Тяжелые бои на Восточном фронте. Воспоминания ветерана элитной немецкой дивизии. 1939—1945

– У меня для вас приятный сюрприз, старые зайцы с Восточного фронта, – объявил он голосом, гремевшим, как альпийский гром. – Сегодня вы осмотрите достопримечательности Парижа. – А потом его рука изящно качнулась в направлении стоявшего неподалеку грузовика. – Господа, прошу занимать места!

Когда мы забрались в кузов, мотор грузовика нетерпеливо затарахтел. Мы проехали через деревню, увидев на углу одной из улиц симпатичную девушку лет восемнадцати. Она стояла, закрывая лицо ладонью от яркого солнца. Улыбнувшись, она махнула нам. Ну а мы, как и полагается молодым людям, ответили на ее приветствие хриплыми одобрительными воплями и громким свистом. Грузовик продолжил путь, а девушка прижимала к лицу свои длинные каштановые волосы, не давая ветру разбросать их в стороны…

По синему небу плыли небольшие ослепительно-белые облака. Солнце согревало нас нежным теплом, и мы были счастливы, чувствуя себя скорее туристами, нежели солдатами.

С приближением к Сене улицы стали пошире, а здания – более приятными для глаз. Какое удовольствие – ехать на машине по добротной дороге и наблюдать, как спокойные жители занимаются своей повседневной жизнью. Какое счастье, что волей судьбы прекрасный Париж почти не пострадал от бомбежек!

Мы пересекли Сену по широкому мосту с декоративными уличными фонарями. Борис вдруг завизжал, как ребенок, указывая пальцем куда-то вдаль:

– Смотрите, Эйфелева башня!

Большинство из нас помнило кадры кинохроники, на которых Гитлер восхищается этим чудом инженерного искусства, и мы с разочарованием увидели, как башня, ненадолго вынырнув из-за домов, скрылась за деревьями. Вскоре наш грузовик притормозил на огромной площади. Как мне показалось, на окраине большого парка. Пассажирская дверца кабины открылась, и у борта грузовика появился наш унтершарфюрер.

– Всем на выход!

Мы спрыгнули вниз и стояли, крутя головой и упиваясь окружающими нас красотами.

– За мной, – сказал унтершарфюрер. – Хочу кое-что вам показать.

Мы последовали за ним, как послушные школьники во время однодневной экскурсии. Унтершарфюрер провел нас к высокому каменному обелиску на краю площади.

– Гранит, – объявил он, встав у основания. – Из Луксора.

Я начал пристально разглядывать таинственные символы, вырезанные на поверхности обелиска.

– Иероглифы повествуют о Рамсесе I и Рамсесе II, фараонах Древнего Египта, – продолжал наш унтершарфюрер. – Этим надписям больше трех тысяч лет. А теперь обернитесь.

Мы остановились не на краю парка, как мне показалось вначале, а у великолепного бульвара, окаймленного по обеим сторонам рядами деревьев.

– Знаменитое авеню Елисейские Поля, – объявил наш унтершарфюрер, словно напыщенный гид. – А роскошные мраморные статуи по обеим сторонам дороги – это Лошади Марли. Как видите, они обузданы грумами, отсюда и замечательная метафора о власти человека над силами природы. Вдали вы видите Триумфальную арку, самую высокую в мире. Скоро вы поближе познакомитесь со всем этим, – добавил он, поворачиваясь к ожидающему нас грузовику, – но не сегодня.

Оставив позади покрытые листвой бульвары, мы проезжали через узкую улицу с многоквартирными домами. Ставни всех окон были открыты, чтобы не упустить никакой, даже самый легкий ветерок, который мог бы хоть как-то ослабить жару. Название этой улицы навсегда врезалось мне в память: Рю д’Амстердам. Повернув, мы оказались на красивом бульваре с разделительной полосой, усаженной деревьями. В их тени могли укрыться местные жители, которые шли по своим делам, не выказывая ни малейшего желания признать, что их страна оккупирована врагами.

– «Красная мельница»! – воскликнул Борис, указывая на красную ветряную мельницу, взгромоздившуюся на вершине низкого здания. Это было знаменитое кабаре «Мулен Руж».

Шины нашего грузовика взвизгнули, когда мы резко остановились на раскаленной мостовой. У борта грузовика стоял человек на трехколесном велосипеде, загруженном метровыми багетами, и тихо сверлил нас взглядом, в котором явно читалось: «Смотрите же, куда вы едете, черт побери».

К нашему восхищению, оставшуюся часть дня мы провели именно в «Мулен Руж», наблюдая, как на сцене танцуют красотки, и потягивая прохладное пиво…

Спустя несколько дней после посещения кабаре «Мулен Руж» мы снова приехали в Париж. Было очень приятно прогуляться в тени деревьев, но вскоре мы забрели в бар, расположенный неподалеку от солдатского клуба вермахта. Как только мы уселись за столики, на нас набросились смазливые девицы. Они прижимались к нам своими гибкими телами, садились к нам на колени, обвивая руками нас за плечи. Это были, естественно, проститутки, но исходящий от них аромат, прохладное прикосновение их мягких пальцев к моей щеке воспламенили ту врожденную страсть, которая заставляет молодых людей искать себе компанию молодых женщин. Мы купили им выпить, смеялись над их ломаным немецким. А потом одна из этих красоток запела «J’attendrai». Мой спинной хребет, казалось, размяк, и по коже прокатилась волна удовольствия. Желание и ностальгия слились в единую замечательную эмоцию, для которой я не нашел названия.

Слабый румянец покрыл бледные щеки девушки, когда последняя нота сорвалась с ее губ. Тишину нарушил взрыв аплодисментов. Хлопали все, кто находился в баре. Девушка скромно улыбнулась и опустила глаза, а мы дружно затянули собственную песню – «Das ist Berlin».

Внезапно дверь бара распахнулась и вошел наш австрийский унтершарфюрер. Под мышкой он нес девушку, которая вопила и крутила ногами. Никто из нас не заметил, как он ушел, но мы от души посмеялись над его новым появлением. Девчонка завопила что-то по-французски, когда он осторожно поставил ее на ноги. Ее подруги, сидящие с нами за столом, вдруг задышали так, как будто стали свидетелями какого-то чуда.

– Что такое? – спросил я у них.

Девушки переглянулись, а потом завизжали от восхищения. Одна из них бросилась к нашему громиле-унтершарфюреру, прикоснулась рукой к его промежности и выдохнула:

– Mon Dieu.

Хотя я знал, что она проститутка, мои мечты в последующие несколько ночей уносили меня обратно в тот бар в Париже, к девушке, которая так красиво пела. «Странно, что такая красавица делает в таком месте?» – ломал я себе голову. В то время я был еще слишком молод, чтобы осознать глупость моего безумного увлечения. Я представлял, как держу ее за руку, целую ее в губы. Даже днем я мыслями часто переносился в тот бар, где она работала…

На утреннюю перекличку к нам явился роттенфюрер от квартирмейстера – с измерительной лентой на плече. С ним пришел помощник с папкой.

– Сегодня я имею честь снять с вас мерку для новых парадных мундиров, которые вы наденете на парад победы в Берлине – когда мы выиграем войну, – объявил роттенфюрер. – Перед фюрером вы все должны выглядеть безупречно. Это будет особенный день для всего мира.

Так как у меня никогда не было такого красивого мундира, я надеялся, что смогу попасть в фотостудию, где сейчас работала моя мать, чтобы сняться там при всем параде.

Покончив с меркой, роттенфюрер сделал еще одно объявление:

– Как вы, должно быть, уже слышали, гауптштурмфюрер Шпрингер был переведен из 3-й роты в 1-ю роту. В знак уважения и благодарности к своим солдатам, он и несколько его коллег-офицеров, подвергнув себя риску, отправились без оружия в неоккупированную зону под видом коммерсантов, чтобы приобрести некоторые из товаров, которых в настоящее время нет в наших магазинах. В свободное от караульной службы время вы можете купить их в ротном магазине.

Такое предложение большинство из нас приняли с радостью. Я купил шелковый шарф и две пары шелковых чулок. Эти сокровища я собирался отослать домой моей матери, которую не видел с тех пор, как отправился на Восточный фронт прошлым летом.

С родины прибывало свежее пополнение. У этих ребят были молодые и нетерпеливые лица, ставшие бронзовыми на жарком французском солнце. Но в нашу группу ни один из новобранцев пока направлен не был. Нам выдали новое обмундирование, мы чистили свои машины, в том числе и новые, которые только что прибыли, пока на кузове каждой не осталось ни пятнышка грязи или пыли. Всю роту охватило радостное волнение.

Во время утренней переклички один из офицеров сделал объявление:

– Как вы, наверное, догадывались, в последние дни велась подготовка одного особого мероприятия. Через несколько дней весь «Лейбштандарт» соберется в Париже, чтобы принять участие в грандиозном параде на Елисейских Полях. Ничто не может помешать этому событию, даже налет английских бомбардировщиков. Каждый должен в этот день позаботиться о том, чтобы выглядеть как можно лучше. Обувь и оружие вычистить до блеска! И никакой грязи под ногтями!

Несколько дней спустя, сложив экипировку и все вещи в грузовик, мы выехали в Париж, чтобы соединиться с другими батальонами «Лейбштандарта», личный состав которого насчитывал около 20 тысяч солдат и множество новых танков, единиц артиллерии и зенитных батарей – все, что должна иметь полностью укомплектованная танковая дивизия[24].

Мы прибыли к месту сбора и ждали, пока займем свои места в транспортной колонне, растянувшейся теперь вдоль всех залитых солнцем Елисейских Полей. Наконец наш грузовик присоединился к параду. Мы расправили плечи и смотрели вперед, стремясь порадовать своего командира, Зеппа Дитриха. Вскоре мы миновали великолепных Лошадей Марли.

По обочинам дороги стояли солдаты вермахта. Позади них, из-за тени деревьев, за парадом наблюдали толпы штатских французов. Когда мы приближались к Триумфальной арке, то я заметил, что с правой стороны от нас стоит генерал-фельдмаршал фон Рундштедт, командующий немецкими войсками во Франции, а рядом с ним Зепп Дитрих в стальной каске. Как только мы поравнялись с ними, то разом энергично повернули головы. Фон Рундштедт приветствовал наш проход взмахом своего фельдмаршальского жезла. После страшных боев в России «Лейбштандарт» снова стал силой, которая способна исполнить волю нашего фюрера.

После парада мы отправились на поле в окрестностях Парижа, где, казалось, собрались все высокопоставленные немцы во Франции: генералы ваффен СС и вермахта, адмиралы кригсмарине и командующие люфтваффе – чтобы стать свидетелями демонстрации нашей наступательной мощи.

По окончании маневров мы упаковали свою экипировку. Когда я передал телефонный аппарат Борису – раздетому по пояс и стоявшему в задней части нашего грузовика, – тот закатил глаза. Я обернулся через плечо и увидел Зеппа Дитриха в сопровождении нескольких старших офицеров. Хотя они стояли от нас слишком далеко, чтобы можно было расслышать их разговор, было ясно, что офицеры хвалят своего командира.

– Любят они нашего Зеппа, – сказал Борис, уперев руки в бока и наблюдая за группой.

– Не только они, но и все мы, – ответил я. – Он – гордость Германии. И я не знаю, удалось бы нам выжить в России без него.

– Он такой маленький по сравнению с нами, – сказал Борис. – Кто ожидал, что маленький человек может стать таким прекрасным командиром?

– Борис, – перебил я его, – но ведь и Наполеон не был великаном.

– Нет, но зато наш унтершарфюрер – гигант во всех отношениях, – засмеялся он.

О нашем забавном австрийском унтершарфюрере, развлекавшем проститутку в Париже ведром с водой, которое держалось на его члене, уже ходили легенды.

– Ну, хорошо, иногда размер действительно имеет значение, – уступил я.

Глава 13

Переброска в Нормандию

Погрузив экипировку на машины, мы отправились на запад, в одну деревушку неподалеку от Франшвиля в Нормандии. Здесь нас разместили в большой комнате над ресторанчиком небольшой гостиницы. Она располагалась рядом с рекой. Несколько дней спустя пришли хорошие вести: я был произведен в штурманы. Это был первый шаг в моей карьерной лестнице. Сам Зепп Дитрих подписал соответствующие документы в Сен-Кантем. Я тут же написал родителям и поделился с ними этой радостью.

Постоянно удрученное выражение на лице хозяина гостиницы выдавало неприязнь, которую ему доставляло наше присутствие, но, видимо втайне надеясь, что мы скоро уедем, он никогда не жаловался, а мы старались поменьше мозолить ему глаза. Вскоре нам подвезли двухъярусные кровати и шкафчики, которые мы установили у себя в комнате, чем еще более омрачили его настроение. Как и в казармах в Лихтерфельде, каждый шкафчик был предназначен для двоих, что еще раз служило подтверждением взаимного доверия, которое соблюдалось и на поле боя. Мы расставили все в комнате так, чтобы оставить свободной торцевую стену. И тогда один из наших товарищей, неплохо владевший кистью, нарисовал там огромного орла со свастикой в когтях – наподобие того, что был вышит у нас на рукавах. Эта картина вызвала неодобрительное ворчание хозяина гостиницы, ну а мы стали чувствовать себя здесь как дома.

Настроение владельца гостиницы еще больше ухудшилось, когда мы приветствовали новобранцев. Среди них были Гейнц Эллере и Гейнц Кёниг, а также Варнике и Брудер. Последнему предстояло стать нашим водителем. Это были ребята, которых мы от души хотели назвать своими товарищами: высокие и крепкие. Но был среди новобранцев один парень, который совсем не вписывался в эти стандарты.

– Ты, должно быть, не туда попал, дружок, – заметил Борис.

Новичок посмотрел на него и прищурился:

– Что ты хочешь этим сказать?

– Это ведь «Лейбштандарт», дурья голова, – сказал Борис тоном, предполагающим, что дальнейшие объяснения не нужны.

– О чем это ты? – не унимался новичок.

– Ну, хорошо, – хмыкнул Борис. – Ты – как бы это помягче выразиться? Гм. Маленький, вот!

– Зепп Дитрих не намного выше меня, – с негодованием выпалил новобранец.

– Ну, ты даешь! Едва ли стоит сравнивать себя с ним, – парировал Борис, заняв агрессивную стойку и повернув к новобранцу свой квадратный подбородок.

Не желая начинать знакомство со ссоры, я решил перейти на более дружелюбный тон:

– Как тебя зовут?

– Хойе, – неохотно ответил новичок.

Лицо Бориса, раздраженного высокомерием новобранца-коротышки, побагровело.

– Хойе… Я, кажется, что-то слышал о человеке с таким именем. Или я ошибаюсь?

– Не знаю. Но мой отец – профессор в университете Штутгарта.

– Ах да, человек со связями, – проговорил Борис, медленно качая головой.

Как только первые волнения улеглись, вновь прибывшие начали потихоньку смешиваться с остальным отделением управления ротой. Хотя большую часть дня занимали тренировки и караульная служба, утренняя поверка проводилась позже, чем обычно, иногда даже в 8:00. В хорошую погоду мы привыкли ужинать – обычно это были какие-то бутерброды – раздетыми по пояс за длинным деревянным столом для пикников. Стол располагался под большим деревом. Однажды безоблачным вечером мы обсуждали, нужно ли заполнять бланки, выданные нам ранее в тот же день. Подписание такого бланка освободило бы нас от членства в церкви, а заодно и от уплаты церковного налога – небольшой суммы, вычитаемой от нашего жалованья и поступающей на содержание церквей в Германии. Хотя я верил – и верю до сих пор – в Создателя Вселенной, я решил тогда, что деньгам все же лучше оставаться в моем собственном кармане, нежели в церковной казне, и подписал бланк заявления. А все католики в нашем подразделении отказались подписывать, решив сохранить преданность своей церкви.

Когда солнце скрылось за деревьями, растущими вдоль соседнего шоссе, тема нашей беседы перешла на девушек – тех, которых мы видели на улицах или в магазинах, но которые, как всегда, были нам недоступны. Справа от меня сидел Гейнц Эллере, а за ним – Ферч, самый симпатичный солдат в нашем подразделении, если не во всей 4-й роте.

– Говорю же тебе, – сказал Эллере, поворачиваясь к Ферчу, – они пялились прямо на меня – прямо в глаза – и, по сути, просили меня поговорить с ними.

Я взъерошил ему волосы.

– Кто бы сомневался! Это ведь наш блондин Вениамин, покоритель юных сердец!

Поскольку Гейнц Эллере был самым юным среди нас, я дал ему прозвище Вениамин – по имени самого молодого из двенадцати сыновей библейского Иосифа.

Подъехал легковой автомобиль. Мы не видели его из-за забора, который огораживал местный сад. Хлопнули две дверцы. Ленивый металлический скрип ржавых ворот, ведущих во двор, машинально привлек наше внимание. Мы насторожились. К нам, убрав руки за спину, направлялся незнакомый офицер. Его сопровождал унтерштурмфюрер из нашего батальона.

– Офицера я видел раньше, – прошептал я Гейнцу Эллерсу. – В штабе роты. Это штурмбаннфюрер из Берлина.

– А что ему от нас нужно?

Мы притихли, увидев, что двое офицеров уже решительно направляются к нам. Листья деревьев весело шелестели, обдуваемые теплым ветерком.

– Штурмбаннфюрер Линге ищет солдат себе в помощь, – объявил унтершарфюрер.

Линге одного за другим смерил нас взглядом. Поразмыслив секунду, он коротко кивнул в сторону Ферча:

– Как вас зовут?

Ферч напрягся.

– Шутце Ферч, штурмбаннфюрер!

– Выйдите из-за стола, чтобы штурмбаннфюрер Линге мог получше вас рассмотреть, – приказал унтерштурмфюрер.

Ферч, покраснев, выскочил из-за стола и промаршировал к двум офицерам.

Линге смерил Ферча с головы до ног, а потом коротко кивнул, повернулся к воротам и отправился к поджидавшему его автомобилю.

Я хлопнул Ферча по плечу.

– Ты счастливчик! Знаешь, кто это такой? – спросил я у него.

Ферч озадаченно покачал головой.

– Линге – главный камердинер Гитлера. До того как ты успеешь сказать «Bon jour», ты уже вернешься в Берлин, в рейхсканцелярию!

Несколько дней спустя Ферчу приказали собрать вещи и явиться в штаб батальона. В тот день я видел его в последний раз.

В середине августа 1942 года союзники высадили десант в Дьепе, приблизительно в 100 километрах к северу. Мы подготовились к бою и выехали из нашей уютной квартиры над рестораном. К счастью для нас, эта высадка превратилась для союзников в сущую катастрофу. Они попытались захватить плацдармы в нескольких местах вдоль побережья, но их танки завязли в прибрежной гальке. Только одному танку удалось забраться на эспланаду, а наша артиллерия потопила один из их военных кораблей. Понеся большие потери, оставшиеся в живых – главным образом канадцы – были взяты в плен частями вермахта[25]. Мы были в восторге: уже во второй раз немецкие войска легко отразили наступление противника на французское побережье.

Хотя «Лейбштандарт» не получал приказа защищать Дьеп, вскоре после этого нас отправили в соседний лагерь, который был приспособлен для приема большого количества военнопленных. Там горстка узников устроила бунт, подожгла бараки и могла вырваться на свободу, но наше вмешательство сорвало их дерзкий побег.

Когда мы возвратились в нашу квартиру над рестораном у реки, то обнаружили, что картина с орлом начисто стерта со стены – так, как будто ее не было. Конечно, мы рассердились и тут же вызвали хозяина.

– Я вовсе не хотел вас оскорбить, господа, но вы тоже войдите в мое положение, – оправдывался он, пожимая плечами и размахивая трясущимися руками.

– Давайте не будем раздувать из этого историю, – вмешался я, несколько сжалившись над французом. – Достаньте нам немного краски, и покончим с этим.