Жернова. 1918-1953. В шаге от пропасти

— Ты домой-то, Петюша, иногда заглядывай, а то жулье всякое… последнее унесут… и окна не забудь закрыть перед отъездом… и вьюшку, если топить будешь… — И тут же всхлипывала, прижималась лицом к его груди, а руками суетливо обшаривала его голову, лицо, точно слепая.

— Ну, будет тебе, будет, — успокаивал жену Петр Степанович, гладил ее полные плечи, а сам думал о том, что сегодня же надо погрузить в два вагона весь лес, то есть доски и бревна, а в другие два кирпич, из которого собирались еще в августе класть стены для нового цеха. А еще куда-то нужно погрузить арматуру, формовочную землю и много еще всякого, без чего не начнешь производства на новом месте. Да и директор завода звонил и приказал брать все, что только можно взять, даже остатки угля и старые насосы, которые списали, но не успели сдать в металлолом. Оказывается, на новом месте не только стен под новое производство нет, но и людям жить совершенно негде, так что каждый гвоздь на учете, каждый кирпич и мешок цемента. А коли так, то надо будет поснимать рамы вместе со стеклами из производственных корпусов и даже из жилых домов, забрать кровельное железо, шпалы для новой узкоколейки и, если будет время и останется место в вагонах, разобрать пару сборных домиков пионерлагеря — все какое-то жилье на первое время. Тем более что если придет сюда фронт, то все это может быть уничтожено бомбежками и пожарами, а там, на новом месте, людям надо жить и работать.

Наконец паровоз дал длинный прощальный гудок, Петр Степанович в последний раз поцеловал жену, разжал ее руки и спрыгнул с высокой ступеньки вагона на кучу шлака. Мимо проплывали вагонные окна, лица людей, прощальные голоса, горбами торчащие на открытых платформах станки, бочки, цистерны, потом снова несколько плацкартных вагонов, и опять товарные, а в самом конце заводская маневровая «кукушка» пыхтит и чадит непомерно большой конической трубой, усиленно крутит свои колеса, и кажется, будто этот старенький паровозик старается из последних сил не отстать от поезда, влекомого в неизвестность мощным ФэДэ.

Петр Степанович вздохнул с облегчением и широко зашагал к проходной завода, чтобы довершить начатую работу. Мотодрезина, урча и кашляя, сновала по территории, подбирая все, что еще можно было подобрать. Под навесом дебаркадера рабочие ремонтировали старые списанные вагоны, обшивали их досками; саперы под командованием пожилого лейтенанта-резервиста закладывали взрывчатку под многотонные конверторы и заводские корпуса, тянули провода в одну точку от подрывных зарядов. Спешили: немец был где-то близко, не дай бог задержаться и не успеть уехать вовремя. Да и обещанный паровоз должен прибыть из Краматорска не сегодня завтра, и если к его прибытию не успеть загрузить состав, паровоз могут забрать другие.

Через пару дней ранним утром вдруг застучали зенитки в районе поселка имени Фрунзе, и высоко в небе стали распускаться белые клубочки, а значительно выше этих бесполезных клубочков кружил маленький самолетик, и оттуда вниз стекало назойливое прерывистое зудение.

— Разведчик, — со знанием дела произнес командир саперов лейтенант Волокитин с черными петлицами и серебристыми топориками в них. — Черт его достанешь. — И, махнув рукой, заключил: — Того и гляди, нагрянут.

Зенитки, стрельнув еще пару раз, замолкли, а в наступившей тишине стал вдруг слышен далекий гул, напоминающий грозу, но говорящий явно не о грозе, а о том, что надвигается оттуда, с северо-запада, что-то неумолимо жестокое, не рассуждающее и не щадящее ничего и никого.

Петра Степановича этот гул подстегнул, как старую лошадь посвист кнута. Он затрусил к дебаркадеру, где шла погрузка последних вагонов. Рабочим помогали и саперы, и женщины из рабочего поселка, которые не могли уехать хотя бы потому, что всех увезти невозможно.

Неподалеку вдруг рвануло.

Петр Степанович вздрогнул и остановился, будто налетел на столб, и со страхом глянул в ту сторону. То, что он увидел, заставило сжаться от боли его сердце: в клубах дыма медленно оседала доменная печь соседнего завода. Потом прогремел второй взрыв, третий, и пошло громыхать по всей длинной линии заводов, выстроившихся вдоль железной дороги, ведущей к Харькову и далее на Москву.

«Боже мой! — с тоской думал Петр Степанович, слушая эти взрывы. — Ведь столько труда, столько труда вложено в эти домны, в эти заводские корпуса… во все то, что создавалось здесь последние десять лет на моих глазах и моими же руками. Поднимется ли это вновь или со временем ржавой трухой сравняется с землей и порастет бурьяном? Вернусь ли я когда-нибудь сюда, или жизнь моя окончится в чужих краях?»

Но ни сам он себе, ни кто другой не могли дать ответа на эти вопросы.

Вечером через Константиновку потянулись отступающие войска и беженцы. Запыленные, усталые, с пересохшими ртами, они брели по дороге бесконечной вереницей, равнодушно поглядывая по сторонам.

Между тем, обещанного паровоза все не было, хотя состав из двадцати четырех вагонов был загружен полностью. А с соседних заводов ушли последние эшелоны.

Петр Степанович то и дело выходил за проходную и выглядывал обещанный паровоз. Но нити рельсов терялись вдали, а даль была пуста: ни черного силуэта, ни дымка. «Неужели забыли?» — в отчаянии думал Петр Степанович, не зная, на что решиться. Поток отступающих войск и беженцев двигался всю ночь. К утру он поредел, превратившись в тоненькую прерывистую струйку. Тревога прочно вошла в душу Петра Степановича, тревога и неуверенность: и бросить нагруженные вагоны нельзя, и оставаться долее опасно.

Во второй половине дня налетели самолеты. Их было всего шесть штук. Они прошли над заводскими трубами, развернулись, сбросили несколько бомб на дорогу, с которой разбегались в ближайшие сады немногие отступающие и беженцы, и полетели назад. Через некоторое время загромыхало где-то за городом и стихло.

Люди снова выбирались на дорогу, отряхивались, разыскивали свои пожитки, где-то отчаянно кричала женщина, кто-то звал на помощь плачущим голосом, но никто не спешил на эти крики. Унылый людской поток стронулся с места и потек дальше, улегшаяся было пыль снова поднялась над дорогой тонкой кисеей, на обочине остались убитые и раненые и застывшие над ними в отчаянии неподвижные фигурки.

Глава 11

Под вечер Петр Степанович снова вышел из проходной. По дороге двигалась небольшая колонна красноармейцев, впереди шагал командир. Голова забинтована грязным бинтом с запекшейся на нем кровью. И у многих его бойцов тоже виднелись бинты, а сзади них тощие лошадки тащили две подводы с ранеными, которые, видать, не могли идти самостоятельно.

Петр Степанович пересек железнодорожные пути, шагнул к командиру и, подлаживаясь под его шаг, заговорил:

— Простите, товарищ командир. Вы не скажете, далеко ли еще немец?

Командир медленно повернул голову к Петру Степановичу, остановился. Остановились и шагавшие за ним бойцы.

— А вы что, немца ждете?

— Нет, что вы! — воскликнул Петр Степанович протестующе. И даже руки выставил вперед, как бы защищаясь от несправедливого обвинения. Затем торопливо пояснил: — Видите ли, я — заместитель главного технолога завода. Мне приказано эвакуировать завод. Мы все погрузили в вагоны, остался последний состав, а паровоза все нет и нет. И телефоны не работают. И в райкоме никого нет — я посылал. Соседние заводы уже взорвали, а мы вот… — и Петр Степанович развел руками, показывая, что он совершенно не знает, что делать.

Командир качнул головой, поморщился, и Всеношный, решив, что ему не поверили, добавил, сердито сведя выгоревшие на солнце брови:

— У меня сын пограничник, уважаемый, дочь — врач, служит в военном госпитале, а вы такое…

— Извините, товарищ, не хотел вас обидеть. А что касается немца, так он уже занял Краматорск, подходит к Сталино, вот-вот будет здесь, можете не успеть проскочить на Ворошиловград, даже если вам дадут паровоз. Да и мосты… Я слышал, взорваны мосты, поэтому и паровоза нет.

— Да как же мне быть? — испугался Петр Степанович, и не столько за себя, сколько за жену и внуков, которые ждут его, а он может и не приехать, и тогда кто-то, как вот этот командир, подумает, что он ждал и дождался-таки немцев. А если учесть прошлую судимость… — и тело Петра Степановича обдало холодом безмерного ужаса и ноги стали ватными.

— Что с вами? — участливо спросил командир, и, поддержав Петра Степановича, помог ему сесть на кучу шлака. Затем крикнул: — Санинструктор! Санинструктора сюда!

— Со мной люди, а тут такое дело, — бормотал Петр Степанович. — Я отвечаю за ценности… материальные, за рабочих, на мне ответственность…

Подбежавшая молоденькая женщина, почти девочка, послушала его сердце, прижавшись ухом к груди, приложила к ней мокрую тряпицу, натерла виски нашатырем.

— Какие там ценности, товарищ! — произнес командир с досадой. — Столько всего уже уничтожено, столько народу гибнет… Поджигайте все, что может гореть, взрывайте, если есть чем, и уходите на восток, пока есть такая возможность. По Донцу стоят наши войска, там сейчас создается оборона… — И, заглянув в глаза Петра Степановича, участливо спросил: — Ну, как вы? Легче стало?

— Спасибо, вроде легче.

— Сердце у него, товарищ капитан, — пояснила санинструктор и виновато развела руками.

От проходной спешили двое рабочих.

— Кончай перекур! — приказал командир.

Люди зашевелились, потянулись в строй, и колонна двинулась дальше.

Бригадир такелажников Емельянов помог Петру Степановичу встать на ноги, седоусый рабочий поддержал с другой стороны, повели к проходной. У проходной их встретил командир саперов лейтенант Волокитин.

— Товарищ Всеношный, я больше ждать не могу, — заявил он. — У меня приказ, если не взорву, пойду под трибунал.

Петр Степанович вяло махнул рукой, произнес с придыханием:

— Рвите, товарищ Волокитин. А вы, Емельянов, проверьте, чтобы на территории никого не осталось. Поджигайте пакгаузы и вагоны. Паровоза, скорее всего, уже не будет: немцы в Краматорске. Выводите мотодрезину, прицепите к ней наш вагон, всех людей туда, попытаемся проскочить на Ворошиловград через Горловку.

— До Горловки сто пятьдесят верст с гаком, — засомневался Емельянов.

— За ночь проскочим. Если, разумеется, дорога будет проезжей.

— Можно нам с вами? — спросил Волокитин. — У нас приказ тоже отходить на Ворошиловград.

— Разумеется, можно! О чем речь! — воскликнул Петр Степанович с изумлением, будто этот Волокитин обвинил его в бесчестии. И, сбавив тон, добавил усталым голосом: — Только, пожалуйста, побыстрее.

Через час с боковой ветки из заводских ворот вышла мотодрезина, таща за собой двухосный товарный вагон, приспособленный для перевозки людей, повернула на главный путь, остановилась. Еще через минуту позади ахнуло, поднялись столбы дыма и пыли, подсвечиваемые изнутри красными языками пламени, сквозь них едва проступали стальные конструкции, которые медленно кренились, будто укладываясь спать. Из проходной выбежал Волокитин и еще двое саперов, забрались в вагон, дрезина дала прощальный гудок и покатила на юг. Петр Степанович, стоявший рядом с моторным отсеком дрезины на огороженной площадке, смотрел, как разгорается пламя и закручиваются в высоте черные вихри дыма над его родным заводом. Он снял кепку и размазал по щеке грязной ладонью одинокую слезу.

До Горловки так и не добрались. Под утро, когда малиновый рассвет прояснил очертания дальних холмов, откуда-то из мрачной черноты еще не проснувшихся левад выплеснуло длинную струю пламени, и скулящий звук приближающегося снаряда нарушил равномерный перестук колес и тарахтение мотора дрезины.

Петр Степанович уже не спал, стоял рядом с машинистом, вглядывался в тонкие нити рельсов, сливающихся в одну в голубоватой дали. Он успел разглядеть и мгновенно возникшую и пропавшую струю пламени, услыхал и нарастающий скулящий звук, и хотя ни разу еще в своей жизни не слыхивал подобного звука, разве что в кино, но сразу же узнал его и безотчетно прилип к стеклу, точно пытаясь что-то разглядеть в голубовато-сером небе. Затем донесся отрывистый звук выстрела и тотчас же слева от железной дороги что-то блеснуло и громыхнуло коротким эхом.

— Наддай, Семеныч! — вскрикнул Петр Степанович, не соображая, что надо делать в таких случаях, а главное — не веря, что этот выстрел предназначен им, что это не ошибка.

Пожилой моторист Карп Семенович Клименко переключил скорость и дал полный газ.

— Щоб у його повылазило! — крикнул он и погрозил кулаком в сторону темных левад. — Щоб у його на лбу чирий вскочив! Щоб вин дитый своих бильш не побачив!

Второго выстрела Петр Степанович не расслышал почему-то, а разрыв снаряда возник уже справа, и было в этом что-то в высшей степени несправедливое и унизительное.

— Из танка стреляют! — услыхал Петр Степанович уверенный голос лейтенанта Волокитина. — Из немецкого. — И тут же команда: — Тормози!

Завизжали тормоза, дрезина стала резко сбавлять ход, и следующий снаряд ударил впереди метрах в тридцати в самую насыпь. На несколько мгновений колея пропала из виду, но затем дым и пыль рассеялись, и стало видно, что рельсы целы.

— Полный вперед! — скомандовал Волокитин. — Газуй, Семеныч, газуй!

Дрезина взвизгнула колесами, затем рванула, пошла, набирая скорость.

«Господи, только бы проскочить!» — молил Петр Степанович, вцепившись руками в поручень и вглядываясь в черноту левады.

Снова вспышка выстрела, но стона снаряда не слышно, мгновения тянутся… тянутся — и тут чья-то сильная рука с криком «Ложись!» оторвала Петра Степановича от поручня и бросила вниз, на железный пол. И вот он — взрыв! Дрезину качнуло, стекла брызнули сверху, осыпая лежащих на полу звенящим дождем.

— Гони-иии!

Железная дорога пошла под уклон, колеса все чаще и чаще отстукивали рельсовые стыки, последний снаряд догнал их на повороте, но ударил с перелетом, и после этого взрыва стало удивительно тихо, несмотря на вой встречного ветра в разбитых окнах и тарахтение двигателя. Все трое, находящиеся в кабине дрезины, вслушивались в эту тишину, ожидая нового удара, но удар не последовал. Видать, артиллерист потерял дрезину из виду.

Уже из фиолетового сумрака выплывали фермы моста, когда Семеныч, по лицу которого текли струйки крови, начал тормозить.

Всеношный и лейтенант Волокитин молча всматривались в эти фермы, и лишь когда до моста осталось не более пятидесяти метров, стало видно, что фермы слегка провалены и висят на жалком остатке быка, полностью не разрушенного взрывом.

— Неправильно заложили заряд, — пояснил Волокитин. И добавил: — Приехали, мать их в бикфордов шнур.

Петр Степанович тряпицей отирал окровавленное лицо моториста.

— А может, проскочим? — с надеждой произнес он.

— Черт его знает, товарищ Всеношный, — пожал плечами Волокитин. — Рельсы целы, прогиб небольшой, может, и выдержит. Но людей надо снять, дрезину пустить малым ходом, встретить на той стороне. Боюсь только, что приедем мы прямо фрицам в лапы. Нам еще до Горловки верст десять, а кто там, мы не знаем. Лучше идти прямо на Ворошиловград. Тут как раз лощинками да левадами — все не на виду. Повезет — успеем проскочить, не повезет… А дрезину так и так надо пустить: может, проскочит, а лучше, если свалится. Не оставлять же ее фрицам. Так что решайте, товарищ Всеношный.

И Петр Степанович решил идти.

Дрезину пустили на мост, но мост не выдержал и рухнул вместе с дрезиной и вагоном.

— Что бог ни делает, все к лучшему, — философски заключил бригадир такелажников Емельянов. — На своих двоих надежнее.

Через несколько минут выступили. Впереди трое красноармейцев, за ними, метрах в ста, все остальные. Над сонными левадами вставало красное солнце. Длинные тени укрывали росистые травы. Где-то справа, совсем не так уж чтобы далеко, разгорался бой. Слышались отдельные выстрелы, татаканье пулеметов, разрывы снарядов и мин. Над головой на большой высоте проплыли на восток самолеты. По скулящему их гулу Волокитин распознал «юнкерсы».

Шли быстро, с опаской поглядывая по сторонам и прислушиваясь к стрельбе. До Ворошиловграда верст сто, и что ожидает их на этом пути, никто не знал.

Глава 12

Сталин стоял у окна кремлевского кабинета, курил трубку и смотрел, как под порывами осеннего ветра клонятся деревья и вместе с дождем несутся по ветру косым полетом мокрые листья и вороны, похожие на листья, но листья почерневших от непогоды лопухов.

Уже несколько дней Москву не бомбят. И не только потому, что непогода и вся истребительная авиация, какая только нашлась, стянута для обороны столицы и рассредоточена вокруг города и в нем самом, так что лишь отдельным немецким самолетам удается прорываться к Москве и сбрасывать на нее бомбы. Не бомбят еще и потому, что заняты бомбежкой обороняющихся войск Красной армии, торопятся покончить с Москвой до наступления холодов, о чем и кричит день и ночь в своих передачах Берлинское радио. Но октябрь — это октябрь, а не август, и даже не сентябрь, выдавшийся весьма погожим. А Гитлер именно в августе рассчитывал поставить окончательную точку в существовании России. В результате немецкая хваленая техника все чаще застревает в русской грязи и если продвигается вперед, то далеко не теми темпами, что всего лишь неделю назад, и только по хорошим дорогам. Однако и в этих условиях им удается продвигаться уверенно.

Трубка погасла. Сталин задернул штору, отошел от окна. Мысли, одна чернее другой, не давали ему покоя. Не научились еще воевать наши генералы, не научились. Тот же Конев оказался не лучше Еременко. Да и немцы очень сильны, сильны и организованы, чего не скажешь о Красной армии. Это надо же прозевать немецкие танковые колонны, идущие на Москву в направлении Малоярославца! Да еще обвинить летчиков, обнаруживших эти колонны, в паникерстве и даже провокации. Хорошо, что командующий ВВС Московской зоны полковник Сбытов не струсил и добился признания достоверности разведданных, а то проморгали бы немцев, проморгали… Но и на это признание ушло около суток, в то время как на пути танковых колонн противника не оказалось ни одной воинской части. Пришлось в спешном порядке бросать к Юхнову курсантов Подольских училищ, будто у нас переизбыток младших командиров.

Сталин поежился: положение Москвы висит на волоске, резервов нет, танков нет, артиллерии нет, авиации тоже, эвакуированные заводы только разворачиваются на новом месте, англичане и американцы обещают прислать в ближайшее время лишь двести-триста самолетов, а это ничего не изменит в том катастрофическом положении, в котором оказался Советский Союз. По-прежнему не ясна позиция Японии в отношении СССР, а миллионная Квантунская армия — это факт, с которым нельзя не считаться.

Позарез нужен второй фронт. Или во Франции, или на Балканах. Могло бы помочь согласие Черчилля на переброску двадцати-тридцати английских дивизий в район Дона и Северного Кавказа. Одно только появление английских дивизий на советско-германском фронте оказало бы огромное отрицательное влияние на Гитлера и положительное — на Красную армию: все-таки не сами по себе. К тому же у англичан порядка и организованности больше, так что нашим командирам было бы у кого поучиться. Но ни Черчилль, ни Рузвельт открыть второй фронт в этом году не обещают, существенно увеличить поставки тоже, а от переброски в Советский Союз своих дивизий отговариваются пустяками. А немцы прут и прут. И не видно, кто из генералов способен их остановить. Уж во всяком случае на это не способны ни Ворошилов, ни Тимошенко, ни Конев, ни Еременко, ни Буденный. Да и Шапошников тоже растерялся и, вместо того чтобы взять на себя координацию действия фронтов и армий, утративших связь между собой, он вновь и вновь перекладывал на их плечи решение задач, которые им явно не под силу. С такими военачальниками и сам не знаешь, на что решиться, как исправить сложившееся положение. Если Конев не удержит противника на Ржевско-Вяземском рубеже, то вряд ли удержит их и на других рубежах. Тем более что и сам толком не знает, где его армии, а где противник. По-прежнему уверяет, что разобьет мелкие группы немцев, будто бы кое-где просочившиеся сквозь разорванный фронт. Или у Конева разведка ни к черту, или он пудрит мозги вышестоящим инстанциям в надежде как-нибудь выкрутиться. Надо будет срочно послать к нему комиссию ГКО, чтобы разобралась на месте… Комиссия проблемы, конечно, не решит. Но нельзя же оставлять без последствий безответственные действия командующих фронтами. Выход один — поставить Жукова во главе обороны Москвы. Вся надежда на его непреклонную волю, умение быстро ориентироваться в обстановке и принимать оптимальные решения.

Сталин отошел от окна, вернулся за рабочий стол. Напротив сидел нарком внешней и внутренней торговли Анастас Иванович Микоян, отвечающий за эвакуацию предприятий промышленности и транспорта, сырья и материалов из районов, которым грозит оккупация. Глянув вопросительно на Сталина, разжигающего трубку, Микоян продолжил доклад:

— Из Донбасса вывезено практически все промышленное оборудование и различные материальные ресурсы, большая часть рабочих и инженерно-технических работников вместе с семьями. Основные районы размещения: Урал, Западная Сибирь, Казахстан. Часть шахт затоплена, подъемники взорваны, доменные печи повреждены настолько, что их восстановление займет не менее года…

Сталин слушал монотонный голос наркома, окутывался дымом, мрачнел.

— Почему из Минска, Гомеля, из других городов Белоруссии не успели вывезти почти ничего? Немцы пишут… — Сталин ткнул черенком трубки в листы бумаги, лежащие на столе, — пишут, что русские упаковали оборудование, которое немецким специалистам осталось лишь погрузить и вывезти в Германию в качестве подарка от нераспорядительных русских чиновников. Как такое могло произойти? Почему, если не могли вывести, не уничтожили, оставив врагу?

— Все линии были заняты перевозками войск в западном направлении, товарищ Сталин. — Не хватало вагонов и паровозов. Но большую часть оборудования мы все-таки вывезли. Что касается уничтожения материальных ценностей, то наши люди не всегда вовремя получают информацию о положении на фронте. К тому же это не наша задача, — добавил Микоян и с опаской посмотрел на Сталина. Но тот промолчал, и он продолжил: — Сейчас заканчиваем эвакуацию из двухсоткилометровой прифронтовой зоны на юге и в центре. Что касается Ярославля и Вологды, то, по заверениям Генштаба, немцев туда не пустят, самолеты — тоже.

— Заверения Генштаба, — проворчал Сталин. — А в Саратове нефтеперегонный завод разбомбили. Вот вам и заверения. — Помолчал, пыхая дымом из трубки, продолжил: — Хорошо, заканчивайте эвакуацию и одновременно вплотную занимайтесь устройством заводов на новом месте. Нам нужны снаряды, патроны, танки, самолеты. Бензин и солярка — тоже. Не позже середины ноября мы должны увеличить производство вооружения вдвое.

Микоян поднялся, заверил:

— Сделаем все, товарищ Сталин, что в наших силах.

— Надо сделать больше.

Микоян согласно опустил голову, подождал несколько мгновений и пошел к двери. Навстречу ему уже шагал Поскребышев, держа в руках красную папку. Остановившись в двух шагах от стола, заговорил тихим голосом:

— Вы хотели закончить письмо Черчиллю… — и вопросительно уставился на Сталина маленькими глазками на большом круглом лице.

— Садись, — велел Сталин. Спросил: — Что нового на конференции? Как ведут себя союзники?

— Торгуются из-за каждого танка и самолета, из-за каждой тонны алюминия и колючей проволоки. Но сегодня должны подписать согласованное решение.

Сталин кивнул головой, попросил:

— Прочти-ка мне последний абзац.

Поскребышев кашлянул в кулак, стал читать:

«Не скрою от Вас, что наши теперешние потребности военного снабжения ввиду ряда неблагоприятных обстоятельств на нашем фронте и вызванной этим эвакуации новой группы предприятий не исчерпываются согласованными на конференции решениями, не говоря уже о том, что ряд вопросов отложен до окончательного рассмотрения и решения в Лондоне и Вашингтоне, но и сделанная Московской конференцией работа обширна и значительна. Надеюсь, что Британское и Американское Правительства сделают все возможное, чтобы увеличить месячные квоты, а также чтобы уже теперь при малейшей возможности ускорить намеченные поставки, поскольку предзимние месяцы гитлеровцы постараются использовать для максимального нажима на СССР».

— Хорошо. Продолжим, — произнес Сталин и пошел вдоль стола для заседаний, вернулся назад, и только после этого принялся диктовать глуховатым голосом, однако четко выговаривая каждое слово:

— Пиши дальше: «В отношении склонения Турции на нашу сторону, как и в отношении Китая, я согласен с высказанными Вами соображениями. Надеюсь, что Британское Правительство в данный момент проявляет необходимую активность в обоих этих направлениях, что особенно важно сейчас, когда соответствующие возможности СССР, естественно, ограничены».

Сталин заглянул через плечо Поскребышева в бумагу, велел: