Время и случай

Спорить с ним по этому вопросу было очень трудно. Он говорил, что всю жизнь занимался английским языком, что его никто не обманет, что русский текст вполне эквивалентен английскому. Для вящей убедительности он призвал своего любимого переводчика В. Суходрева и строго вопрошал его, правильно ли он понимает, что тут подразумевается долженствование, а не простая констатация того, что останется неизменным прежнее положение в вопросах отношений между Западным Берлином и ФРГ. Суходрев подтверждал: могут быть, конечно, и другие варианты перевода, но перевод министра вполне правомерен и даже очень хорош.

Так проходил день за днем, а дело не сдвигалось с места. Я старался объяснить Абрасимову, что «дури-ком» мы тут не проскочим и надо искать выход, то есть менять русскую формулировку, но так, чтобы она сохраняла достаточно приличный в глазах нашего начальства вид. В один из таких дней Абрасимов решился позвонить Громыко, которому он сообщил, что какие-то «видные филологи» из Гумбольдтского университета тоже считают, что русский текст не совсем адекватен английскому и что нам лучше проявить гибкость. В конце этой эпопеи мне удалось согласовать с союзниками такой русский текст: «Западные сектора Берлина по-прежнему не являются составной частью ФРГ и не будут управляться ею и впредь». Однако мне пришлось в этой связи не один раз выслушать по «ВЧ» очередную порцию «комплиментов» от министра.

Казалось, после этого работа над соглашением была закончена. Но не тут-то было. В последний момент союзники предложили выработать согласованный немецкий перевод соглашения. Смысл этой затеи был ясен, и я тут же отклонил это предложение, сославшись на согласованное положение соглашения, — аутентичными текстами могут быть только русский, английский и французский. Однако союзники не отступали. Они говорили, что большую часть положений соглашения придется выполнять немцам. Чтобы избежать споров между ними по трактовке тех или иных моментов соглашения, нужен официальный немецкий перевод. В конце концов мы согласились, чтобы западные и восточные немцы начали переговоры друг с другом и согласовали совместный текст перевода. Как и следовало ожидать, эти переговоры вскоре зашли в тупик. Союзники стали требовать новых встреч четырех для разрешения возникших между немцами споров. Мне было строго запрещено участвовать в этих согласованиях, однако я пару раз этот запрет нарушал, стремясь помочь продвижению вперед. Вскоре, однако, дело зашло в полный тупик. Спор шел опять-таки не о лингвистике. Вновь выяснилось, что боннские партнеры Фалина играли краплеными картами.

Добившись нашего согласия на формулировку о том, что западные сектора Берлина не являются «constituent part of the ФРГ», что по-английски и по-французски означает, что они не являются «составной частью» ФРГ, западные немцы создали для себя возможность при переводе использовать не эквивалентный по своему значению, но созвучный английскому тексту термин «konstitutiver Teil». В таком их переводе получалось, что Западный Берлин не был лишь «изначальной» составной частью ФРГ, но вообще-то частью ФРГ являлся. Вторая их «находка» — перевод положения: «связи» западных секторов Берлина будут поддерживаться и развиваться. Английское слово «ties» они требовали перевести как «Bindungen», то есть «узы», особые отношения, «семейная связь», хотя этого значения русский текст не имел, да и английский не обязательно должен был пониматься таким образом. Руководство ГДР наотрез отказалось принимать такой вариант перевода.

Западные немцы решили сыграть ва-банк. Уже была назначена дата подписания четырехстороннего соглашения, но дня за два до этого мне ночью в 4 часа позвонил Дин и сообщил, что подписание в назначенное время не состоится, если не будет согласован немецкий текст. «Теперь я пошел спать, — добавил он, — а вы начинайте трудиться с вашим послом».

Я, разумеется, ничего делать не стал, но и спать не мог. Своих западных коллег я заранее предупредил, что добром это не кончится. Наши партнеры занимались откровенным шантажом. Мы, однако, знали, что французы резко возражали против подобных методов действий и открыто заявили западным немцам и поддерживавшим их американцам, что дальше в этих маневрах участвовать не будут. Поскольку начиналась игра без правил, на незаконные приемы приходилось отвечать тем же. На следующий день глава делегации ГДР К. Зайдель сообщил западным немцам, что он согласен с их вариантом перевода.

3 сентября 1971 года четырехстороннее соглашение, наконец, было подписано послами Абрасимовым, Рашем, Джеклингом и Сованьяргом.

На следующий день в газете «Нойес Дойчланд» появился текст четырехстороннего соглашения, где спорные места были приведены как на немецком (Bestandteil), так и на русском, английском и французском языках. На вопрос западных немцев из МИД ГДР им ответили, что К. Зайдель не имел полномочий на окончательное согласование текста перевода. «Ну и правильно сделали, — заметил в этой связи мой французский коллега Р. Лустиг. — Не хватало еще из-за каких-то немецких слов не подписывать такого соглашения. Все равно немецкий текст юридической силы не имел бы».

На следующий год в мае был подписан министрами иностранных дел четырех держав Заключительный протокол, вводивший в силу четырехстороннее соглашение. В тяжелых муках бундестаг ратифицировал затем Московский договор.

Для полного «закрытия» германского вопроса оставалось совершить последний заключительный шаг — принять в ООН ГДР и ФРГ. Но для этого вновь требовалась договоренность четырех держав. Опять предстояли переговоры четырех послов в здании бывшего Контрольного совета.

А. А. Громыко решил вновь отрядить меня в помощь нашему послу М. Т. Ефремову, сменившему в ГДР П. А. Абрасимова. На сей раз предстоявшие переговоры казались совсем несложными. Наш министр лично согласовал с Киссинджером формулу заявления четырех держав по поводу приема ГДР и ФРГ в ООН, в которой говорилось, что это не затрагивает вопроса о четырехсторонних правах и обязанностях. Вся суть, инструктировал меня перед отъездом в Берлин министр, состоит в слове «вопрос». Нет четырехсторонней ответственности за Германию, как нет больше и самой Германии. Вступление ГДР и ФРГ в ООН ставит тут жирную точку. Но поскольку у трех держав другой взгляд, есть вопрос о правах и ответственности четырех держав. Этот вопрос и после вступления ГДР и ФРГ в ООН останется. Так мы договорились с Киссинджером. Вам с Ефремовым надобно на этом стоять твердо. Вносите от имени советской стороны согласованную с Киссинджером формулу. Остальное должны сделать американцы.

Инструкции были предельно ясными. Однако на первом же заседании стало происходить нечто совсем иное. Мы выступали не первыми, и к тому моменту, когда М. Т. Ефремов получил слово, на столе уже лежали союзнические формулировки, вовсе не похожие на ту, что называл А. А. Громыко. Кроме того, появился целый шлейф сложных процедурных вопросов, связанных с приемом ГДР и ФРГ в ООН, о которых, судя по всему, никакого предварительного приговора с американцами не было. В этих условиях вносить формулировку Громыко — Киссинджера, не «измолотив» предварительно предложения трех держав, значило бы, скорее всего, загубить этот плод личных переговоров министра с американцами. Ефремов решил отложить дело до завтра и посоветоваться с министром.

Министр выслушал его — бывшего заместителя Председателя Совета Министров СССР — сравнительно спокойно. Поинтересовался, почему не внесена его формулировка, сказал, что не надо было стесняться, что американцы все уладили бы.

После этого А. А. Громыко вызвал к телефону меня. Мне он сказал, что я в который раз самовольничаю, что он жалеет вообще, что послал меня в Берлин, что он не желает слушать никаких доводов и объяснений и что согласованная с Киссинджером формулировка должна быть внесена завтра же.

Так мы и сделали. Шло заседание за заседанием. Нашу формулировку, однако, никто не обсуждал, союзники ограничились выражением сомнений в ее приемлемости, продолжая расхваливать свои варианты.

Через несколько дней А. А. Громыко вновь позвонил Ефремову и поинтересовался, как идут дела. В ответ на жалобы Ефремова по поводу неконструктивности позиций трех держав, министр опять рассердился, вообразив, что его формулировка так до сих пор и не внесена. Но Ефремов прервал начинавшуюся было гневную филиппику, сказав А. А. Громыко, что его формулировка давно союзникам передана, только они ее не желают обсуждать. «А что же американцы?» — спросил министр. «А они ничего не внесли и нас не поддерживают. Такая тихая позиция», — ответствовал своим характерным волжским говорком Ефремов. Министр удивился, хотя удивляться было нечему, так как о ходе заседаний в Москву ежедневно шли ему телеграммы. Трубка была повешена. Разгромного звонка в мой адрес на сей раз не последовало.

Видимо, министр что-то предпринял по своим американским каналам. Через несколько дней ко мне обратился один из членов американской делегации, который прямо отрекомендовался представителем Киссинджера. Он извинился за то, что с внесенной нами формулировкой «произошло недоразумение». По его словам, американский посол был пока еще не в курсе дела и ничего не знал о договоренности между Громыко и Киссинджером. С англичанами и французами нужная работа тоже, оказывается, не была еще проведена. Нас попросили потерпеть несколько дней.

Постепенно обстановка на переговорах стала меняться. Внесенную нами формулу стали обсуждать, но мертвой хваткой вцепились в слово «вопрос», которому А. А. Громыко придавал столь большое значение.

Нам доказывали, что договоренность четырех может состояться только при условии, что их права, ответственность и сложившаяся четырехсторонняя практика остаются незатронутыми после приема ГДР и ФРГ в ООН. Договоренность же о том, что не затронут «вопрос» о правах, никому не нужна. Так мы «толкли воду в ступе» довольно длительное время, пока представитель Киссинджера не уведомил нас, что отстоять слово «вопрос» не удается, так как союзники, особенно французы, решительно против его включения. Да и американский посол сочувствует им и не очень склонен выполнять указания Киссинджера.

В сердцах я сказал тогда Дейву (так звали американца), что получается как-то некрасиво. У них трудности с их союзниками, а решаться эти трудности опять должны за наш счет. Но делать было нечего.

Мы быстро получили согласие из Москвы снять из согласованной с Киссинджером формулировки это злосчастное слово «вопрос». В ноябре 1972 года все было кончено. Путь для приема ГДР и ФРГ в ООН был открыт.

По возвращении в Москву я предстал перед А. А. Громыко, гадая, что он теперь мне скажет. К моему удивлению, министр выразил удовлетворение успешным завершением переговоров. Слово «вопрос», заметил он не моргнув глазом, было вставлено в формулировку по тактическим соображениям. Он знал, что им придется пожертвовать. Оно не имело большого значения. В который раз я остался в неведении, что же руководило действиями министра в действительности. Был ли он настолько прозорлив либо иногда делал хорошую мину при плохой игре, причем приказывал подчиненным не сомневаться ни в коем случае в своей непогрешимости.

По завершении всех германских дел состоялась раздача наград. Меня представили к ордену «Дружбы народов». А. А. Громыко собственноручно поправил список награждаемых, перенеся своим любимым синим карандашом мою фамилию на ступень выше. Так я получил орден Трудового Красного Знамени — первый орден в своей жизни. После церемонии награждения я вместе с группой германистов зашел к министру. Он тепло нас поздравил. Поглядев на меня, А. А. Громыко сказал: «А как они пытались изменить формулировку, что Западный Берлин не часть ФРГ. До последнего дня царапались! А мы все же на своем настояли — не принадлежит он им и не будет управляться ФРГ и впредь».

В сущности, за внешней суровостью и строгостью А. А. Громыко был человеком добрым. Но в жизни у меня почему-то чаще всего получалось так, что я делал или говорил не то или не совсем то, чего он от меня ожидал. Поэтому в его отношении ко мне всегда оставался элемент определенной настороженности. Я, в свою очередь, почти всегда был скован в отношениях с ним, редко мог вести нормальную беседу, обмениваться аргументами и контраргументами. Этого чувства я не испытывал при общении ни с каким другим политическим деятелем. При всем этом я глубоко уважал этого человека прежде всего как специалиста высочайшего класса. Он имел свои человеческие слабости, но кто их не имеет?

Quo vadis, ГДР?

В разгар берлинских переговоров в руководстве ГДР развернулась острая борьба за власть. Происходил процесс смены поколений. Член политбюро и секретарь ЦК СЕПГ Э. Хонеккер, которого В. Ульбрихт после разгрома группы Ширдевена — Волльвебера последовательно продвигал на роль второго человека в руководстве партии, забирал в свои руки с годами все большую власть. Контролируя отделы оргпартработы, армию и госбезопасность ГДР, Э. Хонеккер проявил себя талантливым учеником В. Ульбрихта, постепенно расставив везде своих людей. Старик Ульбрихт, относившийся в Хонеккеру как к умному и прилежному исполнителю своей воли, которого он, казалось, совсем недавно вывел из бравого руководителя ССНМ в синей блузе и кожаных штанах в политические деятели, явно проглядел бурный рост амбиций своего питомца. Он был не подготовлен к тому, что вокруг Хонеккера в 1970 году сложилась многочисленная группа членов политбюро и секретарей ЦК СЕПГ, которая начала все более настойчиво подвергать его критике и требовать ухода в отставку.

Нельзя сказать, что наш посол П. А. Абрасимов не был причастен к происходившему. У него с Хонеккером и его сторонниками складывались все более тесные отношения. Он был в курсе всех действий этой группы. Для других членов политбюро ЦК СЕПГ это, разумеется, не было секретом и приводило их к выводу, что происходящее имеет место по крайней мере с молчаливого одобрения Москвы. Поскольку Ульбрихт своим авторитарным стилем правления изрядно надоел своим коллегам и становился стар, группа его противников в политбюро стала быстро увеличиваться.

Насколько я понимаю, П. А. Абрасимов докладывал о готовящейся смене власти в ГДР в Москву, пытаясь при этом внушить мысль о целесообразности замены Ульбрихта. Однако эта его деятельность встречала, мягко говоря, настороженную реакцию в Москве. Когда же группировка Хонеккера поставила вопрос об отставке Ульбрихта, положение П. А. Абрасимова стало весьма щекотливым. Политбюро ЦК СЕПГ никогда не решилось бы проголосовать за отстранение Ульбрихта, не имея на то прямого согласия Москвы. Более того, наши дисциплинированные немецкие друзья предпочитали вообще такой вариант: уйти со сцены Ульбрихта должен лично уговорить Брежнев. Но в Москве были весьма далеки в тот момент от такой мысли.

Как всегда в таких случаях, возник неизбежный вопрос, а откуда здесь вообще растут ноги и какова при этом роль советского посла. Анализ поступавших от Абрасимова телеграмм вполне позволял сделать вывод: посол может рассматриваться если не как инициатор, то во всяком случае как активный соучастник готовившегося дворцового переворота. Но зачем он был нужен, этот дворцовый переворот, в такой ответственный момент развития ГДР? Чем был плох Ульбрихт? Разве он не проявил себя на протяжении всех прошедших лет как безупречно верный союзник? И потом, что такое Хонеккер? Во многих отношениях он представлялся фигурой и менее надежной, и менее предсказуемой.

Против замены Ульбрихта на Хонеккера высказалось несколько членов нашего Политбюро, причем с особенно резких позиций, как говорят, выступил тогдашний Председатель Президиума Верховного Совета СССР Н. В. Подгорный. Над головой Абрасимова сгущались тучи. Дела его были очень плохи. К такому заключению я пришел после того, как однажды очень осторожный в кадровых делах А. А. Громыко вдруг в моем присутствии сказал, что он, видимо, ошибся в Абрасимове как в человеке и коммунисте. Вместо осуществления линии ЦК КПСС в ГДР он занялся совершенно неуместными интригами, и за это ему придется отвечать. Это значило, что министр защищать Абрасимова, если речь зайдет об его отзыве, не будет.

Я, приехав в Берлин на продолжение четырехсторонних переговоров, разумеется, предупредил его о надвигающейся опасности. Он и сам знал о ней, но, видимо, не думал, что вопрос стоит так остро. Правда, обратного хода у него не было. В случае провала группы Хонеккера, его судьба была бы решена. Поэтому он продолжал прежнюю линию, одновременно направляя в Москву все новые бумаги с доказательствами целесообразности смены Ульбрихта. В составлении некоторых из них участвовал и я.

Собственно, для меня в тот момент было ясно, что к власти в ГДР пробивается группа так называемых «KZ»-ников — тех партийных функционеров, которые провели тяжелые времена фашистского правления не в эмиграции и не в тиши коминтерновских кабинетов, а в тюрьмах и концентрационных лагерях. Между этими двумя категориями немецких коммунистов всегда существовало определенное внутреннее напряжение. Хонеккер был типичным представителем «KZ»-ников, которые в отличие от эмигрантов были менее склонны ставить верность Москве выше интересов собственной страны. В этом плане он был более люб, чем Ульбрихт, тому второму эшелону молодых функционеров СЕПГ, которые все больше выдвигались на руководящие позиции в районном и окружном звене и начали проникать в центральные органы партии. Эти люди, конечно, сначала думали о благе своей ГДР и лишь во вторую очередь о том, как к их действиям отнесется Москва. Приход к власти Хонеккера, систематически окружавшего себя кадрами из ССНМ, был чреват усилением национал-патриотических настроений и стремлений к большей самостоятельности в политике ГДР.

Однако, учитывая наличие в партии крепких просоветских традиций, сильную зависимость ГДР от связей с нами во всех областях, можно было надеяться, что развитие этих потенциально опасных тенденций можно будет удерживать в определенных рамках. В то же время сохранение у власти Ульбрихта, не имевшего уже большинства в политбюро ЦК СЕПГ, и неминуемый в этом случае разгром с нашей помощью группы Хонеккера, скорее всего, привели бы к перетряхиванию всей партии и массовому избиению кадров в партийных и государственных органах ГДР. Политически это навредило бы нам в глазах населения ГДР, да и было совсем не ко времени. Не этим в тот переломный момент в истории ГДР надо было заниматься. К тому же не было никаких гарантий, что при такой массовой чистке наверх не вылезут люди случайные, положиться на которых можно будет еще в меньшей степени, чем на тех, кого вел за собой Хонеккер. Когда глубоко пашут, первой наверх всегда пробивается крапива, а не всходы благородных растений. Истина эта известная, которая часто забывается, но всякий раз находит себе новое подтверждение.

Подробности дальнейшего рассмотрения этого весьма щекотливого вопроса в Москве мне не известны. Однако постепенно чаша весов склонилась в пользу Хонеккера. В Москве Ульбрихту посоветовали проявить понимание ситуации, что было равносильно рекомендации уйти в отставку. Ульбрихт не мог ослушаться. Думаю, это было бы не в его традициях как человека, для которого непререкаемым авторитетом — не из страха, а из убеждения — был ЦК КПСС. К тому же мнение Москвы предрешало голосование по этому вопросу на политбюро ЦК СЕПГ.

3 мая 1971 года пленум ЦК СЕПГ единогласно избрал Хонеккера первым секретарем партии. В. Ульбрихт просил пленум освободить его от обязанностей первого секретаря. Он сослался на преклонный возраст и невозможность продолжать свою деятельность, исходя из ответственности перед Центральным Комитетом, партией и народом ГДР.

Первое время после этого все обстояло наилучшим образом. Хонеккер немало способствовал заключению четырехстороннего соглашения, активно и гибко вел переговоры с ФРГ, деятельно взялся за продвижение идеи социалистической интеграции в рамках СЭВ. ч Л. И. Брежнева он просил рассматривать ГДР де-факто как одну из союзных республик СССР, включать ее в таком качестве в наши народнохозяйственные планы.

Однако Хонеккеру были нужны успехи, причем прежде всего во внутренней политике. От этого зависело утверждение его авторитета как нового лидера. Кроме того, он полагал, что экономика ГДР имеет существенные внутренние резервы и достаточно динамична для того, чтобы совершить рывок вперед, обеспечив рост благосостояния населения и показав другим социалистическим странам пример осуществления некоторых назревших реформ. Эта амбициозная программа была выдвинута через месяц после прихода к власти нового первого секретаря ЦК СЕПГ — на VIII съезде партии в июне 1971 года.

После этого были приняты существенные меры по улучшению материального положения населения ГДР. Денежные доходы граждан республики возрастали ежегодно на 4 процента, был повышен уровень минимальной зарплаты, увеличены пенсии, размер оплачиваемых отпусков, отпусков по беременности, развернута широкая программа жилищного строительства, начато сооружение многочисленных спортивных комплексов и общественных зданий. Было решено также провести ускоренное обновление машинного парка промышленности ГДР.

Нет нужды говорить, что все эти мероприятия были встречены с энтузиазмом человеком с улицы. На их фоне достаточно убедительно выглядела и критика в адрес экономической политики Ульбрихта, то и дело появлявшаяся в печати ГДР и высказываниях ее нового руководства. Однако программа Хонеккера, судя по всему, не имела солидной материальной базы, а источники ее финансирования не были основательно просчитаны. Вскоре мы стали получать информацию, что ГДР начала потреблять намного больше, чем была в состоянии производить. Чудес в экономике не бывает. Следствием такого развития стал быстрый рост внешней задолженности ГДР, которая при Ульбрихте была минимальной. Наши осторожные предупреждения Хонеккеру действия не возымели. Он утверждал, что в современном мире кредитами не пользуются только дураки, что у ГДР имеется значительный золотовалютный резерв, что есть большие возможности увеличения экспорта за свободно конвертируемую валюту.

Вскоре, однако, оказалось, что весь прирост экспорта ГДР почти целиком идет на обслуживание кредитов, которые она успела набрать. Многие экономисты ГДР забили тревогу, но к их мнению в ЦК СЕПГ не очень прислушивались. ГДР нуждалась в поставках с Запада таких товаров, которые ей не мог предоставить Советский Союз. Поэтому и советские рекомендации действовать осторожнее тоже впечатления не производили. Получив международное признание и отрегулировав свои отношения с ФРГ, ГДР во главе с Хонеккером решила самостоятельно выходить в бурное море международной политики. В конце концов чем она была хуже той же Польши или Чехословакии? Так считали многие в окружении Л. И. Брежнева и в отделе ЦК КПСС, занимавшемся социалистическими странами. Такой подход был близок, в частности, тогдашнему секретарю ЦК КПСС К. Ф. Катушеву, который руководил этим отделом, и его заместителю Г. X. Шахназарову.

В далеком средневековье, когда тому или иному монарху для реализации своих широких замыслов не хватало денег, он нанимал себе ловких ребят, которые обещали ему сделать золото из воздуха. В XX веке искусство алхимиков не в чести. Но тем не менее спрос на ловких ребят, умеющих из якобы ничего делать деньги, по-прежнему высок, хотя все знают, что из ничего нельзя сделать что-то. Когда государство потребляет больше, чем производит, оно рано или поздно приходит к тому, что начинает торговать своими интересами, своей политикой. Ловкие политики могут лишь изобрести более или менее элегантное прикрытие для этого. Нашлись такие вскоре и в окружении Э. Хонеккера. Одним из них, безусловно, был Г. Миттаг.

В конце 1974 года нам стало известно: ГДР выработала с ФРГ первый пакет договоренностей, по которым она получала много миллионов западных марок за укрепление связей между Западным Берлином и ФРГ и расширение возможностей общения между населением обоих немецких государств. Речь шла о реконструкции шоссейных коммуникаций, уступке в пользу Западного Берлина небольших участков территории ГДР, расширении телефонных связей и т. п. Выглядело это все как очень ловкая политико-коммерческая сделка. ГДР модернизировала собственными силами свои дороги, а ФРГ платила ей за это валютой. ГДР совершенствовала свою телефонную сеть, а добрая. ФРГ опять-таки была готова заплатить за это. Впереди маячила целая серия подобных сделок: модернизация не только шоссейных, но и железных дорог, открытие дополнительных контрольно-пропускных пунктов на границе с ФРГ и расширение существующих, облегчение туристических поездок западных немцев в ГДР и посещений родственников, разрешение на направление денежных переводов и неограниченного числа почтовых посылок. Под многие из этих проектов ГДР получала от ФРГ деньги вперед, так что обратного пути у нее не было. Прежний тезис Ульбрихта о размежевании двух немецких государств был тихо похоронен. Своими действиями ГДР претендовала на то, чтобы стать пионером нормализации человеческих связей между Востоком и Западом Европы.

У А. А. Громыко этот поворот в политике наших немецких друзей сразу вызвал большие сомнения. ГДР забегала далеко вперед по сравнению с Советским Союзом и другими странами Варшавского договора, хотя ее внутренняя прочность из-за специфики национального раскола была значительно более низкой, чем у других наших союзников. Было ясно, что ФРГ, если и будет вкладывать деньги в ГДР, то лишь во имя продвижения своей политической цели развития особых внутригерманских отношений, то есть того самого «поворота путем сближения», который замышляли в 1963 году Брандт и Бар. Все, что оплачивалось ФРГ применительно к Западному Берлину, могло иметь целью лишь укрепление позиций ФРГ в этом городе, а не наоборот.

Особо настораживал и такой абсолютно новый момент в политике ГДР: весь пакет договоренностей с ФРГ был составлен без консультаций с Москвой. По сути дела, нас просто поставили перед свершившимся фактом. Если бы ГДР продолжала действовать таким образом и далее, СССР практически лишился бы каких-либо возможностей активной политики в германских делах. Все свои права и прерогативы по германскому вопросу в запале борьбы за утверждение суверенитета ГДР и ее международное признание мы отдали восточным немцам. Теперь нам хотелось кусать локти. Вернуть себе назад отданное мы не могли. Оставалось лишь читать Парижские соглашения западных держав с ФРГ, сравнивать их с нашими договорами, заключенными с ГДР, и приходить к выводу, что наши союзники вели себя куда более осмотрительно со своими немецкими друзьями, чем мы.

А. А. Громыко предпринял попытку объясниться по этому комплексу вопросов с ГДР на самом высоком уровне. Однако Хонеккер от встречи с Брежневым, узнав, о чем пойдет речь, уклонился. В Москву он прислал в январе 1975 года делегацию во главе с членом своего политбюро Г. Аксеном, отвечавшим за международные связи.

Разговор не получился. А. А. Громыко изложил сомнения советской стороны в прямой, весьма откровенной форме. Он сказал и об отрицательном мнении Генштаба по поводу намечаемых друзьями мер с точки зрения поддержания безопасности ГДР. Но что ему мог ответить Аксен, которого явно прислали затем, чтобы ничего не изменять в уже достигнутых и срочно обнародованных договоренностях? Он разводил своими коротенькими руками, обижался за недоверие советских друзей к политике ГДР, расхваливал договоренности и их выгоды для ГДР, клялся, что в германских делах всегда будет проводиться только строго скоординированная с Советским Союзом политика.

Однако ничего в новом «самостийном» курсе ГДР в делах с ФРГ не изменилось. Появлялись все новые и новые договоренности, о которых нас в лучшем случае информировали пост фактум. ГДР все шире открывалась посетителям с Запада, не имея возможностей предоставить такую же свободу передвижения своим гражданам. Постепенно западная марка становилась второй и предпочтительной валютой в ГДР, что вызывало соответствующее отношение граждан к своему государству, деньгам ГДР и производимой в ГДР продукции. Правительство ГДР наладило бойкую торговлю диссидентами, лицами, пытавшимися нелегально уйти на Запад, провалившейся агентурой ФРГ. Их пачками выдворяли из республики, получая «за голову» по нескольку десятков тысяч марок. Деморализующий эффект, который порождала эта практика в «святая святых» режима Хонеккера — органах МГБ, в комментариях не нуждается. Логика развития событий привела правительство ГДР к тому, что оно должно было сначала разрешить поездки на Запад своим пенсионерам (если убегут, то не жалко), а затем и другим гражданам, если они не являлись «носителями секретов». В числе носителей секретов оказались автоматически все те, кто составлял основу режима. Их лишили доступа к лакомому корыту с западными марками. В результате способные и энергичные люди начали сторониться работы в партийном и государственном аппарате ГДР. Обо всех этих процессах когда-нибудь расскажут сами их непосредственные участники. ГДР все глубже заглатывала золотой крючок, с которого уже не могла сорваться.

Нельзя сказать, что руководство ГДР не пыталось вырваться из все туже затягивавшейся петли с помощью, так сказать, нормальных экономических средств. Проводились многочисленные меры по реорганизации управления промышленностью, созданию новых экспортных производств, совершенствованию планирования. Хонеккер, кстати, был не так уж неправ, когда со снисходительной улыбкой взирал на первые неуклюжие попытки экономических реформ в нашей стране периода начала перестройки, которые казались нашим авторам чуть ли не новым словом в совершенствовании социалистической экономики. В основном эти наши изобретения были для ГДР пройденным этапом, за исключением таких, как передача предприятий под управление трудовых коллективов или выборность директоров. Но тупиковый характер этих v «открытий» был ясен для Хонеккера с самого начала, хотя бы исходя из югославского примера. Многопартийность при руководящей роли компартии тоже не была для ГДР новостью. Единственное из нашего опыта перестройки, что Хонеккер решительно отвергал, так это было развитие гласности. Он полагал, что в условиях экономического отставания ГДР от ФРГ безбрежная гласность будет для него самоубийственна. Большинство населения ГДР и так ежедневно смотрело западногерманское телевидение, и в руководстве СЕПГ прекрасно знали, к каким результатам это вело.

Необходимость платить по долгам толкала ГДР к расширению любыми способами своего экспорта. Она занималась перепродажей нашей нефти, дефицитного сырья, цветных металлов. Широким потоком на рынок ФРГ уходили лучшие товары ширпотреба, причем продавались они за бесценок. Крупнейшие универмаги ФРГ, Австрии, Швейцарии, Голландии были завалены текстилем, конфекцией, бельем, фарфором, часами из ГДР. Помню, как однажды в Лозанне, находясь в одном из больших магазинов, я слышал настойчивый голос продавщицы: «Мсье, покупайте эти часы. Не смотрите, что они свалены в корзину и так дешевы. Это прекрасный товар, просто он привезен из ГДР. Мы всегда продаем восточногерманские вещи дешево».

Да, восточногерманские вещи продавались только задешево. В этом, конечно, была политика. Как была политика и в том, что ни одна из поставленных в ГДР западногерманских систем оборудования никогда не обеспечивала законченного цикла производства. Зависимость от поставок из ФРГ, как правило, сохранялась. Ну а если говорить об универмагах Западной Европы, забитых товарами из ГДР, то нельзя не поражаться цинизму, с которым потом вся промышленность ГДР, входившей в первую десятку индустриальных государств мира, была объявлена полностью неконкурентоспособной и была либо закрыта, либо приватизирована за бесценок. И здесь тоже была своя политика. Конечно, выгоднее нарастить на 5—10 процентов производство на уже имеющихся мощностях в ФРГ и сбыть товар в восточных землях. Конечно, проще таким же путем занять те ниши на мировом рынке, которые образовались после исчезновения ГДР. А о благополучии населения восточных земель пусть позаботится федеральный бюджет, это дело правительства, а не деловых людей.

