Федор Волков

Русские классицистские трагедии являлись проводниками национально-патриотических идей. В отличие от западноевропейского классицизма, тяготевшего к античным сюжетам, для классицистской драматургии в России характерен интерес к древнерусским летописям, к событиям отечественной истории. Таковы произведения Сумарокова, Ломоносова, Княжнина. Патриотизм воспитывался на примерах доблестных подвигов предков. Воссоздание истории, раздвигая горизонт национального самосознания, раскрывало реальность и давность героических традиций, их преемственность. Таким путем, считал, например, Ломоносов, должно было «дать бессмертие множеству народа», то есть нации.

Нередко в пьесах Сумарокова исторические параллели служили средством усиления политической злободневности. Театр становился своего рода трибуной (кафедрой — много позже подтвердит Гоголь), с которой авторские идеи выражались открыто и прямо. Пьесы написаны были стихами. Сценическое действие отрывалось от будничности. Его торжественность, значительность подчеркнуты были и в ремарках — герои драматурга не просто возникают на подмостках, они «всходят на театр». Приподнятость, патетика пронизывала монологи действующих лиц. Непревзойденным их исполнителем считался Федор Волков.

Иносказательность многих образов порой была весьма прозрачна и легко прочитывалась современниками. Так борьба законного наследника престола Гамлета (в своем «Гамлете» Сумароков использовал некоторые сюжетные ситуации шекспировской трагедии) против узурпатора и тирана Клавдия перекликалась с недавним прошлым — обстоятельствами восшествия на престол Елизаветы. Прямым обращением к императрице — дочери Петра Великого — звучал в трагедии «Синав и Трувор» наказ Гостомысла Ильмене: «Взошед на трон, будь мать народа своего…».

В том и заключалась сила Сумарокова и Волкова, выдающихся художников-просветителей, что они стремились связать искусство с вопросами времени. Несколько схематические и нередко декларативные образы Сумарокова получали талантом Волкова свое второе рождение, обретая плоть и кровь, наполняясь горячим дыханием живых страстей.

Его талант полюбился зрителям. Ему обязаны были своей славой трагические спектакли российского театра — их ждали, просили повторить, воспринимали как праздник. Не сходил со сцены «Синав и Трувор», в котором Волков выступил уже множество раз. Его играли «по желанию многих» (так и указывали афиши).

И опять возникал перед полнящимся залом Трувор — молодой, порывистый, влюбленный, в белом атласном кафтане с зеленым бархатным плащом на плечах. И зрители замирали, восхищаясь безмерностью его глубокой любви к избраннице. И плакали, пораженные роковым исходом: обреченный на изгнание, не в силах переносить разлуку с любимой, пылкий герой лишал себя жизни.

Титульный лист трагедии А. П. Сумарокова «Хорев» с автографом драматурга.

1747.

А Гамлет в исполнении Волкова! Сколько горечи слышалось в его смятенных раздумьях о жизни и смерти, о бесчисленных испытаниях, которым подвергается на пути своем человек.

Продолжал на сцене идти «Хорев», где Волков исполнял заглавную роль. Героические краски образа храброго воина-полководца в игре актера засверкали по-новому. Россия, укрепляя свое политическое положение в Европе и предвидя опасность от надвигавшейся с Запада угрозы агрессии, вступила в войну с Пруссией — ив спектакле с пронзительной силой зазвучали патриотические мотивы. На первом плане у Волкова оказалось стремление Хорева доказать неразумность войны как способа решения споров между монархами. Когда же не оставалось иных средств защиты государства, герой шел сражаться, выполняя свой долг.

Ход войны, затянувшейся на семь лет, остро переживался русским обществом. Свет патриотических чувств пронизывал новые сценические образы Волкова. Сильно отозвалась в его душе и роль мужественного князя Оскольда в трагедии «Семира», она прочно вошла в репертуар артиста.

