Помоги проекту - поделись книгой:
— Приблизительно — да.
— Когда-то на Земле проводились эксперименты с участием большой группы людей, которые должны были без приборов определить, сколько времени прошло в произвольно выбранный промежуток.
— И они с этим справились?
— Абсолютным чувством времени никто не обладает. Разброс в определении прошедшего временного отрезка в целом велик, но не слишком.
— Почему ты думаешь, что произошедшее с тобой — аномально?
— Мое чувство времени после пребывания на Хоуп изменилось… на несколько порядков!
— В чем это выразилось?
— В определенной ситуации, например, мне казалось, что прошло минут пятнадцать, а часы показывали, что они ушли вперед всего на три минуты!
— Это значит…
— …что мои мыслительные процессы протекают теперь с необыкновенной скоростью.
— О себе я не могу такое сказать, — тихо проговорила Кларенс. — Но мне кажется, что я стала намного эмоциональнее.
— Вот видишь… Если на Хоуп решили поставить на нас эксперимент, то они не обязательно должны были наделять нас одинаковыми новыми качествами. Главное в том, как к такому эксперименту отнесутся на Земле…
— И потому ты решил скрыть все, что с нами произошло?
— Давай порассуждаем спокойно. Сейчас пока неясно, какими последствиями для нас самих может обернуться их вмешательство. Ширер сказал, что наши показатели умственного развития необыкновенно возросли после возвращения. Это может кое-кого навести на мысль, что Хоуп каким-то образом продолжает держать нас под контролем. В миролюбивых целях гуманоидов тоже могут сомневаться. Следовательно, не исполнители ли мы чьей-то злой воли?
— Эта подозрительность на Земле уже обернулась реками крови ни в чем не повинных людей! Неужели и к контактам в космосе мы будем подходить с теми же мерками?
— Я вижу, ты понимаешь, что меня волнует… Название искусственной планеты странным образом созвучно английскому слову «надежда», — продолжал Тур. — Я сделал все это — уничтожил документы экспедиции и уговорил тебя молчать — в надежде, что благодаря этому ничто не поставит под угрозу контакт с Хоуп.
— Я восхищена тобой, Тур, — задумчиво проговорила Кларенс. — Ты продумал все на несколько ходов вперед!
— У выдающегося английского ученого и фантаста Дэвида Лэнгфорда есть девиз: «Мыслите масштабно!» Я стараюсь ему следовать…
Высокий большеголовый человек в ладно скроенном костюме поднялся навстречу Хартфелту.
— Рад с вами познакомиться, сэр Джон, — сказал премьер-министр, пожимая астрофизику руку.
Хартфелт про себя отметил, что вид у главы правительства озабоченный. «Скоро парламентские выборы, — вспомнил Хартфелт. Ему хотелось найти правильный тон разговора. — Да и годы уже немолодые: можно было устать от жизни».
Премьер тем не менее изобразил на лице дружескую улыбку и предложил ученому сесть.
— Я просил вас приехать, — начал он, — так как хочу разобраться в истории с экипажем «Клиффорда Саймака». Здесь, как вы знаете, собрались представители и эксперты ООН, специалисты из многих стран по космической медицине, особенно много психиатров, астронавты и космонавты, кибернетики, психологи, ракетчики, политологи, социологи и даже экологи… Не знаю, зачем здесь нужны некоторые из них. Словом, если еще прибавить армию газетчиков, то имя им будет легион. Они присутствуют на заседаниях и пресс-конференциях, высказывают тысячи предположений, обмениваются мнениями, спорят, порой яростно… Но ни один из них, на мой взгляд, не подал мало-мальски здравой идеи относительно поведения экипажа «Саймака».
Премьер сделал паузу, как бы приглашая гостя к диалогу.
— Я немало об этом размышлял, — отозвался Хартфелт, — старался поставить себя на место этих скитальцев космоса…
— Есть ли у вас какие-либо предположения, сэр Джон?
— Члены экипажа наверняка попали в обстоятельства, потрясшие их воображение.
— Причина — физические явления?
— Судить трудно, — сказал астрофизик, — но ведь из-за пустяков не уничтожают бортовой журнал. За такой проступок «Устав космоплавания» предусматривает суровое дисциплинарное взыскание, вплоть до отстранения от космических полетов.
— Но тут явно пострадала их психика, а это извиняющее обстоятельство, — возразил премьер-министр.
— И они еще не скоро выйдут из этого состояния, — заметил Хартфелт, — так что наказание, которое мог бы применить Международный центр космических исследований, просто не достигло бы цели… Да они и не собираются это делать… Хочу высказать одно предположение, — продолжал астрофизик. — Как это ни парадоксально звучит, но по-моему, экипаж столкнулся в космосе с тем, что вызвало у него не отрицательные, а… положительные эмоции. Если бы им хоть что-то угрожало, вселяло ужас или отвращение, они непременно поделились бы этим с нами. И уж тем более не помышляли об уничтожении документов на борту.
— Положительные эмоции — значит, напротив, они себя хорошо чувствовали, не были ничем угнетены, попали в благоприятные условия? — удивился глава правительства.
— Вот именно! — подхватил Хартфелт. — Они попали в благоприятные условия!..
— Почему же они не хотят об этом рассказать? — недоуменно развел руками премьер-министр.
— Им что-то мешает, — сказал Хартфелт. — Возможно, обстоятельства морально-нравственного порядка. Они чем-то связаны…
— Можно ли предположить, что причина этого — контакт с разумными существами?
— Скорее всего — да, — подтвердил астрофизик.
— Значит…
— …они могли подвергнуться целенаправленной обработке. Или сами прониклись симпатиями к тем существам или обстоятельствам, в которых оказались.
— Может, они не хотят «выдавать» тех, кто их обласкал?
— Что дурного в том, чтобы рассказать о дружеской встрече в космосе? — возразил Хартфелт. — Впрочем, история знает немало примеров, когда чужеземцы поселялись в других странах и так сживались с их народами, с их обычаями и верой, что обретали там новую родину, интересы которой никогда не предавали.
— Расскажите о ком-нибудь из них.
— Извольте, — с готовностью отвечал астрофизик. — Немецкая принцесса Ангальт-Цербстская София Августа Фредерика в 1744 году, в возрасте пятнадцати лет, приехала в Россию и провела там всю свою остальную жизнь, вплоть до смерти в 1796 году. За тридцать четыре года до кончины, в 1762 году, она стала российской императрицей Екатериной Второй и сделала немало для своей новой родины, защищая ее от происков монархов Западной Европы и турецких султанов… Она даже препятствовала своим бывшим соотечественникам, когда те стремились приехать в Россию в поисках легкого обогащения.
— Ну, а пример более близкий истории Австралии по времени и расстоянию?
— Опять-таки из русской истории, но связь с Австралией несомненная. Сто лет спустя, в 1870-80-х годах, русский этнограф Николай Николаевич Миклухо-Маклай изучал жизнь коренного населения Юго-Восточной Азии, Австралии и Океании. Кстати, он был женат на дочери генерал-губернатора Австралии…
Премьер кивнул в знак того, что знает об этом факте.
— Так вот, когда Маклай жил среди папуасов на северо-восточном побережье Новой Гвинеи, с ним произошел любопытный случай. Однажды папуасы пригласили его с собой в длительную прогулку по реке на туземных пирогах. Целый день они поднимались вверх по течению, заночевали на берегу, снова плыли и только к исходу вторых суток достигли мощного водопада, который преградил им дальнейший путь. Они поднимались в горы еще часа два, прежде чем достигли берегов золотоносного ручья. На дне его поблескивало множество золотых самородков. Так папуасы хотели выразить Маклаю свою преданность и благодарность за защиту их интересов от посягательств «цивилизованных наций». Маклай всегда стремился обратно, на берег, названный его именем. Он никогда и никому не выдал тайны золотого ручья. Лишь много лет спустя рассказал о нем в кругу семьи, находясь за многие тысячи километров от тех мест.
— Это звучит как притча, — заметил премьер-министр. — Вы хотите сказать, что экипаж «Саймака» тоже не хочет выдавать тайны космоса?
— Похоже на то, — отозвался Хартфелт. — Это можно было бы назвать синдромом…
— …Хартфелта, — подсказал премьер-министр.
Лифт
Я замер перед дверью директорского кабинета. Она была чуть приотворена. За нею — все разом — шумно переговаривались несколько человек.
— Прошу внимания! — знакомый директорский голос перекрыл все остальные. — Зачитываю заключение комиссии. Сейчас нужно будет его утвердить. Итак, слушайте: «16 сентября 1987 года в 18 часов 53 минуты в Доме творчества Литфонда произошел выброс кабины магнитно-импульсного лифта № 3 за пределы основного здания. Установлено, что в момент происшествия в кабине лифта пассажиров не было. После опроса свидетелей комиссия пришла к заключению, что сход кабины произошел в результате самопроизвольного замыкания аварийного контакта лифта (так называемой „красной кнопки“). В соответствии с приложенным к данному Заключению актом о профилактическом ремонте лифта № 3 от 15 сентября 1987 года, накануне происшествия лифт с помощью электромагнитного импульса был одномоментно поднят на крышу здания. Ввиду позднего времени окончания работ и устойчивой сухой погоды было решено шахтный люк крышкой не закрывать, с тем чтобы на следующее утро продолжить ремонт лифта № 3. После окончания упомянутого ремонта 16 сентября в 18 часов 34 минуты лифт № 3 был опущен в шахту. Крышка шахтного люка после этого оставалась открытой. Потребовалась, однако, доводка пульта управления лифтом. Был объявлен получасовой перерыв в работе для отдыха ремонтной бригады, но еще до окончания этого срока лифт самопроизвольно включился, и его кабина, набрав предельную скорость, вылетела из шахты. Как показывают свидетели происшествия, кабина поднялась на значительную высоту, пробила облачность и исчезла из поля зрения. Через четыре дня кабина лифта была обнаружена в море пограничной службой и выловлена, а затем доставлена на пляж Дома творчества для расследования…»
Директор сделал паузу и продолжил со значением в голосе:
— «Заключение. Комиссия считает, что сход кабины лифта № 3 произошел самопроизвольно, в результате конструктивных недоработок пульта управления. Директору Дома творчества надлежит предъявить рекламации заводу-изготовителю. Принять во внимание, что происшествие не повлекло за собой человеческих жертв. Стоимость утраченной в результате аварии кабины магнитно-импульсного лифта № 3 следует отнести за счет средств Литфонда СССР».
— Все согласны, товарищи?.. Тогда давайте ставить подписи…
Я с силой распахнул дверь кабинета и предстал перед членами комиссии.
Первым на мое появление отреагировал директор:
— По какому вопросу, уважаемый?
— По самому главному, — отвечал я. — Который вы только что обсуждали.
— А какое вы имеете к этому отношение? — с явным неудовольствием проговорила дама лет пятидесяти с красивыми седыми прядями в волосах. — Комиссия работу закончила. Имеется заключение. К нему, как нам думается, добавить нечего.
Она не мигая смотрела мне прямо в глаза, словно хотела вытолкать меня за дверь этим своим упорным взглядом.
Я заметил, что под заключением стояла пока что одна подпись директора.
— Считаю необходимым сделать важное заявление, — твердо и отчетливо произнес я.
Члены комиссии застыли на месте, в кабинете сделалось тихо.
Я пересчитал их глазами. В комиссию входило пятеро.
Потом я сказал:
— В момент происшествия в кабине лифта находилось разумное существо…
За сутки до описываемых событий я проснулся еще до восхода солнца в двенадцатом номере на седьмом этаже, который в моей литфондовской путевке был обозначен, как № 712. Сел на кровати. Плотно сжал губы, слегка втянув их вовнутрь. Это можно сделать с закрытыми глазами. Ощущение только что минувшего сна все еще было сильно во мне. Теперь сжать веки. Открыть глаза, прищуриться.
Когда требуется встать рано, лицевая гимнастика йогов помогает побороть сонливость.
Поработать углами рта — вверх, вниз. Попеременно. Выдвинуть вперед челюсть. Убрать назад. В голове проясняется. Наконец, можно проделать упражнение «признак льва», а потом — обычную гимнастику.
Я сидел в полумраке комнаты на постели, с вытаращенными глазами и вываленным на подбородок языком, как вдруг резко зазвонил телефон. Рывком я подскочил к столу, схватил трубку.
— Слушаю!
