История письма: Эволюция письменности от Древнего Египта до наших дней.

И в этом же году его жизнь озарил третий «луч света из Египта». В Гренобль прибыл вновь назначенный префект департамента. Это был не какой-нибудь заурядный чиновник или политик, а известный физик и математик Жан-Батист Фурье, душа французской научной комиссии, которая работала при Наполеоне в Египте, и автор исторического введения к труду этой комиссии «Description de l’Egypte» («Описание Египта»), С приездом Фурье Египет в одно мгновение переместился в Гренобль — событие, ставшее основной вехой на предначертанном судьбой пути Жана-Франсуа.

Получилось так, что ряд обстоятельств способствовал встрече высокоодаренного ребенка с великим ученым. Старший брат, теперь уже в качестве секретаря гренобльской Академии, находился в тесных отношениях с Фурье. С другой стороны, вновь назначенный префект не преминул проинспектировать учебное заведение, где ему бросился в глаза резко выделявшийся среди своих сверстников талантливый ученик. Фурье обещал ему показать свою коллекцию египетских древностей.

И вот осенью 1802 года, замерев от восхищения, мальчик стоит в префектуре Гренобля перед маленьким, но изысканным собранием древностей Фурье. Восторг и умные вопросы застенчивого малыша, неподдельный огонь прирожденного исследователя, пылавший в его взоре, побудили старшего брата разрешить ему посещать вечера, где в узком кругу собирались ученые. Но в этом едва ли была хоть какая-нибудь необходимость. Судьбу Жана-Франсуа Шампольона уже решило посещение коллекции Фурье. Именно здесь, как он часто потом рассказывал, в нем зажглось неодолимое желание расшифровать когда-нибудь египетскую письменность, и здесь же он проникся твердым убеждением, что достигнет этой цели.

«Только вдохновение — вот настоящая жизнь», — сказал Шампольон как-то позднее, и эта фраза стала девизом его жизни. Но впервые вдохновение со всей силой овладело еще не достигшим двенадцатилетнего возраста мальчуганом перед египетскими сокровищами Фурье, манившими к себе своей таинственностью; здесь со всем упоением он отдался во власть этого вдохновения, чтобы уже никогда с ним не расставаться.

Но можно ли удивляться тому, что у ребенка оно проявлялось по-детски, что истинное призвание и переливающийся через край избыток духовных сил нашли самый удивительный выход?

Все, что ему попадается под руку, он испещряет странными письменными знаками, называя их иероглифами; жадно набрасывается на всякий новый учебный материал и засыпает вопросами всегда готового прийти на помощь брата. Но поскольку он не может еще погрузиться в «египтологию», его энергия и жажда деятельности находят применение в других областях. Так, на основе «Жизнеописаний» Плутарха создается целая галерея античных героев в виде картонных медальонов; он пишет «Историю знаменитых собак», славные дела которых венчают похождения Аргоса, собаки Одиссея. Он собирает материал для «Хронологии от Адама до Шампольона-младшего», ибо пришло-де, наконец, время раз и навсегда покончить с ненадежностью и скудностью существующих исторических таблиц! А однажды его застигли на месте преступления, когда он расположился на полу в комнате брата, разложив вокруг себя целый ворох страниц, вырезанных из книг Жака-Жозефа. Но ведь это были как раз те места из Геродота и Страбона, Диодора, Плиния и Плутарха, где речь шла о Древнем Египте! И брат, быстро преодолев скорбь по поводу столь варварского обращения со своими любимыми книгами, похвалил малыша за его стремление к систематическому исследованию.

Рис. 40. Наполеон Бонапарт.

Похвала пришла и из школы. «Я очень доволен господином Шампольоном-младшим», — писал аббат Дюссер, а за этим последовала и самая высокая награда: брат разрешил жаждущему знаний мальчику изучать еще три языка: арабский, сирийский и «халдейский»! Погруженный в науку двенадцатилетний исследователь иной раз оказывался и на ложном пути, и «китайские духи», которых в свое время заклинал еще де Гинь, начали было обступать и его, и лишь твердая рука брата отогнала эти призраки.

Между тем в Гренобле Наполеон открыл полувоенный лицей с интернатом; его отныне должен был посещать и Жан-Франсуа Шампольон. Несмотря на некоторую свободу и предоставленные ему льготы, мальчика давили военная дисциплина и монотонность армейского учебного заведения. В это же время он познакомился у Фурье с Домом Рафаэлем, в прошлом коптским монахом, который сослужил важную службу Наполеону и французской армии в Египте и за это был назначен преподавателем арабского языка в Школу восточных языков в Париже. Эта встреча имела особенно большое значение для Шампольона именно теперь, когда он, занимаясь самостоятельно, приобрел серьезные познания (при этом он испортил себе зрение и здоровье, так как тайком читал по ночам). Труды академиков де Гиня и Бартелеми указали ему на общность коптского и древнеегипетского языков, а статья патера Бонжура о ватиканских коптских манускриптах укрепила его в мысли, что только изучение полузабытого коптского языка могло бы привести к открытию древнеегипетского языка и дешифровке древнеегипетской письменности.

«Пришли мне „Записки“ Академии надписей (в них десятки лет назад печатались статьи де Гиня и Бартелеми), — писал он своему брату. — Ведь невозможно же читать все время только таких серьезных авторов, как Кондильяк». Так четырнадцатилетний мальчик пришел к чтению ученых трудов.

В конце концов Фурье все-таки вызволил этого «горячего жеребенка, которому полагается тройная порция овса», из тесной конюшни лицея. С помощью того же Фурье Шампольон познакомился с «Consilium Aegyptiacum» Лейбница. Развитый не по летам мальчик пылко надеялся на то, что император Наполеон когда-нибудь сможет совершить то, чего не сделал Людовик XIV, и что не удалось генералу Бонапарту, — превратить Египет в центр цивилизованного мира. «Я все время думаю, что я в Египте», — все вновь и вновь повторял Жан-Франсуа, и наконец со всей непосредственностью юности он взялся за подготовку своего первого научного труда «Египет при фараонах».

План всего сочинения вместе с географической картой он передал гренобльской Академии, и в том же 1807 году ему была предоставлена возможность прочесть академикам введение к своей работе. Недоверчивость, сомнение и просто любопытство отразились на лицах ученых слушателей, когда перед ними предстал шестнадцатилетний юноша, чтобы доложить о своем первом исследовании. Но зато когда он кончил, президент Академии Ренольдон вскочил с места и с большим подъемом приветствовал его вступление в сияющий сонм ученых: «Академия торжественно избирает вас, несмотря на вашу молодость, своим членом. Тем самым она оценивает то, что вы уже сделали, но еще более она имеет в виду то, что вы еще сможете сделать! Академия находит удовлетворение в мысли, что вы оправдаете ее надежды и что, если ваши труды принесут вам в один прекрасный день славу, вы вспомните о том, что первое поощрение вы получили именно от нее!»

В шестнадцать лет Шампольон отправился в Париж, чтобы, разумеется, осуществить свои планы решения египетской загадки. Но и не только ради этого. Он хочет также создать себе положение и добыть средства для того, чтобы жениться на своей кузине Полин, которая была старше его на шесть лет и к которой юный Жан-Франсуа питал самые пылкие чувства. «У каждого свой вкус… но лишь тот мудрейший из мудрых, кто женится», — говорил он в весьма прочувствованном стихотворении того периода.

Париж предоставил ему для изучения восточных языков самых замечательных преподавателей из тех, кого мог предложить Запад. Жак-Жозеф познакомил его с Сильвестром де Саси, уже достигшим к тому времени вершины своей славы. С необычайной робостью предстал юноша перед сорокадевятилетним невзрачным человеком, весь облик которого, однако, вызывал благоговение своей одухотворенностью. Сам де Саси также получил от встречи глубокое впечатление. Правда, сочинение шестнадцатилетнего Жана-Франсуа «Египет при фараонах» он счел преждевременным.

Студент слушает в Париже лекции по древнееврейскому, «халдейскому» и сирийскому языкам; он изучает санскрит, арабский и греческий. И уже в 1808 году Шампольон мог при случае заменять на кафедре одного из своих преподавателей.

Но самым прекрасным языком, какой только можно было изучать в Париже, да и во всем мире, был для него коптский. В церкви Сен-Рош он слушал коптского священника-униата Иешу Шефтидши, читавшего по-коптски мессу. «Я хочу знать его (коптский язык. — Э.Д.), как свой родной французский… Одним словом, я стал коптом настолько, что, к своему удовольствию, перевожу все, что мне придет в голову. Я говорю по-коптски с самим собой, ибо другие меня не смогли бы понять…»

Но зато имелись собеседники, говорившие на иных языках Востока, и частое общение с образованными сынами восточных стран было другим большим подарком, которым Париж осчастливил нашего студента. «Он у всех этих восточных людей, как у себя дома», — говорил о нем брат, а вот и его собственное замечание: «Арабское произношение совершенно изменило мой голос; оно сделало его глухим, появились гортанные звуки. Я говорю почти не двигая губами, и это, вероятно, еще более подчеркнуло мой от природы восточный облик, так как Ибн Сауа… вчера принял меня за араба и начал мне отвешивать свой салямат, на который я соответственно отвечал, вслед за чем он стал осыпать меня бесконечными любезностями…», пока не вмешался Дом Рафаэль.

Необычайное прилежание Шампольона и его живое общение с представителями Востока вскоре же принесли столь поразительные плоды, что объездивший Восток инженер и естествоиспытатель Соннини де Манонкур после встречи с юношей объявил: «Я с удовольствием вижу, что он знает столь же хорошо, как и я сам, те страны, о которых мы с ним беседовали!» А (заранее рассчитанного) «непроизвольно вырвавшегося» восклицания известного френолога доктора Галя: «О, что за филологический гений!» — было, пожалуй, вполне достаточно, чтобы заставить окружающих распознать в юноше прирожденного исследователя, исполненного вдохновения и одержимости.

Рис. 41. Розеттский камень.

В 1808 году здесь же, в Париже, произошла, наконец, достопамятная встреча Шампольона с Розеттским камнем, с которым навсегда останется связанным его имя. Правда, Шампольон встретился не с самим камнем — его англичане хранили для себя. Однако копию получил и Шампольон.

Он еще не рискует приблизиться к иероглифическому тексту и пока ограничивается тщательным сравнением письменных знаков демотической части с папирусом, написанным, предположительно, также демотическим (а в действительности иератическим) письмом. Таким путем он получил несколько демотических букв, и некоторые из них совпадали с буквами Окерблада.

«Я сообщаю тебе о моем первом шаге!» — писал он брату. Но этот шаг еще не вел за пределы того, что было достигнуто Окербладом. Да и рабочую атмосферу, в которой он был сделан, никак нельзя назвать благоприятной: с одной стороны, брат (он теперь стал называть себя Шампольон-Фижак) беспрестанно торопит с великими делами, с другой — де Саси, осторожный учитель, советует не тратить столько времени на дешифровку, где удача, если она вообще мыслима, есть дело случая. Можно ли удивляться, что Шампольон временами становился малодушным: «Семь дней я потратил на египетскую надпись и убежден, что полностью ее никогда не переведут».

Уже в 1809 году Шампольон вынужден был прервать свою учебу в Париже. Его, восемнадцатилетнего юношу, пригласили занять должность профессора на кафедре истории вновь открытого факультета в Гренобле. Он выполняет свои новые обязанности со всем усердием — ведь перед ним в качестве слушателей сидят его прежние товарищи, и многие из его старых учителей завидуют академическому триумфу некогда «жалкого ученика». Тем не менее, он находит время продолжать и свои собственные исследования и 7 августа 1810 года сообщает гренобльской Академии свою теорию египетской письменности, которая окончательно порывает со всем тем, что доныне считалось принятым в этой области.

Он обнаружил, что имелось не два, а три вида египетского письма. Между демотическим и иероглифическим находится еще один вид — «иератический», как он его назвал.

Иератическое письмо — результат дальнейшего развития иероглифической письменности. Оно возникло благодаря тому, что иероглифы, которые прежде только высекали на памятниках, начали использовать как буквы при письме на папирусе. Принципиально отличный материал вызвал рождение, на первый взгляд, совершенно «новой» письменности.

Однако Шампольон вначале неправильно определил последовательность возникновения этих трех видов письменности, считая демотическое письмо самым древним, а иератическое и иероглифическое более поздними. Но уже вскоре он признал свою ошибку и объявил: все три египетских письма — это письменность одного и того же типа, оба курсивных письма являются производными от иероглифов, и дешифровка иероглифов должна идти от демотики. Тем самым Шампольон окончательно расчистил себе путь к будущему решающему успеху, и это, между прочим, за четыре года до того, как по ту сторону пролива Томас Юнг вообще начал заниматься иероглифами!

В 1813 году Шампольон сделал в области иероглифики свое первое открытие, которое служит блестящим свидетельством остроты его ума. Рассуждения Шампольона выглядят сегодня чрезвычайно простыми — один из признаков столь многих великих открытий. В коптском языке имелось шесть окончаний для шести личных местоимений. По-видимому, думал Шампольон, их можно обнаружить и в древнеегипетском. И действительно, если в греческом тексте Розеттского камня стояли местоимения «он» и «его», в соответствующей иероглифической части был высечен знак  (рогатая змея), а в демотической части — знак, о котором Шампольон уже знал, что он возник из этого знака змеи и идентичен коптскому знаку, обозначающему звук f как показатель третьего лица. Так железная логика исследования привела Шампольона к определению первого иероглифа по его звуковому значению. И вдруг опять — ни шагу вперед; и даже более того — возврат к давно уже пройденному этапу. Шампольон снова начинает рассматривать иероглифы как символические знаки без определенного фонетического характера! Казалось, будто наш старый знакомый бес, который ранее столь успешно кружил головы символами, почувствовав приближение конца своего владычества, собрался сыграть злую шутку с дешифровщиком.

В это время благодаря Юнгу стала известна иероглифическая форма имени Птолемея, и Шампольон все вновь и вновь к ней обращался. Но там, в центре овала с именем, величественно восседал лев. Тогда Шампольон решил, что воинственный лев не может означать ничего иного, кроме понятия «война», по-гречески — p(t)olmes, то есть то самое слово, которое включено и в имя царя!

Но если эта «война» оказалась лишь очередным миражем, то вскоре уже настоящая война постучала в дверь рабочей комнаты дешифровщика. Жан-Франсуа, несмотря на упорный труд, вовсе не превратился в кабинетного ученого. Он, остался подлинным гражданином и пылким патриотом своей Франции. И с возвращением Наполеона с острова Эльба сердце его забилось сильней. Для горячих голов сторонников Наполеона ста дней было вполне достаточно, чтобы вызвать серьезные подозрения у полиции. А когда Жан-Франсуа примкнул к восстанию Дидье в Гренобле и с оружием в руках поднялся на борьбу с Бурбонами (при этом он, правда, не забыл укрыть с опасностью для жизни свои египетские сокровища), терпение полиции иссякло. Шампольон вынужден был бежать и некоторое время, как затравленный, без приюта скитался по Альпам в Дофинэ. Кафедры его и брата были упразднены. Только через довольно продолжительное время им обоим разрешили безвыездно проживать в Фижаке и позднее в Гренобле. Там Шампольон с грехом пополам сводил концы с концами, перебиваясь учительствованием в реформистской школе.

Между тем на погруженной временно во тьму сцене, где разыгрывалась история дешифровки, незаметно для Шампольона происходит смена декораций, и действующими лицами следующего акта драмы становятся английский дипломат, английский путешественник и коллекционер, балаганный Геркулес и обелиск. Последнему отводится заглавная роль, однако и прочий ансамбль стоит того, чтобы о нем упомянуть, а участие атлета, звезды варьете, конечно, не вызывает уже особого удивления — в конце концов, ведь даже Томас Юнг отличился в свое время в роли канатного плясуна.

Дипломатом был английский генеральный консул в Египте Генри Солт. Не имея специальной подготовки, действуя на свой страх и риск, наш англичанин, тем не менее, много и успешно работал в области исследования и собирания египетских древностей. Однако уже в 1817 году он был вынужден письменно просить секретаря французской Академии надписей Дасье, занимавшего этот пост много лет, об установлении связи с французскими учеными. Письмо ярким лучом света озарило серые будни школьной деятельности Шампольона в Гренобле. Оно было написано в Долине мертвых в Фивах, где, по подсчету Солта, было открыто пять царских погребений. Эта титаническая работа была совершена упомянутым выше Геркулесом.

Его звали Джованни Баттиста (Джамбаттиста) Бельцони, и появился он на свет в 1778 году в семье одного падуанского брадобрея. Уже вскоре к удивлению соседей мальчуган в буквальном смысле на голову перерос своих домашних и в шестнадцать лет выглядел как юный Голиаф. Стоит ли говорить, что ему стало тесно в отцовской лавчонке, и Джамбаттиста направился пешком в Рим. Обученный только отцовскому ремеслу, он занимался этим почтенным делом, пока дорогу ему не пересекла прекрасная римлянка, воспламенившая его жарким огнем своих глаз. Однако красавица при всем том обладала, увы, холодным сердцем, и потому, вероятно, несколько неуклюжие домогательства Голиафа были отвергнуты.