Федор Григорьевич впервые исполнил ее в феврале 1757 года. Он тщательно готовился, упорно репетировал, советовался с Сумароковым. И, сыграв премьеру, Волков продолжал совершенствовать роль, которая привлекала его все больше и больше, став любимейшей, а по отзывам зрителей, — лучшей его ролью.

Киевский князь Оскольд пленен князем Олегом, свергнувшим князя Кия, отца Оскольда; его отряды побеждены в битве. Киевская земля под гнетом пришельцев. Драматизм усугубляется тем, что сестра Оскольда Семира связана взаимным чувством с сыном Олега Ростиславом. Находясь в плену, Оскольд готовит побег и тайно собирает новое войско.

Сцена из трагедии А. П. Сумарокова «Хорев».

Гравюра на фронтисписе первого издания.

1747.

Непримиримость, готовность бороться до конца, до последней капли крови движут сердцем Оскольда. А если придется пасть на бранном поле, что ж — «в долг отечества и смерть вкусить приятно». Эти мотивы становились главными в истолковании артиста. Оскольд обращался к пришедшим к нему, посвященным в его план воинам с призывной речью. И в зале звучал страстный, наполненный чувствами гнева и боли голос Волкова:

Настал нам день искать иль смерти, иль свободы; Умрем, иль победим, о храбрые народы! Надежда есть, когда остался в нас живот, Бессильным мужество дает победы плод. Не страшно все тому, кто смерти не боится.

И воины присягали своему вождю, они готовы на брань с врагом:

Не пощадим себя, куда велишь пойдем, И за отечество всю кровь свою прольем.

Заботила Оскольда и нелегкая доля, выпавшая сестре, которую мучил душевный разлад. Но Семира находила в себе силы преодолеть чувство к Ростиславу — «отраву нежных дум». Она жалела, что не может («Природа! для чего я девой рождена») сопутствовать благородному предприятию брата.

Предатель Возвед доносил Олегу о намерениях Оскольда. Олег хотел, угрожая казнью, добиться от пленника полной покорности. Но разве мог тот просить пощады, забыть о судьбе подданных, «отечество зреть в стоне»?!

Титульный лист и список действующих лиц трагедии А. П. Сумарокова «Семира».

1768.

И снова страстный монолог героя, — им открывалось третье действие трагедии. Оскольд в цепях, он тяжко переживает свое поражение. Но ничто не может сломить его дух. Любовь к родной земле, благородная гордость придают сил.

Оскольду удавалось вырваться из плена, и со своим войском он устремлялся на врага. Но в упорной битве вновь терпел поражение. До последнего мгновения Оскольд «метался и рубил, но, близко плен свой видя, свой меч вонзил в себя, живот возненавидя».

Над умирающим братом рыдает Семира. Он утешает ее и обращается к победителям с одной просьбой — проявить «милость» к пленным, к народу.

По отзывам современников, Волков обладал неистовым темпераментом, «бешеным» характером сценического перевоплощения. У него были черты типичные для классицистских трагиков — напевность речи, величественная пластика. Но законы классицистской сцены оказывались зачастую тесными для его чувств. Искусство Волкова воздействовало правдой и силой переживаний, сердечной согретостью, стремлением очеловечить героев. Искренность его игры вполне отвечала и призыву Сумарокова действовать на подмостках так, как в жизни:

Старайся мне в игре часы часами мерить, Чтоб я, забывшися, возмог тебе поверить, Что будто не игра то действие твое, Но самое тогда случившись бытие. И не греми в стихах, летя под небесами; Скажи мне только то, что страсти скажут сами.

Общими стараниями дела комедиантские в Петербурге упрочились. Но не менее северной столицы испытывала потребность в регулярном театре и Москва. При Московском университете с 1755 года существовала студенческая труппа, ее опекали возглавлявшие университет бывшие ученики Шляхетного корпуса М. М. Херасков и И. И. Мелиссино.