— Предлагаю партию в шахматы до завтрака, — произнес раскатистый мужской голос, в котором угадывался чужеродный акцент. Даже треск и шипение в трубке не могли изменить этот неповторимый тембр.
Я как мог приветливее поблагодарил Иностранного Писателя, голос которого сразу узнал, и с досадой бросил трубку. Отказываться было неудобно, но ранние звонки мешают асанам и медитации.
Уже полностью рассвело, а солнце было еще где-то за горами. Я раздвинул шторы. Мимо окон мелькнула огромная тень. Скорее всего неопознанный летающий объект. Но к ним уже все привыкли.
После памятного контакта с пришельцами в подводных глубинах Бермудского треугольника — недаром там отмечались аномалии! — сенсационности вокруг представителей иных миров, неопознанных летающих объектов и их предполагаемого превосходства над нашей цивилизацией поубавилось.
Пришельцы могли жить на Земле лишь в глубинах океана, и были ближе к дельфинам, чем к людям. Их обнаружили случайно, во время глубоководных погружений в районе Бермуд. Контакты с ними были крайне затруднены. Мы могли достичь их лишь с помощью специально оборудованных батискафов. Подниматься на поверхность океана они не могли. Связь с внешним миром у них осуществлялась с помощью летающих тарелок, которые, как выяснилось, с легкостью опускались даже в толщу океана. Существовал также почти непреодолимый языковой барьер…
Как видите, толку от того, что они вокруг нас летали, было немного.
Солнечные лучи заиграли на склонах гор, высвечивая огромные валуны и темно-зеленые кроны деревьев. Сидя на балконе седьмого этажа в «позе ворона», я наблюдал, как солнце поднимается из-за гор.
Поросшие лесом горы занимали половину видимого горизонта. Плавными уступами они опускались к северу. Другую половину горизонта застилало море. На линии, отделявшей сушу от воды, высились стройные корпуса новеньких пансионатов, походившие на корабли у причалов, погрузившиеся до самой ватерлинии. Железобетонными килями они глубоко врезались в заповедную рощу — гордость всего побережья. Первозданную природу — сосны, самшит, тую, барбарис и низкий подлесок, увитый лианами, — упрятали за металлические решетки. Деревья и кустарники выглядывали из-за них, словно приговоренные к пожизненному заключению.
Позади корпусов, тоже сквозь лес, было проложено приморское шоссе. Только наивные люди могли думать, что уникальная роща сосны третичного периода не пострадает от такого соседства. Словно в насмешку кто-то вывесил на металлической решетке щит с надписью: «Заповедник — памятник природы». Вот именно: памятник!
…Время «кагасаны» кончилось. Нужно было бы разучить еще «уткурдану», но сейчас уже нет свободной минуты. Попрыгаем в следующий раз.
В обширном коридоре, возле Трапезной, где стояли шахматные столики, Иностранного Писателя не оказалось. Я решил поискать в холле первого этажа, возле лифтов. В этот сравнительно ранний час там было многолюдно. Труженики колхозных нив и угольных шахт, доярки, механизаторы, кооператоры, врачи-проктологи, официантки Центрального дома литераторов и другие Отдыхающие, кто сидя, кто стоя, обсуждали какие-то неотложные дела.
Справа от входа, среди живых цветов, висел портрет Писателя с Мудрым Взглядом. Неподалеку, за столом, расселись несколько человек, вроде бы какая-то комиссия или жюри. Они принимали и регистрировали бумаги, передаваемые им Отдыхающими.
В центре стола с важным видом восседал Старичок, видимо, председатель. Посеребренные сединой усы придавали лицу Старичка добродушное выражение. На нем была надета форменная куртка бойца вневедомственной охраны. В петлицах — изображение перекрещенных винтовок с примкнутыми штыками.
Вокруг стола суетились в основном женщины. То и дело они настойчиво повторяли:
— Борис Иванович! Не забудьте мою фамилию вписать!
— Борис Иванович! Прошу вас, не перепутайте!
— Когда результаты конкурса?
Приосанившись, Борис Иванович принимал рукописи, делал пометки карандашиком в журнале. Неторопливо отвечал:
— Через недельку, вероятно, подведем итоги, всем объявим…
Немолодая женщина забеспокоилась:
Поделиться книгой: