Шестой – неполный

"Многоуважаемая пехота!

Сегодня около 12.00 я перегнал в ваше расположение из-за линии фронта коней. Прошу подателям этой записки выдать 10 самых сильных. У них фашисты всё разграбили. Лошадей забрали. Пашут на себе.

С воздушным приветом

капитан Блинов".

Капитану нужно было лететь на штурмовку. Он попросил техника сходить в деревню, где жили те женщины, передать им записку и объяснить, как добраться к пехотинцам. Техник обещал всё сделать.

Прошло несколько дней, и капитан увидел на своём поле пять упряжек лошадей. Лошади широко шагали по чёрной земле, тащили плуги и бороны. В поле было много народу. Ребятишки были там. Все бросили работу, замахали руками, когда штурмовик начал кругами ходить над пашней. Блинову хотелось опуститься пониже, чтобы получше разглядеть, как люди пашут. Но он подумал, что лошади узнают страшный штурмовик, вспомнят, как он гнал их по лугу, опять испугаются, опять побегут. Блинов поднял самолёт выше, покачал крыльями в знак привета и полетел бомбить фашистов.

Пехотинцы и танкист

Пехотинцы Петухов, Исмагилов и Тимофеев оказались за линией фронта, на земле, занятой врагом. Случилось это так. После тяжёлого боя их часть отступила за реку. Они же приказа об отходе не услышали – такой грохот стоял на поле боя. И ещё одно помешало: тяжело ранило Тимофеева. Осколки мины впились ему в голову и в ногу. Исмагилов и Петухов, перевязывая товарища, проглядели, как ушла рота.

Было это вечером. Немецкие автоматчики пробежали по полю и в сумерках не заметили их.

На ночь пехотинцы укрылись в ближнем лесу. Утром двинулись в путь.

Трое пехотинцев шли по тихой земле. Не было вокруг ни своих, ни чужих. В небе светило солнце, пели по кустам птицы, а кузнечики в траве пиликали с таким звоном, словно был у них праздник.

Шли-то не трое, а двое – Исмагилов и Петухов, а Тимофеев лежал на самодельных носилках. Рядом с ним по бокам лежали две винтовки. Третью, тимофеевскую, бросили: её приклад всё той же миной разбило в щепки и она не годилась для боя.

Солдаты шли на восток, к реке, и несли туда раненого. Там фронт, а по ту сторону фронта был госпиталь, была их рота. Ночью восточный край неба полыхал зарницами, как в грозу. Это вылетал огонь из далёких орудий. А сейчас, днём, с той стороны доносилось глухое погромыхивание.

– Слушай, – вдруг сказал Исмагилов Петухову, – что-то и позади нас гремит?

Они прислушались. Гул на дороге с каждой секундой становился всё громче.

Торопясь, стараясь не трясти носилки, они сошли с просёлка, укрылись в придорожном дубовом кусту.

Скоро они увидели и преследователя. Их нагоняла танкетка – машина, похожая на танк, только маленькая, с пулемётом.

Танкетка была своя, советская, но кто сидел в ней? Пехотинцы не знали, что им делать: скрываться по-прежнему или выйти на дорогу?

Не доезжая до куста, танкетка остановилась. Мотор перестал тарахтеть, наверху открылся люк, и раздался, как из бочки, голос:

– Братки! Не стреляйте!…

– Мы свои, свои! – закричали в один голос Петухов с Исмагиловым и кинулись на дорогу.

Они очень обрадовались.

Теперь, когда с ними танкетка, а на ней пулемёт, они уж ни за что не пропадут.

– Я следы увидал от сапог, – говорил танкист. – Ну, думаю, наша пехота топает. У фрицев-то подмётка вся в гвоздях, а у нас на каблуках дырочки. Я сразу понял, куда вы с дороги махнули. Следы пропали, а куст стоит… Залезай один на крышу, другой ко мне, к пулемёту, – поедем. К своим обязательно пробьёмся.

– У нас товарищ ещё… Раненый, – сказал Петухов. Пехотинцам стало сразу тоскливо и одиноко. Ведь не бросят они Тимофеева, а везти его на тряской танкетке – значит погубить… Уж лучше бы проехал танкист стороной, и они не видели бы его!

– Так, – сказал танкист, – понятно. – Ему тоже не хотелось расставаться с солдатами. Они были для него сейчас как товарищи-танкисты, от которых он тоже отстал в бою. – Понятно, – ещё раз сказал танкист, – я гарантию даю: вместе бы мы к своим пробились. Ну да что делать!…

Танкист обнялся с Петуховым, обнялся с Исмагиловым, сходил к раненому, поправил шинель, которой тот был накрыт, покачал головой. Потом молча залез в танкетку. Затарахтел мотор, громыхнули гусеницы. Танкетка исчезла в облаке пыли и дыма.

Когда улетучился запах бензина и осела пыль, Исмагилов и Петухов подняли носилки, снова зашагали по дороге. Теперь их путь пролегал по сухому песчаному взгорку. Серый песок расступался под сапогами, шаг получался короткий, тяжёлый. Солнце жгло огнём. Очень плохо было раненому. Исмагилов над его головой пристроил к носилкам навес из своей гимнастёрки. Солнце перестало бить в глаза Тимофееву, и он уже не стонал так громко, как раньше.

Опасным местом шли солдаты. Они были видны со всех сторон. А если бы их заметил фашистский истребитель, от его пулемёта негде было бы укрыться. К счастью, вражеские самолёты проходили стороной.

Время было уже за полдень, когда на дороге снова послышалось гудение. Петухов и Исмагилов, словно сговорившись, разом опустили носилки на дорогу. В гудении чудилось что-то знакомое. Это возвращалась танкетка. Солдаты не верили своим глазам: к танкетке за оглобли была привязана повозка. Танкист, как оказалось, нашёл её в ручье, где она застряла, и тут же принял решение вернуться к пехотинцам.

Петухов, знавший пулемёт, залез в танкетку. Исмагилов устроился в повозке возле раненого. Танкетка выпустила синий дым, забренчала гусеницами и, как добрый конь, потянула повозку.

Ехали медленно, чтобы не растрясти Тимофеева.

День подходил к концу, когда справа от дороги грохнул снаряд. Ещё один снаряд перелетел дорогу и взорвался на левой стороне. Немцы заметили танкетку.

Танкетка метнулась с дороги в ложбину. Повозку затрясло, раненый застонал, и Исмагилов обхватил носилки, чтобы как-то смягчить толчки.

Теперь фашисты не видели танкетку в ложбине и не стреляли. Нетрудно было догадаться, что они начнут погоню. Без разговоров наши солдаты принялись делать то, что сделали бы и другие опытные бойцы в их положении. Исмагилов и Петухов взяли носилки с повозки и заспешили с ними по густой, сочной траве к реке. Заросли ольхи, сырая чёрная земля, сама ложбина – всё показывало, что близко вода. Танкист же покатил в ольховник. Танкетка прошла в чащу и остановилась там. Танкист отвязал повозку, принялся забрасывать её ветками. Потом он вышел из зарослей и с дороги посмотрел на свою работу: повозка казалась замаскированным танком.

После этого танкетка углубилась в чащу и остановилась в стороне от повозки. Танкист выключил мотор, занялся пулемётом. Пулемёт был в порядке. Ствол сквозь листву глядел в ложбину.

Несколько веток могли помешать стрельбе. Танкист аккуратно сломал их и отнёс в кусты – ничто не должно было выдать врагу боевую позицию.

Танкисту на глаза попалась черёмуха. Он сорвал несколько ягод – незрелых, ещё зелёных, только с одного бочка потемневших – и положил в рот. На языке была одна горечь, а ягоды казались самыми сладкими на свете. Черёмуху он ел, может быть, в последний раз…

Река недалеко. За рекой свои. К ним можно пробраться, если сейчас же, не теряя дорогих минут, тронуться в путь. Но танкист подумал об этом, как о чём-то не касавшемся его самого.

Ему-то нужно было сделать так, чтобы пехотинцы, подобранные им на дороге, успели подальше унести раненого. И ещё он должен был истребить врага, который скоро сам придёт под огонь пулемёта.

Исмагилов с Петуховым в это время дошли до реки. Оба берега были тихими. Солдаты принялись рвать камыш и вязать из него плот, на котором можно было бы переправить носилки. Переправляться решили, как стемнеет.

Они рвали камыш и прислушивались. Никто не стрелял в этот час. Но Петухов с Исмагиловым знали, что выстрелы скоро загремят.

Исмагилов не выдержал напряжённого ожидания, спросил товарища:

– Что же не стреляют?

И как только он спросил, там, откуда ушли они, громыхнул пушечный выстрел. Почти без промежутка ухнул взрыв снаряда. А после этих двух грозных ударов до реки донеслась долгая пулемётная дробь. Потом вернулась прежняя тишина. И как-то сразу пришла ночь.

Солдаты разделись, сложили пожитки в ногах у Тимофеева, поплыли в тёплой, как парное молоко, воде. Скоро плот с носилками пристал к своему берегу. К такому берегу, где была рота Исмагилова и Петухова, где был госпиталь с врачами, медицинскими сестрами, санитарами, с хорошими лекарствами, с белыми бинтами и мягкой ватой.

Петухов медлил браться за носилки, о чём-то думал. И вдруг он радостно зашептал Исмагилову:

– А ведь жив танкист наш! Почему взрыв снаряда был сразу за пушечным выстрелом? Это немцы подвезли пушку и с близкого расстояния ударили по повозке, приняв её за танкетку. А танкист сбоку ударил по артиллеристам из пулемёта. Очередь-то была длинная, он целую ленту выпустил… Точно тебе говорю, жив танкист! Ведь после пулемёта всё стихло – ни автоматного выстрела, ни взрыва гранаты. Некому было стрелять в танкиста.

Всю войну Петухов, Исмагилов и Тимофеев – он поправился после раны – при первой возможности ходили к танкистам, всё надеялись увидать среди них своего товарища. Но не увидали. Война-то шла на огромном пространстве.

Тимофей беспраздничный

Солдат Тимофей Потапов был артиллеристом. Если говорить точнее, подносчиком снарядов. Снаряды лежат поодаль от пушки, в ровике. Когда начинается стрельба, подносчик берёт снаряд, несёт его к пушке, там передаёт другому солдату – заряжающему и сам бежит за новым снарядом.

Батарея, в которой служил Тимофей Потапов, стояла на окраине Ленинграда. Фашисты со всех сторон окружили город. Каждый день стреляли по нему. А наши артиллеристы не давали фашистам стрелять. Только фашисты открывали огонь по городу, наши начинали бить по фашистским пушкам. Немецкие артиллеристы убегали в укрытия, и пушки их замолкали.

Это написать просто: "Пушки замолкали". Чтобы разогнать фашистов по окопам, нужно было немало отваги и тяжёлой воинской работы.

Вечером б ноября, накануне праздника Октябрьской революции, на фронте установилась тишина. Враг не стрелял. Не стреляли и мы. Тимофей Потапов и его товарищи поспешили в свой блиндаж отдохнуть. У пушек остались только часовые.

Командир батареи, проверив часовых, спустился в блиндаж к артиллеристам и приказал всем спать.

– Завтра праздник, – сказал он, – самый большой наш праздник. Фашисты, конечно, постараются испортить этот день ленинградцам. Они и не стреляют сейчас потому, что заняты подвозом снарядов, да и пушек ещё подвезут. Но мы должны сделать так, чтобы враг не стрелял по городу. Каждому придётся работать за двоих. Поэтому все ложитесь спать. Копите силы к завтрашнему дню.

Солдаты легли на земляных нарах. Укрылись шинелями. Погасили коптилку. Но не спалось им. Вспомнилось, каким хорошим был этот праздник в мирное время. Один солдат, оказалось, умел играть на флейте. Он рассказал, как играл вместе с оркестром праздничные марши. Другой был до войны электромонтёром, он устраивал в торжественные дни иллюминацию – это очень сложно – украсить город огнями… Все солдаты по очереди рассказывали о демонстрациях, о праздничных обедах, гуляньях. Только молчал Тимофей Потапов.

– У тебя праздников, что ли, не было? – спросили его товарищи. – Или ты уснул уже?

– Нет, не уснул, – сказал Тимофей Потапов, – праздников у меня не было. Беспраздничный я.

– Тимофей беспраздничный! – засмеялись солдаты. – Как же может быть такое?

– Может, – ответил Тимофей Потапов. – Я ведь пекарь. Когда вы на демонстрацию ходили, я для вас пёк булки. Вы думаете, на ваш стол в праздник булки с неба падали? Вот этими руками я и тесто месил, и противни в печь ставил.

В темноте не было видно рук пекаря. Но все и так знали, что руки у него сильные, а сам он большой и добрый.

– Испеки нам к празднику по бараночке на брата, – сказал кто-то, – есть ужасно хочется…

– Правду сказать, я свою пекарню каждый раз во сне вижу, – проговорил Тимофей Потапов. – И всё хочу я взять буханку хлеба, и беру её, и отламываю, а как донесу кусок до рта, начинается какой-нибудь другой сон, без продовольствия… Давайте-ка лучше спать. День завтра праздничный. Нам с утра на работу.

Так солдаты и уснули.

Чуть забрезжил рассвет, как артиллеристы были у пушек. Из-за домов появился аэростат. Он был похож на сонного кита, большой, зеленоватый. Аэростат немного покачался над крышами, потом, будто стряхнул с себя сон, быстро пошёл вверх. На нём поднимался наблюдатель – смотреть, откуда будут стрелять немцы.

Уже совсем было светло. Но немцы не стреляли.

– Ждут, – сказал комбат артиллеристам. – Ждут, когда ленинградцы из домов на улицы выйдут. – Ну и мы подождём…

– Началось! – вдруг крикнул комбат, прижимаясь в своём окопчике к телефону.

И без предупреждения все поняли: началось. На немецкой стороне загрохали орудийные выстрелы. В вышине, над головами наших артиллеристов, понеслись к городу снаряды.

Тимофей Потапов стоял в ровике. Он ждал, когда старший артиллерийский командир по телефону сообщит комбату местонахождение немецкой батареи. Тогда даст приказ комбат. И начнётся работа – только поспевай. Надо будет так молотить фашистов, чтобы они не выдержали и полезли в укрытия…

Тимофей Потапов бегал от ровика к пушке, от пушки к ровику. Носил снаряды, отдавал их заряжающему. После выстрела пушка тяжело подпрыгивала на месте, и из неё со звоном вылетала пустая гильза. Работа у артиллеристов шла споро.

Они не успели устать ещё, когда комбат приказал прекратить огонь.

– По городу немцы уже не стреляют, – сказал комбат, и в голосе его была радость. Он стоял в окопчике, прижимая к уху телефонную трубку. – Но теперь держись, ребята! Сейчас фашисты придут в себя, вылезут из укрытий и ударят в нас. Что думает фашистский командир? Он думает вот что: сначала уничтожу русскую батарею. Чтобы не мешала стрелять по городу. Вот что он думает.

Немецкие снаряды упали на батарею не так густо, как ожидалось. Значит, наши артиллеристы разбили несколько вражеских орудий. От такой удачи все работали у пушек очень хорошо, без страха. А опасность была кругом. То тут, то там грохотали взрывы, взлетала земляная пыль, осколки свистели и со звоном ударялись в станины пушек. К Тимофею Потапову эти страшные звуки доносились словно издалека, он почти не слышал их, потому что все его чувства были сосредоточены на исполнении команд комбата.

Всё шло хорошо. Но вдруг заряжающий не взял снаряд. Он посмотрел на Тимофея Потапова так, словно просил прощения, потом зажал руками живот и медленно повалился на бок.

– Санитара к третьему орудию! – выкрикнул что было сил Тимофей Потапов и сам вложил снаряд в пушку.

Теперь Тимофей Потапов работал за двоих: за себя и заряжающего. От ровика к пушке, от пушки к ровику бегал он, но бегал быстрее, выкраивал секунды, нужные для заряжания пушки.

Непривычная команда: "Все к шестому орудию!" – остановила Тимофея Потапова. И он побежал к шестому орудию, хотя не представлял себе в эту минуту дела более важного, чем носить снаряды.

Шестое орудие лежало на боку. Вражеский снаряд угодил под самое колесо и, взорвавшись, свалил пушку. При этом оглушило командира орудия, наводчика и заряжающего. Все трое ничего не слышали – ни человеческих голосов, ни грохота войны. Тимофей Потапов, трое контуженных, все остальные батарейцы и сам комбат навалились на пушку и страшным напряжением сил подняли её. Батарея в полном составе – все девять пушек – продолжала бой. Она стреляла по врагу так же часто, как стреляла в самом начале.

И немецкий командир не выдержал. Он решил, что его батарея посылает снаряды мимо цели. "Если бы снаряды попадали в цель, русские не могли бы так спокойно и расчётливо отвечать нам", – рассудил фашист. Он приказал изменить прицел.

Разрывы вражеских снарядов стали понемногу удаляться от наших пушек. Когда подняли они тучи щебёнки на ближнем пустыре, комбат приказал прекратить огонь.

– Пусть думают, что теперь попали в нас, что мы в блиндажи попрятались, – объяснил комбат артиллеристам свою команду и засмеялся. За комбатом засмеялись батарейцы. Смеялся и Тимофей Потапов.

– Ребята! Отставить смех! – крикнул комбат нарочно строгим голосом. – Если мы будем только смеяться, фашисты подумают, что всех нас побили, и, чего доброго, опять ударят по городу. Нам теперь надо показать врагу, будто у нас большие потери. Мы сейчас ответим четырьмя пушками, а потом до самого вечера будем стрелять только из двух.

Наступила осенняя ночь. Стрельба стихла. Ленинградцы справили свой суровый и прекрасный праздник. Фашисты не смогли помешать им. Тысячи артиллеристов, таких, как Тимофей Потапов, приняли удар врага на себя и с честью закончили бой.

Тимофей Потапов после боя два часа отстоял ещё в карауле у пушек. Когда его сменили, он отправился в свой блиндаж. На земляных нарах было просторно: ранило солдата, который умел играть на флейте, ранило и того, который устраивал иллюминацию в праздники. Они были сейчас в госпитале.

Тимофею Потапову снова приснилась пекарня, в которой работал до войны. На этот раз привычный сон – будто он отламывает кусок хлеба, чтобы утолить голод, – не снился. Из-за страшной усталости Тимофей Потапов и наяву-то не стал есть ужин. А снились ему огромные противни, на которых вместо хлебов лежали снаряды. Он носил противни к печке и совал их в её раскалённое нутро. И было ему страшно, что снаряды на жару взорвутся. Но надо было всю печь наполнить снарядами, и Тимофей все носил и носил их…

Носов и Назе