Но все это наступило намного позже. После разговоров с Аксеном в 1975 году предпринимались неоднократные попытки «образумить» Хонеккера. Беседы с ним, как правило, ничего не давали. Брежнев, читавший при встречах обычно заранее написанный текст, особого желания ссориться с Хонеккером не испытывал. Возможно, его сдерживали и ближайшие помощники, опасавшиеся порчи отношений с ГДР и, наверное, того, что не очень владевший тонкостями материи шеф получит аргументированный «отлуп», а затем задаст им перцу за неудачную беседу. Во всяком случае, насколько мне известно, Брежнев решился на резкий шаг лишь однажды, когда, прощаясь на аэродроме с Хонеккером, вдруг сказал ему, что не доверяет Г. Миттагу. Хонеккер просто проигнорировал это замечание.

Пытался воздействовать на Хонеккера и А. А. Громыко. Поскольку было известно, что все советские предостережения, высказанные ему, Хонеккер исправно складывает в свой сейф и на политбюро ЦК СЕПГ не докладывает, министр начал высказывать ему пожелания, чтобы наша точка зрения доводилась до сведения и других товарищей. На это первый секретарь ЦК СЕПГ отвечал, что не хотел бы «подорвать авторитет» советских товарищей в глазах своих коллег по политбюро. Намек был, что называется, «в лоб»: замечания ваши, советские товарищи, настолько глупые, что в ваших собственных интересах, чтобы о них никто не знал.

У нас, конечно, были источники информации в политбюро ЦК СЕПГ. Из этих источников мы знали, что тон высказываний Хонеккера в адрес Брежнева и Советского Союза вообще становится все более бесцеремонным и пренебрежительным. Для многих из бывших соратников Ульбрихта, да и молодых членов руководства, это было почти святотатством. Они ожидали от нас решительных контрмер. Но этих контрмер не следовало. В результате наши источники через некоторое время умолкли. Некоторые из них погибли при «странных обстоятельствах. Другие же напрямик сказали, что разговаривать на эту тему больше не будут. Поскольку советские товарищи, как видно, не хотят или не могут ничего сделать, нет и резона рисковать своим положением, а то и головой.

В результате все дело на первых порах закончилось тем, что был сменен наш тогдашний посол в Берлине М. Г. Ефремов. Как старый обкомовский секретарь, он и в ГДР действовал по принципу: в моей области всегда все в порядке. О «художествах» Хонеккера он не докладывал. На все вопросы из Москвы сообщал, что у него полный контакт и взаимопонимание с Эрихом. Правда, М. Г. Ефремов недоучитывал, что ГДР не Саратовская область. В ГДР было много советских «писателей», помимо посла. Были и члены руководства ГДР, которые по своим каналам сообщали в Москву, что Хонеккер обводит нашего посла вокруг пальца.

Поскольку Хонеккер, видимо, и сам чувствовал, что в Москве о многом знают и отнюдь не в восторге от его политики в германских делах, он сделал ловкий промежуточный ход. Заведующий международным отделом ЦК СЕПГ Марковски, находясь в Москве, в один из «веселых вечеров» пожаловался работникам ЦК КПСС, что советский посол плохо помогает ему в германских делах. У нас были склонны отнести это высказывание за счет действия винных паров. Но Марковски повторил то же самое и на следующий день уже на трезвую голову и попросил о замене посла.

М. Т. Ефремова отправили в Вену.

На его место решили вернуть П. А. Абрасимова — лучшего друга Хонеккера, когда-то немало сделавшего для его возвышения. Он и сам полагал, что сумеет повлиять на своего бывшего протеже. Но это был неосновательный расчет. Короли не любят быть вечно обязанными тем, кто когда-то способствовал их восхождению на престол.

И после возвращения в Берлин П. А. Абрасимова в политике ГДР мало что изменилось. Правда, в 1975 году был подписан с ГДР новый договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи. ГДР отозвала назад свою оговорку, сделанную в 1955 году при вступлении в Варшавский договор, о возможности выхода из этого договора в случае воссоединения. Но закулисные сделки с ФРГ продолжались, причем их содержание оберегалось от посторонних глаз обеими сторонами с такой тщательностью, которой вряд ли удостаивались самые большие секреты НАТО и Организации Варшавского договора. Секретом для непосвященных в ГДР, да и в Советском Союзе, оставалось и то, сколь натянутыми становились отношения между Москвой и Берлином.

Об этом знали буквально считанные люди. В этом я мог лично убедиться, работая с середины 1978 года в Бонне. Тогдашний постоянный представитель ГДР в ФРГ М. Коль, непосредственно участвовавший в составлении многих важнейших договоров между ГДР и ФРГ, не имел представления о столкновениях, которые у нас бывали с Берлином по поводу курса, проводившегося в германских делах Хонеккером. Вообще у меня было впечатление, что почти все деликатные дела с ФРГ делались в обход МИД ГДР и постоянного представительства ГДР в Бонне. Для этого были особые каналы и специально выделенные люди типа Шалька — Голодковского. Углядеть за их деятельностью нам стоило больших сил, да и не всегда удавалось.

В 1976–1978 годах в недрах МИД СССР во взаимодействии с КГБ и Минобороны несколько раз готовились серьезные аналитические записки, в которых давалась оценка внутреннего положения ГДР под углом зрения ее нараставшей зависимости от ФРГ и лавинообразного расширения связей двух германских государств. О своей обеспокоенности по этому поводу временами сигналили нам и соответствующие службы трех западных держав.

Не думаю, что эти документы сохранились.

А. А. Громыко и руководство КГБ подолгу читали их и возвращали авторам без комментариев. Подписывать записки и вносить на рассмотрение Политбюро ЦК КПСС начальство не хотело. А неподписанные проекты, как правило, в конце года должны были уничтожаться. Так что следов, скорее всего, больше нет.

Возникает, конечно, вопрос, почему эти записки не подписывались. В них было предсказано многое, что случилось затём в 1989 году, вплоть до прогноза, что центром кристаллизации оппозиционных сил станет, скорее всего, евангелическая церковь, а столь прочные на первый взгляд партийные и армейско-госбезопасные структуры на самом деле подвергнутся процессу быстрой эрозии. Но, подписав такую записку, тот же Громыко или Андропов должны были бы дать и ответ на вопрос: что же делать? А ответа на этот вопрос не было. Потребовать от ГДР свернуть связи с ФРГ? Но Советский Союз не смог бы возместить неизбежно возникавшие в этом случае потери, которые привели бы к снижению жизненного уровня населения ГДР. Отправить в отставку Хонеккера? Но с каждым проходившим месяцем это становилось все менее реальным, так как политбюро ЦК СЕПГ наполнялось преданными ему людьми. К тому же подобные методы действий давно нами не практиковались, да и склонить к ним все более немощного Брежнева вряд ли было бы возможно.

Кроме того, сама замена Хонеккера в реальном положении дел вряд ли бы что-либо изменила. Его преемнику пришлось бы столкнуться с такими же проблемами и взять на себя ответственность за непопулярный призыв к гражданам ГДР потуже затянуть пояса. Желающих выступить в этой роли найти было бы трудно. Надежда побудить самого Хонеккера начать корректировку своей политики, покаяться в своих ошибках и сойти со сцены, уступив место новому лидеру, была практически равна нулю. Он твердо полагал, что центр творческого марксизма перемещается из Москвы в Берлин, так как ГДР являлась наиболее благополучной в экономическом отношении из всех социалистических стран. Лозунг «Учиться у Советского Союза, значит учиться побеждать» давно никем всерьез не воспринимался и стал предметом ехидных замечаний в среде функционеров СЕПГ. Учиться у Советского Союза было нечему — ни в промышленности, ни в сельском хозяйстве, ни в идеологии. СССР был нужен ГДР как источник сырья и энергоносителей, а также как военный гарант на случай непредвиденных обстоятельств. В остальном она действовала по принципу: мы сами с усами.

Оставалось только одно — словесная воспитательная работа. Заниматься ею наши лидеры не хотели, понимая, что дело это пустое, а их личные отношения с Хонеккером от этого только усложняются. К каждому приезду Хонеккера, правда, готовились материалы, в которых содержалась более или менее обстоятельная критика его очередных изобретений в отношениях с ФРГ. Но эти материалы, как правило, не реализовывались. Исключение имело место лишь один раз. Каким-то образом наш весьма острый материал проскочил мимо «сита» Международного отдела ЦК КПСС и помощников Генерального секретаря и попал прямо в руки уже тяжело больного К. У. Черненко. Он ничтоже сумняшеся выложил его без купюр оторопевшему от неожиданности Э. Хонеккеру. Но тот быстро пришел в себя, кажется, заверил Черненко, что в ГДР все в порядке, а информацию ему дали не совсем объективную. Заодно рассказал об успехах ГДР на всех направлениях. На этом дело и кончилось.

В начале августа 1989 года, находясь в отпуске в Монголии, я был приглашен выступить перед руководящими работниками монгольского МИД. Кто-то из участников встречи вдруг спросил меня, не считаю ли я реальной опасность, что ФРГ присоединит к себе ГДР. Я ответил тогда, что опасности активных действий ФРГ по захвату ГДР нет. Опасность существованию ГДР исходит из самой ГДР. Если в силу тех или иных причин ГДР взорвется изнутри, она вполне может стать добычей ФРГ. Даже если для Бонна этот взрыв и окажется неожиданным, логика развития событий не оставит Колю иного выбора, как предпринять попытку воссоединения.

Правда, тогда я думал, что правительство ФРГ будет скорее тормозить, чем ускорять развитие событий, опасаясь вмешательства нашей армии и неизбежных последствий такого вмешательства в том числе и для продолжения многообещающего курса М. С. Горбачева в международных делах. Так, собственно, оно и было в первые недели объединительного процесса, пока в Бонне не убедились, что никакого силового вмешательства со стороны СССР не будет. Почва же для того, что произошло затем, была хорошо вспахана и обильно унавожена за годы, прошедшие после майского пленума ЦК СЕПГ 1971 года.

Часть III. У ДИПЛОМАТИИ СУРОВОЕ ЛИЦО

Разоружение: венское начало

«Закрыв» германский вопрос, установив «преференциальные» отношения с Францией, подписав кучу разных, по большей части бесполезных, документов о сотрудничестве с США, наша дипломатия занялась активной подготовкой к хельсинкской встрече на высшем уровне 1975 года. Путь к ней был тернист и долог, и довелось мне созерцать его в основном со стороны. Мне всегда казалось, что так называемый хельсинкский процесс не сможет гармонично развиваться хотя бы уже потому, что наши американские партнеры явно не были в восторге от идеи сотрудничества на базе сохранения территориального и политического статус-кво в Европе. Мы призывали к проведению конференции по безопасности и сотрудничеству в Европе, а наши американские друзья ворчали, что такая конференция лишь внесет сумятицу в умы европейцев, породит легион неисполнимых желаний и вместо безопасности принесет только неуверенность. В конце концов они оказались правы — из трех так называемых хельсинкских корзин (политической, экономической и гуманитарной) более десятка лет ни политическая, ни экономическая фактически не функционировала. Движение в них было попросту заблокировано западной стороной. Все эти годы весь хельсинкский процесс, по сути дела, кипел и пузырился в третьей, гуманитарной, корзине, где постоянно наседавшей была западная, а постоянно оборонявшейся — восточная сторона.

Формулировки третьей корзины Запад считал своей победой. Это мнение разделялось и многими в Москве, с недоумением смотревшими на плоды труда нашей делегации, возглавлявшейся А. Г. Ковалевым. Летом 1991 года, когда перестройка в СССР приобрела почти хаотический характер, а социалистические режимы в странах Восточной Европы лежали в руинах, в Москву приезжал английский представитель при штаб-квартире НАТО в Брюсселе М. Александер. По случаю его приезда посол Р. Брейтвейт устроил небольшой вечер с участием наших видных военных. Во время этого вечера М. Александер вспоминал переговоры по третьей корзине, непосредственным участником которых он был, и вслух задавался вопросом: «А представляли ли себе наши участники тогда последствия своих действий?» Сам он себе отвечал, что, по его убеждению, по крайней мере некоторые из них были достаточно дальновидны и умудрены жизненным опытом. Думаю, он не ошибался.

Американцы вместе со своими союзниками по НАТО ставили в тот момент вопрос примерно так: если мы (США) пойдем на переговоры по европейской безопасности и сотрудничеству, то вы (СССР) в ответ дадите согласие на переговоры о сокращении вооруженных сил и вооружений в Европе, причем о сокращении. «сбалансированном» и «взаимном». Москва ответила на это согласием. В качестве места переговоров определили Вену.

Через некоторое время мне стало известно, что в состав нашей делегации должен быть включен и я. Таково было указание А. А. Громыко. Скорее всего, свою роль сыграло то, что вторым человеком в американской делегации был назначен мой хороший знакомый по четырехсторонним переговорам в Берлине Дж. Дин. Поскольку он в конце концов оказался причастен к выполнению особых поручений Киссинджера, а без Киссинджера в американской внешней политике в те времена ничего не делалось, министр решил, что Дину надо предложить известного ему партнера. Он распорядился поставить в списке делегации мое имя сразу вслед за главой делегации О. Н. Хлестовым, который руководил в МИД Договорно-правовым отделом. Из этого следовало, что, не особенно рассчитывая на успех многосторонних переговоров, министр был не против повторить вариант с выработкой советско-американской договоренности, которая затем могла бы получить благословение всех остальных участников. В конце концов в военных делах, как нигде, музыку заказывали двое — СССР и США, а остальным позволялось лишь принимать участие в кордебалете. Переговоры по ограничению стратегических вооружений (САЛТ) наглядно демонстрировали это всем.

В Вену мы приехали в начале 1973 года, расселились в отеле «Интерконтиненталь», что напротив памятника Иоганну Штраусу, и были готовы приступить к делу. Однако начать переговоры не удавалось. Сокращения обычных вооружений и войск должны были быть произведены в Центральной Европе, это понимали все. Но что есть Центральная Европа, какие государства входят в ее состав? Ответ на этот вопрос нельзя было найти в учебниках географии и энциклопедиях. Во-первых, они противоречили друг другу, во-вторых, вопрос этот имел прежде всего военно-стратегический характер. Если проводить взаимные и сбалансированные сокращения, надо постараться «выкроить» такую зону Центральной Европы, в которой у восточной и западной сторон было бы примерно равное количество войск и вооружений. Если «раскрой» будет неправильным, то кому-то придется сокращать больше, а кому-то меньше. Разумеется, западная сторона хотела глубоких сокращений советских войск и войск других стран Варшавского договора и лишь символических сокращений собственных войск. Мы же выступали за равнопроцентное или равноколичественное сокращение с обеих сторон.

Из этого вытекала и другая «процедурная» проблема. Естественно, принимать участие в решениях о сокращениях претендовали государства, которые вошли бы по взаимному согласию в центральноевропейскую зону. Они становились бы «непосредственными» участниками переговоров и получали право решающего голоса. Все остальные получали бы статус «наблюдателей», то есть могли претендовать лишь на изложение своей позиции применительно к тому или иному вопросу, затрагивающему их интересы. От разделения участников венских переговоров на государства «первого» и «второго» сорта зависела рассадка делегаций, процедура принятия решений по повестке дня и т. д.

После первого заседания, на котором было условлено всем рассесться «как попало», венские переговоры продолжить свою работу не смогли. Официальные заседания больше не проводились. Началась своеобразная процедура, которую называли «коктейльная дипломатия». Каждая из участвующих стран по очереди устраивала коктейли или приемы, на которых встречались участники переговоров и обсуждали пути выхода из создавшейся ситуации. Говорилось и о проблеме сокращения обычных вооружений по существу. Стран-участниц было достаточно, так как участвовали практически все европейские государства, кроме нейтралов. Коктейли шли ежедневно. Однако толку от этого было мало. Ничего не давали и неформальные встречи в составе по нескольку государств с одной и с другой стороны.

Однако постепенно в результате всех этих разговоров стала выкристаллизовываться суть спора, а значит, и начала появляться пища для размышлений — как мог бы выглядеть компромисс. Страны НАТО с самого начала заняли позицию, в соответствии с которой сокращения не должны были распространяться на фланговые государства. Таким образом из игры выводились Норвегия, Турция и, видимо, Греция, к которой у нас особого интереса и не было. Применительно к Варшавскому договору НАТО была готова оставить в покое Румынию и Болгарию, но хотела включить в зону сокращений Венгрию, разумеется, не из-за венгерской армии, а из-за Южной группы советских войск, которая находилась там.

Наши военные против включения Венгрии категорически возражали, причем, как мне кажется, были в этом вопросе на сей раз достаточно искренни: группировка наших войск в Венгрии была предназначена для решения задач в основном не на центральноевропейском театре военных действий. Говорить об этом они, правда, напрямик не хотели, настаивая, чтобы дипломаты доказывали, будто Венгрия географически в район Центральной Европы не входит. Разгорелся спор, продолжавшийся пару месяцев.

Американцы и некоторые их союзники предлагали в случае нашего согласия на включение Венгрии «пожертвовать» Данией. В этом случае Дания попадала бы под механизм контроля, который обязательно был бы предусмотрен в случае достижения договоренности о сокращениях. Кроме того, сокращалась бы в каком-то объеме и датская армия. Нам давали понять, что для СССР эти моменты могли бы представлять определенный интерес, так как Дания запирает выход из Балтийского моря. Наша реакция была отрицательной. Из Москвы делегации ответили, что Дания не представляет для нас интереса. Ларчик открывался просто: в случае конфликта мы могли захватить проливы в самое короткое время, а сама по себе датская армия в общем уравнении была величиной, которой без особого ущерба можно было пренебречь. К тому же она считалась наименее боеспособной из всех армий НАТО.

Мы получили инструкцию дать согласие на включение Венгрии лишь в том случае, если НАТО пойдет на включение в зону сокращений северной части Италии. Торжественные заявления итальянского посла, что Италия никогда не собиралась быть участником договоренности о сокращениях вооруженных сил в Центральной Европе и не даст на это согласия, не производили на нас никакого впечатления. Мы начинали намекать, что если НАТО будет очень упрямиться по вопросу об Италии, то у нас может появиться желание поговорить о Турции. Ее огромная по численности армия могла спутать сразу все расчеты программистов из НАТО о «сбалансированности» сокращений. Кроме того, турки реагировали на подобную постановку вопроса почти как на святотатство, доказывая, что никогда турецкая армия не может быть поставлена под какой-то международный контроль, если то же самое не произойдет с греческой армией.

В самый разгар спора я заболел и был прооперирован в одной из венских больниц. Пролежал я в больнице не так уж долго. Но меня навестил Дж. Дин, который бросил многозначительную фразу, что надо побыстрее поправляться, так как я становлюсь нужен. Нет необходимости говорить, что это ускорило мою выписку из госпиталя.

Был и еще один момент, который подталкивал нас к скорейшему поиску компромисса. Печать все назойливее сообщала, что официальные переговоры в Вене не могут начаться из-за неконструктивной позиции Венгрии. Это была хорошо рассчитанная тактика, так как наши венгерские союзники давно и охотно выступали с претензией быть в международных делах самыми гибкими и неортодоксальными членами Варшавского договора. Будапешт был тем местом в Восточной Европе, куда безбоязненно можно было приносить самые непотребные идеи с Запада с большой долей уверенности, что они по крайней мере будут переданы лично Брежневу, а может быть, и поддержаны соответствующей аргументацией, причем с учетом расклада сил и настроений в Москве и в Варшавском договоре в целом. На этом Будапешт зарабатывал себе немало очков на Западе. Теперь он вдруг оказывался в роли тормозного башмака на пути к сокращению вооружений в Европе. Венгерский представитель на переговорах профессор Уштор явно не испытывал удовольствия от этой роли, вновь и вновь давая понять, что Будапешт вовсе не против сокращения вооружений, что ему все труднее поддерживать советскую позицию. В общем, венгры в любой момент могли выкинуть на переговорах что-либо непредвиденное, дав нам потом какое-либо «неординарное» объяснение необходимости таких своих действий. На это они всегда были большими мастерами.

Наконец я вышел из больницы и начались наши встречи с Дином. Правила игры с американцами были в тот период хорошо отработаны и твердо соблюдались обеими сторонами. Шел поиск развязки вопроса за пределами имевшихся у обеих сторон официальных инструкций. Каждый из нас действовал как бы в личном качестве. Если мы находили, как нам казалось, подходящее решение, оно докладывалось соответственно в Москву и Вашингтон. В случае, если оно принималось начальством, то договоренность становилась официальной. Если же предлагаемый компромисс не устраивал одну из сторон, то существовала джентльменская договоренность — вести себя так, как если бы ни одна из сторон ничего другой не предлагала. Разговоры, как было условлено, просто «растворялись в воздухе». Разумеется, такой образ действий предполагал высокую степень доверия к партнеру как к коллеге, с которым так или иначе нужно делать общее дело.

В годы правления Никсона, и Форда, и даже Картера это было возможно. С приходом Рейгана, как быстро выяснилось, — нет, причем это «нет» касалось и первого периода нахождения у власти М. С. Горбачева. Команда Рейгана не хотела договоренностей с «империей зла» и не искала компромиссов. Соответственно и подбирались люди для переговоров. Мои прежние партнеры по переговорам вдруг вынуждены были покинуть службу в госдепартаменте и превратились в научных работников. Появились новые лица, до смерти боявшиеся быть заподозренными в каких-либо доверительных контактах с русскими.

Вообще надо сказать, что человечеству все же повезло в тот момент, когда у власти в нашей стране оказался М. С. Горбачев с его «новым политическим мышлением». Приди на пост Генерального секретаря ЦК КПСС какой-либо другой наш лидер традиционного склада, еще не известно, чем бы закончилось для всех нас президентство Рейгана. Его прямолинейно конфронтационный курс, неоднократно высказывавшиеся в адрес СССР всякого рода угрозы вновь и вновь вызывали в кремлевских коридорах власти вопрос, правильно ли сидеть сложа руки и ждать, когда этот «своеобразный» президент попробует осуществить на деле то, что вновь и вновь повторяет на словах. Желающих показать Рейгану пределы его возможностей становилось все больше, а в Вашингтоне, казалось, не очень понимали, сколь тонок лед, на котором танцует «Ронни».

Во всяком случае одного на Западе в те тревожные годы рейгановской риторики наверняка не знали: СССР был близок к тому, чтобы взять назад сделанное в свое время Брежневым в ООН заявление никогда не применять ядерное оружие первым. Эта мысль все более занимала А. А. Громыко. Он вновь и вновь анализировал ситуацию, которая сложилась для нас после этого брежневского заявления.

США, как известно, не последовали нашему примеру. Вся их доктрина гибкого реагирования была построена на применении в случае конфликта ядерного оружия первыми, они оставляли для себя свободу рук в выборе момента. Основной сдерживающий эффект ядерного оружия, подчеркивали американцы, состоит именно в непредсказуемости его применения.

Мы же своим оставшимся без ответа заявлением, по мнению А.А. Громыко, политически мало что выиграли, а в военном плане, скорее, проиграли. Использовать ядерное оружие мы могли только в ответном или, в лучшем случае, во встречно-ответном ударе. Как и в 1941 году, мы обязательно должны были ждать, когда противник нанесет нам первый удар. Потом, что означало само обязательство не применять ядерное оружие первым, а лишь отвечать на его применение? Здесь было много неясного. Должно ли ядерное оружие применяться лишь в ответ на удар по советской территории? А если удар наносился противником по территории нашего союзника, тогда как быть? Насколько могут в свете брежневского заявления наши союзники полагаться на советский ядерный зонтик?

Министр пару раз возвращался к этим рассуждениям и неизменно приходил к выводу, что он в свое время дал маху, поддержав идею помощников Брежнева выступить в ООН с эффектным заявлением о нашем миролюбии. Нет нужды пояснять, что обычно он философствовал на эту тему после очередной воинственной эскапады Рейгана. В последний раз он, как бы еще раз утвердившись в своем мнении, сказал, что твердо решил переговорить с Л. И. Брежневым. Надо только выбрать подходящий момент. Не знаю, переговорили ли они по этому вопросу, но вполне могу допустить, что переговорили и решили, если дело и дальше будет идти к обострению, воспользоваться подходящим моментом. Смерть Брежнева, похоже, остановила развитие в этом направлении.

Все это, конечно, экскурс в сторону от основной темы. Однако он по меньшей мере извинителен, так как наглядно демонстрирует, сколь опасны и непредсказуемы последствия внезапного выхода в политике из контакта друг с другом, крутых разворотов и разрыва сложной паутины всякого рода официальных, полуофициальных и тайных связей. Можно ненавидеть друг друга лютой ненавистью, думать друг о друге все, что угодно, молиться на рыночную экономику и проклинать социализм, но нельзя нарушать многолетнюю ткань межгосударственных отношений. Это смертельно опасно для здоровья мира, для государств и народов, ради жизни которых только и имеет право на существование любая политика. Понимание этой простой истины должно стоять выше любых идеологических разногласий и даже приверженности тем или иным так называемым «человеческим ценностям», говоря о которых часто, кстати, забывают, что они существуют всегда вместе, причем одни — со знаком «плюс», другие — со знаком «минус». Без добра нет зла, и наоборот. Политика, не учитывающая этого, то и дело увлекает людей своими красивостями и благородством, либо решительностью и беспощадностью. Но она изначально утопична и обречена на провал. Это всегда лишь вопрос времени.

Вернемся, однако, к переговорам в Вене. Мы встречались с Дином сначала один на один в пустой квартире одной из видных австрийских аристократок в центре города неподалеку от церкви Шотгенштифт. Он предложил вполне приемлемый проект документа о процедуре ведения переговоров, который я с удовольствием передал в Москву как доказательство, что американцы имеют серьезные намерения.

Оставался вопрос о Венгрии — Италии. Было ясно, что на данном этапе он неразрешим. Значит, оставалось каждой из сторон зафиксировать свою позицию, отложить рассмотрение проблемы до лучших времен и начинать переговоры. Выработка такой формулы потребовала некоторого времени. Дин, видимо, почти уже отчаялся в успешном исходе всей нашей затеи, так как Москва необычно долго молчала. Говорить нам в этих условиях было особо не о чем. Мы стали видеться просто во дворе того дома, где находилась аристократическая квартира, когда, наконец, поступили встречные предложения из Москвы. Они не очень расходились с американским вариантом, и мы тут же, сидя на скамейке, договорились, как можно было бы сочетать обе позиции.

Затем последовали встречи в более широком составе с участием глав делегаций для «легализации» и окончательной отработки документов. Вместе с нами в этих встречах участвовал венгерский посол Уштор, а страны НАТО представлял голландец Кварлес ван Уффорд. В конце концов «венгерский вопрос» был отрегулирован: страны НАТО заявили, что считают необходимым участие Венгрии в сокращениях вооружений, а венгерская делегация ответила встречным заявлением, что ВНР была бы готова к такому участию, как только для этого будут обеспечены «соответствующие предпосылки», то есть согласно тогдашнему подходу стран ОВД — включение в зону сокращений части территории Италии. Это была единственная договоренность, которая была достигнута в Вене на предстоящий десяток лет бесплодных переговоров.

После этого начались пленарные заседания в венском дворце Хофбург. Все были в определенной мере исполнены чувства оптимизма. В это время мы квартировали уже не в гостинице «Интерконтиненталь», а переехали в Баден — очаровательный курортный городок под Веной. В один из дней мне позвонила в отель жена и поздравила с присвоением ранга чрезвычайного и полномочного посланника. Она же сообщила, что меня должны отозвать из Вены в Москву, так как новый заведующий 3-м Европейским отделом А. П. Бондаренко настаивает на моем возвращении. Это известие вскоре подтвердилось.

Наступали летние каникулы. Поэтому глава нашей делегации О. Н. Хлестов не стал спорить с указаниями из Москвы. Узнав о моем предстоящем отъезде, Дин, ван Уффорд, западногерманский посол Рут устроили прощальный вечер в венском Гринцинге. В заключение вечера представители НАТО купили у разносчицы цветов и игрушек мне в подарок маленького заводного серого осла. На седле у осла написали «МБФР» — сокращенное название венских переговоров на английском языке. Все очень потешались по поводу этого ордена НАТО, выданного мне за заслуги в ведении переговоров.

Этот ослик до сих пор хранится у меня. Симпатичная игрушка. Но вместе с тем и символ — какими были все тогда ослами, полагая, что достаточно сдвинуть переговоры с места, и процесс пойдет, за первой договоренностью последуют другие.

Осенью, несмотря на сопротивление А. П. Бондаренко, я все же приехал на второй раунд переговоров. Первый заместитель министра В. В. Кузнецов сумел настоять на том, чтобы я был послан в Вену хотя бы еще на пару месяцев. Я, разумеется, был рад этому. Прежде всего я очень хотел показать Вену своей жене. Она в это время тяжело болела, была вынуждена уйти с педагогической работы и нуждалась в смене обстановки. Меня самого тянуло к переговорной работе и разоруженческой тематике. Заниматься дальше спорами с ФРГ по поводу Западного Берлина, писать проекты посланий Брежнева в ответ на очередную просьбу Брандта, выдуманную Баром, например о полете самолетом бундесвера в Берлин для укрепления позиций СДПГ в бундестаге, было не очень интересно. Из-за этой поездки в Вену я впервые серьезно повздорил с А. П. Бондаренко, который убеждал меня, что для меня лично нет никакого смысла работать «на дядю», то есть на главу нашей делегации в Вене. Но я и в Вене, и в Москве в любом случае должен был бы работать «на дядю», а в Вене было все же интереснее.

Германские дела к тому времени мне изрядно поднадоели. Я их знал вдоль и поперек. В материальном плане мы жили в Москве довольно трудно. Поэтому я несколько лет пытался сменить профиль работы. В те годы был большой спрос на кадры для работы в Африке. Людей туда загоняли нередко насильно. Я выразил готовность поехать добровольно. И получил тут же отказ. Управление кадров «добровольцам» не доверяло. Если человек из европейского отдела сам просился в Африку, значит, что-то тут было нечисто. Не помогли мне в последующий период и изученные французский, а затем испанский языки. «Немцу» было положено сидеть на германском направлении. В роли работника в какой-либо ненемецкой стране министр меня «не видел», хотя мое стремление сменить амплуа поддерживал П. А. Абрасимов, возглавлявший несколько лет всесильный отдел загранкадров ЦК КПСС.

По приезде в Вену мы поселились с женой в квартире в одном из домов у церкви «Мария ам Гештаде». Переговоры шли своим чередом. Писались речи, проводились встречи и приемы. К новому году жена вернулась в Москву, а я, оставшись один, начал раздумывать о перспективах. Прошедшие несколько месяцев показывали, что венские переговоры будут затяжными и, скорее всего, бесперспективными. Для такого прогноза были две весьма серьезные причины.

Во-первых, на горизонте замаячила так называемая «проблема цифр». Запад настаивал: прежде чем начинать сокращения, выложить на стол цифры о количествах войск и вооружений с обеих сторон. На основании этого затем решать вопрос, сколько, кому и чего сокращать. Наша позиция: дискуссия о цифрах лишь будет затягивать переговоры и реальные сокращения, целесообразнее договориться о размерах сокращений с обеих сторон и провести эти сокращения под строгим контролем. Та часть войск и вооружений, которая оставалась бы после сокращений, была бы примерно равной для обеих сторон, но подсчитывать там «каждый солдатский нос» контролерам не следует. Это был бы, как мы говорили, шпионаж.