Что делает в такой ситуации всякий уважающий себя семнадцатилетний итальянец? Он бежит от мирской суеты. В полном соответствии с этим Бельцони отправился в монастырь. Там он, по-видимому, изучал гидравлику — во всяком случае, он уже мог оказать помощь при бурении артезианского колодца.

На службу же египтологии его, можно сказать, поставил Наполеон Бонапарт.

В 1796 году корсиканец, еще будучи генералом, вторгся в Италию и «освободил» Милан. Другие французские отряды двинулись на Рим и нанесли жестокое поражение войскам папы Пия VI. Патриоты, выступавшие с оружием в руках против захватчиков, расстреливались, а отряды вербовщиков устраивали на улицах форменную охоту на здоровых и хорошо сложенных молодых людей и насильно вербовали их во французскую армию. Бельцони был для них, разумеется, долгожданной находкой: какой правофланговый выйдет из этого парня! И вот его останавливает отряд, предводительствуемый сержантом. Однако солдаты, видно, недооценили Самсона в рясе. Удар — сержант отлетает в сторону, а Бельцони вручает свою судьбу ногам и переводит дух только в Падуе. Но и там уже не правит дож — новым властителем области является австрийский император.

Бельцони отправляется в Венецию, где учится строить водочерпальные колеса и углублять каналы; он становится хорошим специалистом по водным сооружениям. Затем им овладевает «охота к перемене мест». Он пересекает всю Европу. В Ганновере Бельцони ненадолго попадает в прусские оккупационные войска. Есть основания полагать, что он оставил эту службу без разрешения начальства. Второе короткое посещение Венеции убеждает Бельцони, что для человека его роста почва Центральной Европы все еще слишком горяча. Он отплывает в Англию, где его ждет совсем уж непредвиденная карьера: отныне он «архитектор по гидравлическим приспособлениям сцены» в Лондоне и звезда варьете, силач, который может носить одиннадцать «дикарей»!

После гастрольной поездки по Португалии и Испании Бельцони, всегда тщательно избегавший военных свалок на континенте, ретируется на Мальту. Здесь он предлагает свои услуги в качестве строителя водных сооружений агентам египетского паши Мухаммеда Али и как специалист-гидролог становится желанным гостем будущего державного владыки страны на Ниле.

Было бы, конечно, интересно проследить и далее необыкновенный жизненный путь этого человека. Однако мы вынуждены ограничиться описанием того решающего вклада, который Бельцони, не подозревая об этом, внес в историю дешифровки египетских иероглифов.

Работая в Египте, Бельцони заслужил славу отличного специалиста по транспортировке. Он брался за все, и если было нужно — делал это своими собственными руками. Только ему одному можно было поручить отправить по Нилу сброшенный с пьедестала обелиск длиной 26 футов. И он сделал это по поручению английского коллекционера Уильяма Джона Бэнкса, друга Байрона, — к возмущению французского генерального консула Дроветти, едва выпустившего обелиск из своих рук. Опять памятник попал к англичанам — и опять ему будет суждено утвердить славу французских исследователей.

Посетив остров на Ниле, Филэ, Бэнкс обнаружил там то, что осталось сокрытым от взоров других: цоколь с греческой надписью, на котором первоначально стоял сброшенный затем обелиск, испещренный иероглифами. Иначе говоря, цоколь и обелиск некогда составляли единое целое. А греческая надпись на цоколе содержала имя Клеопатры.

Неутомимый в поисках, Бэнкс уже в 1815 гаду скопировал иероглифы обелиска. Сам камень стал доступен через год Юнгу, однако Юнг так ничего и не смог от него добиться.

Тем временем Шампольон работал как одержимый, и этому не могло помешать ни лишение политических прав, ни ослабленное здоровье. Он хочет вызвать на разговор мертвых — склоняется над написанными иероглифами и иератическим письмом, Книгами мертвых, которые были найдены в гробницах и затем опубликованы в роскошных томах французского «Описания Египта». Вновь и вновь сравнивает он отдельные знаки обоих видов письма, сопоставляет их — утомительная и кропотливая работа. Но в мае 1821 года он ее завершил. Теперь он может передавать демотический текст, знак за знаком, иератическим письмом и это последнее — иероглифами, на что никто до него не был способен. Сколь велика и труднопреодолима пропасть между демотическим письмом и обоими другими видами письма, показывает наглядно рис. 42.

Рис. 42. Эволюция египетского письма. (1) Иероглифическое письмо, 1500 г. до н. э.; (2) иератика, 1300 г. до н. э.; (3) демотика, 400–100 гг. до н. э.

И вот, переходя через эту пропасть, Шампольон внезапно почувствовал под ногами твердую опору. Он познал то главное, что разом покончило со всеми прошлыми ошибками и нанесло смертельный удар коварному иероглифическому бесу. И опять мы может только разводить руками и удивляться: как просто, как ясно! Да ведь это же само собой разумеется!

И надо же было случиться, что именно в день своего рождения, 23 декабря 1821 года, у Шампольона возникла счастливая идея пересчитать в Розеттской надписи все знаки иероглифического текста и все слова греческого. Оказалось, что 486 греческим словам соответствовало 1419 иероглифов! Иероглифы не могут быть ни словами-знаками, ни идеограммами, ни символами — для этого их число слишком уж велико! Вот что железной логикой фактов доказывали его расчеты.

Она почти осязаема теперь — дешифровка, цель жизни исследователя, к которой он неуклонно шел через бури своего времени, через болезни, преследования и лишения; он видит ее; еще немного — и она, как спелый плод, упадет в его руки.

Рис. 43. Разбор имени Птолемея по Шампольону.

Рис. 44. Картуш Клеопатры и разбор содержащихся в нем иероглифов.

Шампольон заставляет демотические знаки, звуковое значение которых он знает из греческого, проделать обратный путь, передавая их сначала иератическим, а затем иероглифическим письмом. Пробным камнем и здесь служит ему овал с именем Птолемея. Он выясняет, что это имя и в иероглифическом тексте написано по звуковому принципу, находит ошибку Юнга, читает теперь не «Птолемайос», а в соответствии с законами египетского языка — p-t-o-l-m-i-s, «Птолмис». Этот богатый урожай был собран в основном еще в Гренобле. В 1821 году тяжелобольной Шампольон привез весь материал в Париж. Выводы нуждались в подтверждении; чтобы заставить замолчать сомневающихся, требовалось убедительное доказательство.

Из одного демотического папируса Шампольону было известно, как писалось в демотике имя Клеопатры. Бесчисленное количество раз «упражнялся» он уже на этом имени, передавая его иератическим и иероглифическим письмом. Он знал, что именно так, так и не иначе, это имя будет написано в царском овале иероглифической надписи. Но самой надписи не было.

И вот, наконец, в январе 1822 года вышло в свет литографированное издание иероглифической надписи, скопированной с найденного в Филэ обелиска — того самого, который в свое время был с осторожностью переправлен через нильские пороги итальянцем Бельцони. Бэнкс послал изданную надпись в Парижский институт. Там у Шампольона было много завистников, и копию передали не ему, а крупному эллинисту Летрону.

Однако Летрон был студенческим другом Шампольона. Он вручил ему присланную Бэнксом литографию. Биограф Шампольона Г. Хартлебен в следующих словах описывает этот момент:

«Словно ток пробежал по жилам дешифровщика, как только он взглянул на нее, — здесь во втором царском овале стояло имя „Клеопатра“, написанное именно так, как писал он сам, столько раз восстанавливая из демотической формы первоначальную иероглифическую и с горячим нетерпением ожидая окончательного подтверждения! Кто до него был способен на это?»

Рис. 45. Имя «Александр» (а), титул «автократор» (б), имена «Тиберий» (в), «Домициан» (г), «Германик» (д) и «Траян» (е), записанные иероглифами.

Рис. 46. Наиболее употребительные египетские детерминативы.

Оба царских овала с именами «Птолемей» и «Клеопатра» дали в руки Шампольона двенадцать различных иероглифических букв и сразу поставили дешифровку на непоколебимый фундамент. Но радость открытия вскоре была омрачена. Дело в том, что посылая копию в Париж, Бэнкс сделал на ней карандашную отметку: «Клеопатра» — предположение вполне понятное, если учесть, что он уже давно прочел греческий текст на цоколе обелиска. Но как только Шампольон, буква за буквой, доказал то, что другие (Бэнкс, Юнг и Летрон) лишь предполагали, эти последние, оспаривая пальму первенства у дешифровщика, единодушно накинулись на него, не забывая, однако, злобно огрызаться и друг на друга.

Но помешать ему было уже нельзя. Он собирает. Собирает, где только можно, все царские картуши, содержащие написанные иероглифами имена, и берется за них, вооруженный целым арсеналом египтологического оружия, выкованного им в упорном труде. И поздний период египетской истории пробудился к новой жизни, и воистину заговорили камни, и вот уже Александр, Тиберий, Домициан, Германик и Траян, как старые знакомые, смотрят на него из своих овальных окон.

Знакомые — и все-таки чужие. Ведь среди них нет ни одного-единственного местного египетского имени, и отсюда Шампольон ошибочно заключает, что только иностранные имена позднего времени писались звуковыми знаками.

В августе 1822 года он сделал новый значительный шаг на пути к дешифровке иероглифического письма. Как-то ему бросилось в глаза, что за некоторыми названиями звезд, написанными иероглифически, стоит звездочка. Звездочка за названиями звезд? И вдруг его озарило: да ведь это детерминативы (как он сам их назвал), или пояснительные знаки!

Так была открыта сущность тех самых стоящих на конце слова добавочных знаков, которые предназначались для четкого различения слов, звучавших по-разному, но писавшихся одинаково, и которые составляют основную часть всей системы египетского письма.

Шампольон, однако, еще не публикует свои новые открытия в области иероглифики. Жизнь научила его молчать. Зато 22 августа 1822 года он зачитывает в Академии надписей свою статью о демотической письменности, плод десятилетнего исследования. Наконец-то настоящий успех! Ему был оказан такой прием, о котором он не мог даже мечтать: де Саси, великий де Саси, прежний учитель, ранее отвернувшийся от слишком, по его мнению, самоуверенного ученика, вскочил с места и в немом восторге простер руки к молодому ученому. Он вносит предложение, чтобы государство взяло на себя издержки по изданию сочинения Шампольона.

Теперь Шампольон форменным образом ненасытен в собирании царских картушей. Еще бы! Ведь эта работа принесла уже столько плодов. В храмовых надписях он находит дюжины имен, но это по-прежнему только имена греческих царей и римских императоров, связанных с последним периодом древнеегипетской истории. Вероятно, одно из таких имен он надеялся обнаружить и в то памятное утро 14 сентября 1822 года, когда напряженно склонился над посылкой, которую ему доставил объездивший Египет и Нубию французский архитектор Гюйо. В ней находились точные зарисовки рельефов и надписей, украшавших египетские храмы.

Вот взят в руки первый лист… и вдруг дешифровщик насторожился. На него смотрело из картуша царское имя — в этом не было сомнения, — но такое имя, которого не могло быть ни у Лагидов, ни у римских императоров. Как зачарованный, глядел молодой исследователь на группу иероглифов.

Лихорадочно заработал мозг; все сильнее нарастает возбуждение, дрожит рука, держащая лист… Имя начинается со знака солнца (кружок вверху слева). Но солнце звучит на коптском (вспомните: «Я говорю по-коптски с самим собой!») re. Затем следует пока еще неизвестный знак, а за ним два раза знак, изображающий сложенную ткань, PIC. Это означало R-?-s-s. R(e)-x? — s-s от латинского rex здесь быть не могло — в картуше, как известно, должно стоять имя! Уж не R-m-s-s ли это, Рамсес — знаменитейший из фараонов? Трепетными руками перелистывает Шампольон рисунки, с головокружительной быстротой сменяют друг друга мысли, дрожащие пальцы сжимают новый лист — взгляд исследователя вновь прикован к какому-то имени. Оно выглядит, как показано на рисунке 48.

Рис. 47. Иероглифически написанное имя Рамсеса.

Рис. 48. Иероглифически написанное имя Тутмоса.

Стало быть, оканчивается оно опять же на s; в начале его изображен ибис, священная птица, воплощающая бога Тота. Между ними вновь появляется ; этот знак, если догадка R-m-s-s «Рамсес» верна, может быть только буквой m. Тогда… Thout-m-s… ну, конечно, именно Тотмос, или Тутмос, — второе блистательное имя среди имен древних фараонов!

Нет больше сомнений, пелена спала с глаз Шампольона. Применение иероглифов для звукового письма, которое он доныне считал лишь результатом вырождения письма на позднем этапе, предстало перед ним как характерная черта именно древней письменности. Тем самым не только была решена ее последняя загадка — исследователь, едва смевший надеяться на это даже в своих мечтах, держал наконец в руках полторы тысячи лет назад утерянный ключ к древнеегипетской истории. Тут только он впервые увидел, что не все надписи относятся к позднему времени и что многие из них восходят к глубокой древности.

Лишь с большим трудом изможденный человек заставляет себя остаться за рабочим столом. Он принуждает себя к спокойствию, ему нужно сосредоточиться. Все должно быть еще раз продумано, подвергнуто сравнению, проверке. Хотелось с ликованием кричать во все горло, бежать куда-нибудь сломя голову, дать волю своим чувствам! Но наука — строгая повелительница, а Шампольон недаром возмужал у нее на службе. Да и многочисленные враждебные выпады и мелкая зависть, увы, и поныне процветающие среди ученых и особенно среди дилетантов от науки, сделали его осторожным, даже чуть ли не боязливым. С почти сверхчеловеческим усилием он овладел собой и перешел к холодной деловой проверке, просидев над рисунками Гюйо всю первую половину дня.

К полудню предварительные выводы подтвердились. Он вскочил, поспешно собрал листы с рисунками, сложил свои бумаги и бросился к брату, во Французский институт. Распахнув настежь дверь библиотеки, он швырнул на рабочий стол изумленного Жака-Жозефа папку с бумагами и хриплым от волнения голосом воскликнул:«Jetiens l’affaire!» — «Я добился!» Это прозвучало как победный клич. Но невероятное возбуждение оказалось для измученного исследователя не по силам. Ноги его подкосились, и он без сознания рухнул на пол. Пять дней лежал он без сил, в полной апатии, ощущая лишь смертельную усталость. Затем он пришел в себя. И вновь скорей за работу! За несколько дней он написал свое составившее эпоху «Письмо господину Дасье относительно алфавита фонетических иероглифов», которое 27 сентября было прочитано на заседании Академии надписей.

В этой статье просто и убедительно описывался путь исследователя к прочтению греческих и римских имен и затем — как вершина всего достигнутого — устанавливалось, что и ранние надписи наряду с идеограммами содержат алфавитные знаки, являющиеся древней и существенной частью системы письма.

Открытие Шампольона произвело впечатление разорвавшейся бомбы. Ведь дешифровка иероглифов давно уже стала для его соотечественников делом, близким сердцу всей нации, главным вопросом дня. Вся Франция радовалась вместе с ним и разделяла восторг по поводу ни с чем не сравнимого подвига. Правда, Париж есть Париж, и, как со злобой утверждали завистники, здесь уже начали писать иероглифическим алфавитом Шампольона… любовные письма!

Венцом проделанной работы был изданный Шампольоном в 1824 году «Очерк иероглифической системы древних египтян». Здесь он уже сообщает о найденных в надписях именах древних фараонов, время царствования которых уходит во II тысячелетие до нашей эры, дает чтение многих других имен и даже переводит отдельные куски связного текста. Конечно, сочинение это еще не было свободно от ошибок. Но они были столь незначительны, что не снижали ценности его работы; тем не менее, именно эти ошибки дали его противникам долгожданный повод для атаки.

Лучшие умы того времени, и среди них Вильгельм фон Гумбольдт в Германии и Хаммер-Пургшталь в Австрии, сумели полностью оценить великий труд Шампольона. В Англии за него выступил, и устно и в печати, Генри Солт, на что так и не смог, к сожалению, решиться другой великий англичанин, которому это надлежало бы сделать в первую очередь, — Томас Юнг.

Вскоре вокруг открытия поднялся, по выражению Эрмана, «многоголосый вой». В Англии патриоты горят страстным желанием вручить пальму первенства Юнгу. Во Франции тоже объявились «дешифровщики» более старые и, по их собственному мнению, более заслуженные. И конечно, во всех странах нашлись любители посомневаться и побрюзжать. Стоит ли говорить, что в этом хоре особенно выделялись голоса таких извечных злопыхателей, какими искони являются всезнайки и умники.

Был среди них немецкий китаист Юлиус Клапрот, человек, много сделавший в своей области, но по характеру, увы, мелкий и злобный. «Он — мой рок», — сказал о Клапроте Шампольон в минуту, когда удары судьбы казались неотвратимыми. Клапрот отстаивал так называемую акрологическую теорию. Согласно этой теории, древние египтяне писали одним и тем же словом-знаком и все другие слова, начинавшиеся с той же буквы, что и данное слово-знак, иначе говоря, — так, как если бы в русском языке рисуночным знаком, обозначающим понятие «солнце», пробовали бы написать также слова «стул», «сито», «собака», «сук» и т. д.!