкой для богатыря: "Небось Илье Муромцу пришлась бы как раз впору!"

С деревянной модели сделали чугунные копии (конечно, разъемные, иначе их бы и не отлить), по кускам уложили в вагоны и отправили на заводы юга металлургам. С обратными вагонами металлурги должны будут прислать уже настоящие, стальные лопасти – по шести штук для каждой турбины. А турбин двадцать… С юга ожидалась крылатая стая, каких не знал еще в природе ни один перелет…