В начале 1759 года в Москву послали Федора Волкова и Якова Шуйского — выяснить, можно ли там основать «правильный» театр. Их миссия оказалась своевременной и успешной. Местную труппу пополнили, закрепили за нею театральный зал, договорились с И. И. Шуваловым о субсидиях, — так получил жизнь московский Российский театр. «Установи его совершенно», как писал Н. И. Новиков, Волков и Шумский возвратились через несколько месяцев в Петербург.

С нетерпением ждал их приезда Сумароков. Он закончил давно задуманное им сочинение — драматические сцены с музыкой и танцами под названием «Прибежище добродетели».

Успеть бы поставить их к открытию нового сезона, что намечено на сентябрь. Ф.-А.-Х. Гильфердингу (брату Петра) уже поручено репетировать балетную часть. С возвращением Волкова заспорилась и остальная работа.

Федора привлекли в новом произведении Сумарокова философский размах, смелая попытка охватить и проникнуть в общемировую жизнь человечества. В «Прибежище добродетели» проницательный взгляд драматурга увидел зло, язвы, «свирепства» и неправды, терзающие народы разных стран и континентов. Добродетель (центральное действующее лицо пьесы) посещает Европу, Азию, Африку, Америку и нигде не может найти себе прибежища… В Европе торжествует «прелютый хищник» — деньги, отец отдает дочь в жены тому, кто богаче, силой разлучая ее с любимым. Тщетны упования Добродетели на Азию — «все уставы пали здесь, месть и злоба обычны, кои аду лишь приличны и везде свирепство днесь». В Африке процветает торговля людьми — Африканец (его роль поручили Григорию Волкову), ослепленный страстью к золоту, продает в рабство собственную жену…

Федор Волков выступал в четвертой части представления, где действие происходит в Америке. Актер играл вождя американских индейцев (Американца) — роль, близкую его гражданским стремлениям и темпераменту. И в недавно открытой стране света перед Добродетелью разверзалась «адская утроба». Сцена в Америке выразила глубокую ненависть автора и исполнителя к тем европейцам, которые «как жители пришли сюда другой вселенной, и нашу сделали, пограбив злато, пленной, ввели в страны сии они с собою ложь…».

Всего лишенный Американец «в пустыню выгнан жить», его содержат под стражей. В довершение постигших его бед тирану-европейцу понравилась его жена (Американка). А потому супруга должно предать казни. Исполненный достоинства и мужества Американец перед смертью утешал свою подругу. Он сам ударял себя кинжалом, чтобы избегнуть позора гибели от рук врагов.

В разгар репетиций «Прибежища добродетели» в Петербург пришло известие о выдающейся победе русских полков под командой генерала П. С. Салтыкова над армией Фридриха Великого при местечке Кунерсдорф. Мог ли российский театр, столь чуткий к гражданским вопросам и общественным заботам, пройти мимо такого события? Спустя месяц Сумароков и Волков показали петербуржцам церемониальный пролог «Новые лавры», прославляющий успех русского войска. Сумароков и писал свой текст в расчете на Волкова, на его искусство одушевлять высокое патриотическое Слово. Стихотворная часть «Новых лавров» заключала в себе огромный монолог бога войны Марса, который декламировал актер. Под мощные звуки труб и литавр являлась величественная фигура в красной мантии, со сверкающим шлемом на голове.

Россия, я тебе известие принес, Что милостию ты небес И храбрым воинством врагов своих расшибла, И вся надежда их погибла…

Так начинался патетический рассказ о победоносном сражении. Ликующие хоровые песнопения, торжественная музыка, балетные сцены со множеством участников сопровождали монолог Марса — Волкова.

Глава 5

Будни актера

В конце декабря 1760 года Волков снова в Москве. Решено было укрепить петербургскую труппу силами лучших московских актеров. «Еще в прошлом году мы с Яковом Данилычем присмотрели хорошее пополнение», — говорил Волков, уезжая из Петербурга. Шумский его поддерживал. Предварительное согласие императрицы на перевод части московской труппы было получено. Теперь надо было окончательно решить, кого переводить.

Москва утопала в снегу. Зима была вьюжной, морозной. Студено было и в зале театра Локателли, где шли спектакли «Российского театра». Волков смотрел актеров в хорошо знакомом репертуаре — шли трагедии Сумарокова с прибавлением одноактных комедий или балета.

«Да, драматургия неутомимого труженика нашего Александра Петровича стала настоящим хребтом отечественной сцены. Разве на переводном только репертуаре настоящего лицедея вырастишь, — думалось Федору Григорьевичу, который, присмотревшись хорошенько к москвичам, составил для себя список рекомендуемых в петербургскую труппу. — Спасибо Михаилу Матвеевичу Хераскову за добрых воспитанников, эти всходы взошли под его радетельным попечением».

Один из спектаклей омрачился непредвиденным случаем. Во время третьего действия за стенами театра вдруг раздались крики, свист, громкая перебранка. «Опять кучера напились», — заметил сосед Волкова по ложе. В следующее мгновение послышались звуки ударов, звон разбитого стекла. Вылетели стекла сразу из двух окон, морозный воздух хлынул в зал, и без того не очень натопленный.

Волков, накинув епанчу, быстро вышел на крыльцо. У подъезда, среди сугробов, стояло, как и обычно, большое число запряженных саней и возков. В стороне, в ожидании, когда господа кончат смотреть спектакль, толпились, похлопывая себя рукавицами по бокам, кучера, форейторы, выездные лакеи. Рядом с ними кричали и суетились караульные солдаты, которые отвечали за порядок.

— Нешто по-божески это, — тихо сказал оказавшийся рядом с Волковым седой старик в ливрее. — Три часа на такой стуже ждать. Вот и озлобились люди, стали кидать в окна мерзляки да щепки — терпения не осталось.

— Почему не зажгут костров? — спросил Федор. В Петербурге ожидающие кучера иногда грелись у костров.

— Что вы, около Оперного театра огонь раскладывать строжайше запрещено, пожара боятся.

Окна скоро заделали, спектакль кое-как доиграли. Но настроение было испорчено. Конечно, за бесчинство виновных надо наказать. Но разве не жестоко студить людей на таком морозе? Почему не впустить их хотя бы в вестибюль, да и в зале свободные места были…

Через три дня, как узнал Волков, случай повторился, и господские люди кидали в окна уже камни и поленья, перебив почти все стекла. Было ясно, что не озорством простым то учинилось, а злой обидой на очевидную несправедливость. Вражда межсословная — как избыть ее! Неужели навсегда минул золотой век, в котором, кажется, только и были благородны и счастливы люди…

Узнав о цели приезда Волкова в Москву, Херасков огорчился: ему не хотелось ослаблять свою труппу, которая за год окрепла и уже пользовалась доброй славой у московской публики.

— Не обессудь, Михайло Матвеевич, урон тебе причиним небольшой, а нам — в крепость, в подмогу. Сочтемся еще, — утешал Волков, уезжая обратно.

Через неделю, в середине января 1761 года по докладу Волкова императрица указала отправить названных им московских комедиантов (тринадцать актеров и шесть актрис) в Петербург. Тридцать первого января они тронулись в дорогу. А спустя еще несколько дней уже вышли на сцену вместе с основным составом волковской труппы.

— В московском ожерелье будет и один бриллиантовый камешек, — загадочно говорил Волков друзьям по возвращении из первопрестольной.

А. Афанасьев. С неизвестного оригинала.

Портрет актрисы Т. М. Троепольской.

Гравюра пунктиром. XIX в.

«Секрет» скоро раскрылся, — когда на подмостках появилась Татьяна Михайловна Троепольская. Пятого февраля она впервые играла вместе с Волковым и Дмитревским Ильмену в «Синаве и Труворе», на следующий день — Семиру. Красивая, с благородными чертами лица, приятным голосом и необычайно «чувствительная» семнадцатилетняя актриса сразу покорила зрителей. В театре стояла напряженная тишина. В сцене страданий и смерти Ильмены в зале послышались рыдания, в руках у дам забелели платочки.

Сумароков, в эту зиму часто болевший, по-прежнему нервничавший из-за внутритеатральных неурядиц, посветлел лицом. Он горячо благодарил новую артистку, ставил ее в пример. Наконец-то в труппе появилась выдающаяся исполнительница трагедийного репертуара.

С новыми актерами Волков ежедневно подолгу репетировал — вводил в текущий репертуар. Репетировали обычно в уютном зале среднего этажа головкинского дома. Удобно: квартиры актерские тут же. Как громом поразило всех известие, что дом придется оставить. Вызванному в Придворную контору Волкову граф К. Е. Сивере объявил указ о передаче головкинского дома под Академию художеств. На холодном, маскообразном лице чиноначальника отразилось некое подобие улыбки: новое местожительство комедиантам уже определено. Граф протянул руку к колокольчику, на костлявых пальцах сверкнули бриллианты. Вбежавшему канцеляристу отрывисто сказал: «Вручи господину Волкову определение». Федор Григорьевич, молча поклонившись, вышел. На ходу читал указ: «…а вместо оного дому для жительства помянутым придворного российского театра комедиантам другой дом довольной, чтоб во оном поместиться можно было… нанять из университетской суммы… на здешней стороне дом генерала-лейтенанта, е.и.в. гофмаршала, действительного камергера и кавалера, графа господина Ефимовского, который отдается в наем, осмотреть на скольких покоях оной состоит и нет ли в нем ветхости и к помещению показанных придворного российского театра комедиантов доволен быть может ли…».

Конечно, переехать на жительство в Адмиралтейскую часть, где дом Ефимовского, вроде бы к лучшему. Центр города, театры, в которых приходится выступать, близко, и Нева — уже не помеха. Но сильна привычка к насиженному месту, где прожито уже пять лет, где все стало родным. Переезд, говорится в народе, что пожар. И не будет уж нигде так просторно, как в многокомнатном, трехэтажном головкинском дворце, хотя и обветшал он…

Узнав об отобрании головкинского дома, сильно взволновался А. П. Сумароков и снова захворал. Его квартира была по соседству, директорствовать проще, имея всю труппу под рукой. Если актеры переедут, ему оставаться одному на Васильевском неудобно, значит, тоже надо менять местожительство. А в Адмиралтейской части квартиры много дороже, нужного дома менее чем за пятьсот рублей в год не наймешь. А денег взять негде. «Ежели мне не будет места, где актеры жить будут, так надобно мне в воду броситься», — горячился Александр Петрович.

Не без хлопот удалось найти выход, который показался наименее огорчительным. Переехали в дом полковницы Макаровой, что стоял неподалеку (саженей сто всего) в 1-й линии, в глубине площади, выходящей на набережную Невы.

С переездом уладилось. А судьба дела театрального последнее время вновь стала тревожить Волкова. Напряглись до крайности отношения Сумарокова с Сиверсом. Взаимная неприязнь переросла в открытую вражду.

Сумароков не терпел равнодушного, чиновничьего отношения к юному, хрупкому еще их с Волковым детищу — российскому театру. Привыкнув на первых порах самостоятельно распоряжаться, давать ход делу одним собственным смотрением, Сумароков потерял былую независимость с переходом театра в придворное ведомство (чего сам настойчиво добивался, чая прибавку субсидий). Теперь чиновная тень К. Е. Сиверса нависала над каждым его решением. Это было тем печальнее, что Карл Ефимович мало смыслил в делах и нуждах театральных.

И пошла война, в которой Сумароков, а значит, и театр, все чаще терпели урон. В этой борьбе выразилось то, что Александр Петрович и Волков всегда остро чувствовали и болезненно воспринимали — высокомерное отношение иноземцев-чужехватов к русской культуре. Почему иностранные актеры имеют оклады в несколько раз выше, чем русские? Вот фарсер Петр Гильфердинг один живет, а сверх большого жалованья еще от двора имеет и квартиру, и экипаж. Итальянские и французские примадонны, первые певцы и танцовщики получают от 2000 до 3500 рублей в год (общая годовая сумма жалованья директора русского театра составляла в описываемое время 2100 рублей). Русским же служителям Мельпомены и в положенный-то срок сравнительно скромное свое вознаграждение редко когда удается получить!..

Бывший дом полковницы Макаровой.

Ленинград, Васильевский остров, 1-я линия, дом 4.

Современное фото.

А по какому праву судьбу его, Сумарокова, печатных изданий решают все те же немцы — члены Академии? «Для чего, милостивый государь, и мне не быть таким же членом здешней Академии… какой г. Тауберт и г. Штелин? Мне мнится, что я это не меньше их заслужил; да из них же двое немцев, а я русский. Или русскому стихотворцу пристойнее членом быть Ученого собрания в немецкой земле, а в России — немцам? Мне кажется, что я не хуже аптекаря Моделя, хотя и не шарлатанствую, не хуже Штелина, хотя и русский стихотворец…»; «Помилуйте меня и освободите от гр. Сиверса и от команды Тауберта, Штелина, Миллера…» — это строки из писем Александра Петровича к графу И. И. Шувалову, у которого он по-прежнему искал заступничества.

Волков был выдержаннее, дипломатичнее Сумарокова, который легко вскипал, раздражался и в гневе своем часто бывал необуздан. Федор Григорьевич понимал, что прямыми нападками, непрерывностью жалоб и взыванием к справедливости дела от Сиверса не оборонишь. Тем более что И. И. Шувалов, своего рода министр по делам культуры и науки при императрице, относился к Сумарокову со смешанным чувством и не всегда его поддерживал.

Но, с другой стороны, разве могла не привлекать Волкова к себе смелость, принципиальность, гордое чувство независимости и собственного достоинства, которыми Александр Петрович так резко отличался от многих представителей придворного круга. «Вашего превосходительства нижайший и всепокорнейший слуга» — так, следуя традиции и этикету, подписывал свои письма Сумароков. Но непокорность, требовательность, угрозы и обвинения колючими стрелами топорщились из каждой почти строки его посланий, часто написанных в суровом ультимативном или поучающем тоне (в письмах не только вельможам, но и в сенат, и обеим императрицам: Елизавете, потом Екатерине II).

Для труппы молодого русского театра его директор являл собой пример человека с обостренным чувством патриотизма и необычайно высокими представлениями о достоинстве и чести, — не только личной, но и национальной, государственной. Эти чувства все более сближали, укрепляя неразрывное идейное единство и крепкую связь выдающегося драматурга и первого российского актера, обладавших весьма несхожими характерами.

И не природная раздражительность, не якобы тяжелый нрав и неуживчивость (о них сложено было немало легенд и анекдотов) являлись источниками язвительных нападок Сумарокова на своих противников. Он радел об установлении и процветании родной литературы и театра, об устранении помех и защите от произвола иноземцев, равнодушных или враждебных к русской культуре.

Так было и в борьбе с Сиверсом. Граф-эстляндец не принадлежал к той (увы, немногочисленной) группе иноземцев, которые честно и преданно служили пригревшей их земле. Он, как и многие, искал легкой карьеры, власти, большого жалованья. Паразитическую сущность этой чужеземной породы прекрасно видел Сумароков и одним из первых в русской публицистике заклеймил ее.

Обращения к Шувалову не помогли, и тогда Сумароков поместил в печати серию сатирических обличений, где зло и метко бичевал ведавшую театрами Придворную контору и возглавлявшего ее Сиверса. Под пером Александра Петровича «его сиятельство» предстало в образах кровососущих насекомых — то «клопа», то «блохи».

Получив из рук Сумарокова только что вышедшую из печати вторую часть петербургского журнала «Праздное время, в пользу употребленное», Волков от души хохотал, читая его статью «Блохи»: «Кто блох терпеть не может, тот не может быть автором. Ежели кто автором быти способность имеет, и в том упражняться станет, того во всю его жизнь блохи беспокоят, а кто, сей способности не имея, автором станет против воли муз и Аполлона, оный сам блоха будет и вечно других станет беспокоить… Блох, досаждающих авторам, два рода: переученные и недоученные. Переученные блохи во всей Европе называются блохи латинские, а недоученные называются по имени той страны, в которой они рождаются… Автор беснуется от Чухонской (то есть эстляндской, здесь намек на происхождение Сиверса. — М. Л.) блохи, как от нечистого духа. О чада любезного моего отечества, старайтеся освободить Российский Парнас от сея гадины! На что нам Чухонские блохи? У нас и своих довольно».

Неоднократно обращаясь с письмами к Шувалову, Сумароков все чаще прибегал к средству, которое ему казалось наиболее действенным: в случае неудовлетворения его требований он грозил отставкой. «При театре я больше под гофмаршалом ради десяти тысячей жалованья быть не хочу… сделать при нем театру доброго ничего нельзя. Ежели я никуда не гожуся, так прошу исходатайствовать мне отпуск…» — в действительности Сумароков требовал смещения Сиверса.

Шувалов, видимо, понял невозможность примирить стороны, но колебался в поисках выхода. Пожертвовать такой литературной знаменитостью, таким популярным и авторитетным в России писателем, как Сумароков, он долго не решался. Вместе с тем постоянные театральные распри стали в городе притчей во языцех. Шувалов пригласил для беседы Волкова, с которым повел речь как с возможным преемником Сумарокова на посту директора.

Е. П. Чемесов. С оригинала П. Г. Ротари.

Портрет К. Е. Сиверса.

Гравюра резцом. Середина XVIII в.

— Ваше превосходительство, благодарю за честь, но прошу вас, сделайте все возможное, чтобы Александра Петровича оставить при театре. Он трудится, живота своего не щадя, лучшего директора нам не сыскать, — отвечал Федор Григорьевич. Он опасался за здоровье своего соратника, понимал, каким ударом для него станет отлучение от директорства.

Шувалов устало кивнул, безнадежно махнув рукой.

Однако слух о Волкове как возможном преемнике Сумарокова дошел до последнего. Федор Григорьевич почувствовал это по возникшей вдруг холодности в отношениях. А когда в конце марта он снова был у Шувалова, то понял, что дело с отставкой Александра Петровича решено. Огорчали усиливавшиеся в речах последнего желчность и неприязненность.

— Говорят, будто я сам просился в отставку. Лгут безбожно, ибо просити, чтобы я отрешен был от театра, я не буду прежде, покамест не сойду с ума, — сердито говорил он за кулисами театра. И сразу обрывал попытки объяснить, что уж Федор-то Григорьевич, верный ему друг и сподвижник, тут ни при чем. — Ежели заслужил я быть отброшен от театра, так по крайней мере пусть без промедления это делают. А стихотворцем только при комедиантах остаться не желаю, и работать по театру, если лишуся моей должности, клянусь честью, поверьте мне, не буду. Пусть с семьей по миру пойду! Хотя, кажется мне, потрудился я для сцены поболее, нежели Волков. Что он — шишаки делал! У Волкова в команде быти мне нельзя!

Федор Григорьевич не обижался, он знал отходчивость Сумарокова и не сомневался, что невольно возникшая трещина в отношениях затянется.

— Чтоб Александр Петрович от драматургии отрекся? Перестал писать пьесы? Да скорее Луна об Землю ударится, — с грустной улыбкой говорил Волков в кругу друзей.